Попутчики

ГЛАВА ШЕСТАЯ

17 октября 1953 г.

Мэри Джонсон проснулась в Джорджтауне от телефонного звонка Беверли Филлипс. С первым же дребезжащим звуком ей показалось, что она снова оказалась в своей старой квартире в квартале отсюда, которую некогда делила с ещё тремя девушками. Телефон там обязательно звонил ранним утром в субботу, и на другом конце провода кто-то вечно требовал детальных описаний чьего-то пятничного свидания. — Тебе нужны подробности, — сказала Мэри, как только Беверли представилась. — Которых нет. И это было правдой. Вечер прошёл приятно, но закончился рано, а флирт в разговоре лишь слегка намечался, хотя они с Полом выпили так много, словно он был наследником винного, а не пивного дела. — Ладно, — вздохнула Беверли. — Раз уж нет никаких жутких подробностей, то второе свидание можно считать удачным. Боюсь, однако, что кое-какие жуткие подробности есть у меня. — Мальчики спалили дом? — Нет, но Скотт Маклеод отправил на костёр Джерри Баумайстера. Вышвырнул его с работы. Протирая глаза, Мэри попыталась вспомнить. Джерри Баумайстер. Отдел образовательного обмена? Да, точно. Чуть за тридцать, галстук-бабочка, изысканный юмор. — Я его едва знаю, — пояснила она. — Как и я. Но он здесь и просто не в себе. — У тебя дома? В семь тридцать утра? — Он явился почти что вместе с молочником. Кажется, бродил по улицам всю ночь. Честно скажу, мы практически не знакомы, Мэри, просто пару раз пообедали вместе в кафетерии, и у нас есть кое-что общее: развод, например. Но при этом у него две послушные дочки, не то что мои сорванцы. Подожди секунду. Мальчики! Тише! Я же сказала вам пойти на площадку! Прости, Мэри. В общем, дочки живут с ним, а бывшая жена пьёт и давно уехала к своей матери. Теперь он не знает, как прокормить себя, не говоря уже о детях. — Чем же он так взбесил Маклеода? Он ведь слишком молод для членства в Компартии, разве нет? — Здесь кое-что более личное. Мэри умолкла на мгновение, вдруг поняв, о чём именно они говорят, но будучи не в силах, как и Беверли, назвать предмет их разговора конкретным словом. — Даже с двумя детьми? — Она знала, что это глупый вопрос. — Может, потому его жена и пила. Я не знаю. И не знаю, что делать! Он в соседней комнате. Я приготовила ему три чашки кофе и две порции яичницы. Но он плачет, Мэри. Думает, что его арестуют, бога ради! — Чем я могу помочь? — Понятия не имею. Но ты же знакома с парой тех конгрессменов, которым я шесть лет печатала докладные записки. Неужели среди них нет ни одного, кто мог бы оказать хоть чуточку гуманного давления? — Ты полагаешь, Маклеод поддастся давлению? Не говоря уже о гуманном? — Знаю, знаю. Только что уволили ещё полдюжины человек, помимо Джерри, и, видит Господь, он не из тех приятных людей, ради которых кто-то станет заводить федеральное дело. Мэри, прости, я сама не понимаю, зачем позвонила. Его паника меня доканывает. Боже, а если мне самой выйти за него замуж? Он наверняка станет гораздо лучшим мужем, чем мой бывший! — Что именно у них на него есть? — Всякое по мелочи. Какие-то слухи. Ещё его видели в баре, где ему не следовало быть. Плюс что-то, о чём мы не знаем. У него нет никаких судимостей. Он просто не прошёл проверку на детекторе лжи. Мэри уставилась на термометр за окном и молчала примерно минуту. — Беверли, дай мне свой номер. Я перезвоню тебе чуть позже. Она одевалась на работу, взбудораженная новостями от Беверли, и почти тосковала по утренней субботней суматохе в квартире на улице Кью, когда порой, продираясь сквозь нейлоновые лианы чулок, свисающих с перекладины для душевой занавески, выясняла, что одна из соседок без спросу ушла с её зонтиком. Выйдя из дома, Мэри пешком прошла через Джорджтаун, минуя антикварные лавки и маленькие ресторанчики. Она думала, что понимает, почему этот район вызывал всеобщее презрение, как обиталище «богачей, коммунистов и извращенцев», хотя прямо сейчас половина местных вдовствующих дам и престарелых сторонников «Нового курса» всё ещё беззаботно спала. Скоро они проснутся и выйдут из своих домов, чтобы купить продукты или прогуляться вдоль канала, и будут нервничать из-за слухов о ядерной бомбе не больше и не меньше, чем и все остальные граждане Америки. Её мысли вернулись к Скотту Маклеоду и главной загадке: раз уж Госдепартамент столь неэффективен, то почему все так о нём беспокоятся? Если люди налаживают дипломатические контакты, то какой вред в том, что они делают это ухоженными, нежными руками? И почему половина организации должна работать сверхурочно, помогая от них избавиться? Субботний рабочий день в правительственных учреждениях перестал быть нужным ещё до войны; его восстановили во время её и снова отменили после. Но теперь госслужащие опять работают по субботам, по крайней мере, некоторые из них, а всё из-за особого рвения, приведшего к дефициту кадров. Мистер Мортон, этот яркий пример интернационализма, сам в бюро не приехал, но ожидал от остальных сотрудников появления, пусть даже слабо контролируемого графиком выходного дня. Если повезёт, бедняжка Беверли сможет и дальше заниматься Джерри Баумайтером, и никто на работе о ней не заскучает. В Фогги-Боттом Мэри прошла мимо здания Уотергейта, похожего на облупившуюся ракушку, и пряничных негритянских хижин, которые кое-кто из сотрудников Госдепартамента начал скупать и прихорашивать. Она продолжала путь мимо складов и газового завода, спустилась к старой обсерватории с её закрытым куполом, и, наконец, вошла в бетонную коробку Госдепартамента. Здание было построено десять лет назад для Военного министерства, которое слишком разрослось ещё до того, как успело туда переехать. Из Пентагона на другом берегу реки Министерство обороны, завуалированно и громоздко, с радостью уступило это место Госдепартаменту. С тех пор сменилось три премьер-министра, но это не означало, что она, Мэри Джонсон, будет вечно торчать в навощённых коридорах, по которым теперь стучали её низкие каблуки. Переступая порог бюро, она сняла шарф и услышала доносящийся из глубины мощный баритон, исполняющий «Суррей с бахромой на вершине»[1]. Фуллер, который иногда не мог дотерпеть до конца рабочего четверга, явился сюда рано утром в субботу. Мэри вставила листок бумаги в пишущую машинку и пялилась на него, пока не услышала, как мисс Лайтфут кокетливо подпевает Фуллеру. Эта пустоголовая корова, которая так любила заявлять о себе «я не дура»! Должно быть, она живёт на улице Вай, подумала Мэри, или в каком-нибудь старомодном пансионе. Вряд ли хоть одна соседка по комнате вынесла бы то количество жалоб, которые мисс Лайтфут так любила изливать всем подряд здесь, на работе, словно это был дождь из золотых монет. Она, вероятно, воображала, что демонстрирует остроумие и здравый смысл, сокрушаясь о бесполезности образования Мэри и «ужасной несправедливости» того, что Беверли Филлипс помогла своему мужу закончить юридический факультет, а потом «прискорбно оказалась» там же, где и сама мисс Лайтфут. Но Мэри также злилась — ещё сильнее, чем когда-либо — на Фуллера. Знал ли он о Джерри Баумайстере? Впрочем, он пел бы столь же вдохновенно, даже если бы знал. — Желаете отправить это обоим сенаторам от Пенсильвании или только одному? — прочирикала мисс Лайтфут, чья шляпка мельтешила в дверях кабинета Фуллера. Мэри догадалась, что они вдвоём работают над очередным призывом к голосованию против поправки Брикера, которая радикально ограничит возможности президента заключать договоры с иностранными державами. Должно быть, любовь превыше политики, подумала Мэри; она не могла представить, чтобы мисс Лайтфут лично не поддерживала поправку, это ненаглядное детище консерваторов. — О, да, — сказал Фуллер. — Чем больше, тем веселее, мисс Лайтфут. Вернусь через секундочку. Он вышел из кабинета и вздрогнул, увидев Мэри, продолжавшую пялиться на свою пишущую машинку. — Наслаждаешься её обществом? — ехидно прошипела она. Фуллер присел на край её стола. А ты как думаешь? — казалось, говорило выражение его лица. Мэри хранила молчание. — Похоже, мы установим рекорд офисной производительности для субботнего утра, — бодро заметил он. — Все мы, кроме тебя. Для чего этот лист? — Он постучал по корпусу пишущей машинки. — Моё заявление об увольнении. Почти до слёз расстроенная Мэри поднялась со стула. Фуллер последовал за ней в коридор. — Ты слишком погрязла в ностальгии по Ачесону, — сказал он. — Перестань строить из себя тупого красавчика! — Она многозначительно помолчала, чтобы он убедился, что это оскорбление, а не флирт. — Меня только что осенило, — тут же добавила она, — ты ведь практически мой начальник. Уволь меня, и я вернусь в ряды безработной молодёжи. Фуллер промолчал. — Ты в курсе, что уволили Джерри Баумайстера? — Я даже не знаю, кто он такой. — Он работает, точнее — работал, в отделе образовательного обмена. — И в чём его проблема? Он красный или лавандовый[2]? На миг Мэри была бы рада бросить Фуллера на растерзание Маклеоду. — Лавандовый, — заставила она себя ответить. Он снова промолчал. Казалось, он рылся в недрах памяти, пытаясь вспомнить, не был ли Джерри Баумайстер одним из местных «летних холостяков» — тех, что заигрывали с мужчинами, пока их собственные жёны находились в Мэне. — Фуллер, — произнесла Мэри как можно спокойнее, — это неправильно. — Твоё увольнение? — Этот поступок принёс бы мне удовлетворение. Она видела, что он не желает быть втянутым во всё это, и знала, что ей следует уйти. Но злость не позволяла ей так быстро сдаться. — Что-то не вижу мешков у тебя под глазами, — заметила она. — Полагаю, вчера ты лёг не поздно. Фуллер пожал плечами. — Умеренно. — Да? И когда же ты уснул? — Когда смотрел в счастливые ирландские глаза, — ответил он и скрылся в коридоре. Может, он её всё же уволит. Как только он пропал из виду, Мэри взяла себя в руки и вернулась к работе. Мисс Лайтфут напевала «Люди скажут, что мы влюблены»[3].

—

— Мы все пришли сюда в субботу, поскольку возникла чрезвычайная ситуация, — проинформировал Рой Кон собравшихся в комнате 29 зала Федерации в Нью-Йорке. — В показаниях обнаружено прямое противоречие, которое мы обязаны разрешить. Срочность ситуации состояла в определении того, действительно ли мистер Джозеф Левицкий при аресте Юлиуса Розенберга в 1950 году сказал: «Но по благодати Божьей я иду туда». Согласно утверждению Леонарда Будена, адвоката Левицкого, этот факт был в лучшем случае спорным. Буден заявил, что дал указание своему клиенту, который десять лет назад служил в армейском корпусе связи Форта Монмут, ссылаться на Пятую поправку к Конституции США во всех вопросах, касающихся Розенберга и Карла Гринблума — того самого человека, который лгал и рыдал перед комитетом накануне днём. Когда сенатор Маккарти, «во имя справедливости по отношению к свидетелю», сообщил Левицкому, что ему будет предъявлено обвинение в неуважении к суду, Буден спросил, присутствуют ли в зале заседаний другие члены комитета, кроме председателя. — Нет, — ответил Маккарти. — Здесь есть административный помощник сенатора Дирксена, мистер Рейнвилл, и помощник сенатора Поттера, Роберт Джонс. Остаток утра Джонс радовался тому, что его имя названо для протокола самим председателем. Помимо этого он главным образом сосредоточился на новом уровне напряжённости между Коном и Джоном Адамсом, военным адвокатом, присутствовавшим здесь в интересах армии и наблюдавшим за ходом слушаний. До сих пор Адамс подчёркивал отсутствие каких-либо проблем между Пентагоном и Маккарти, но теперь, когда заседание перенесли на понедельник, Джонс заметил ледяные взгляды, которыми тот обменивался с Коном. Сам председатель, как правило, игнорировал Адамса, но при этом казался необъяснимо почтительным и даже испуганным по отношению к Кону. Прежде чем задать вопрос Левицкому, сенатор чуть ли не ожидал его разрешения. Времени на разгадывание этой головоломки у Джонса не оставалось: он вдруг с удивлением обнаружил, что Маккарти направляется к нему. — Билл! — воскликнул председатель, хлопнув его по плечу. — Почему бы тебе не пообедать с нами всеми в «Гаснерс»? В конце концов, мы не знаем, как долго Дэйв здесь пробудет. Поговаривали, что уход Г. Дэвида Шайна в армию в качестве консультанта от комитета — неминуем. Радость Джонса от приглашения перевесила разочарование от того, что Маккарти забыл, что он Боб, а не Билл. Он понадеялся, что ему ещё выпадет возможность прояснить этот вопрос за обедом, и данная перспектива стала гораздо радужнее, когда он занял место рядом с председателем, Адамс устроился напротив, а Шайн и Кон — на другом конце стола. — Сенатор, вы слышали, что Элеонора сказала вчера вечером в Коннектикуте? — спросил Джонс, пока официант расставлял бокалы. — Она заявила Лиге женщин-избирательниц, что Рой и Дэйв представляют для страны угрозу большую, чем Хисс. Маккарти, усмехнувшись, выглядел довольным. Джонс посмотрел на другой конец стола и отметил, что Кон, увлечённо глазеющий на Шайна, ничего не слышал. — Знаешь, — сказал Маккарти, хватая у подошедшего официанта коктейль «Манхэттен», — Пентагону не помешали бы такие ребята, как ты, Билл, — а затем, с некоторым смущением сенатор добавил, чтобы не обидеть Адамса: — Я не имел в виду, что ты им не подходишь, Джон. Адамс, суетливо делавший заказ по меню, одарил его слабой улыбкой, давая понять, что не почувствовал себя задетым. Но потом он перевёл взгляд в сторону Кона и Шайна, и Маккарти, похоже, слегка огорчился. — Итак, — провозгласил Кон, заметив внимание Адамса, — меня пустят туда во вторник? Комитет сообщил министру армии Роберту Стивенсу, начальнику Адамса, что планирует выездную экскурсию для ознакомления с работой радара в Форте Монмут. — Пока неясно, — ответил Адамс. — По мнению Стивенса, это будет зависеть от тамошнего командира. — Коммунисты почему-то легко попадают внутрь! — воскликнул Кон, бросая салфетку в тарелку. — Целые их шайки могут работать там годами! Но не я! — Рой, — ровным голосом позвал его Маккарти, — успокойся. — Я не желаю успокаиваться! Мы слышим только отговорки и видим одни препятствия, тогда как нам обещали сотрудничество. Адамс покрошил в суп несколько крекеров. — Мы были весьма уступчивы и продолжим… — Чушь собачья, Джон, — сказал Кон, а затем взглянул на Шайна и вспомнил, что семья наследника гостиничной сети не поощряет ругань. — Чепуха! Больше всего мне хочется знать, что случится через две недели, когда Дэйв будет призван. Адам съел ложку супа из моллюсков. — Мистер Стивенс постарается подыскать что-нибудь достойное его талантов. Шайн, привлекательный блондин, казался в меру заинтригованным тем, как мало нужно, чтобы взбудоражить Роя. — Дэйв необходим для работы этого комитета, — настаивал Кон. — Его экспертные знания… Будучи в курсе, что хвалёные экспертные знания Шайна продемонстрированы главным образом в брошюре его авторства, посвящённой историческому вероломству коммунизма — содержащей кучу ошибок монографии, которая, подобно Библии Гедеона[4], попала во все гостиничные номера его семьи, — Адамс тихо повторил Кону, что министр Стивенс посмотрит, что можно сделать. — Таков твой ответ на всё — не важно, разрешения это или коммунисты, или кухонная полиция[5]! Дэйв не будет бездарно тратить себя на каких-то чёртовых деревенщин в казармах! Шайн положил руку на плечо Кона. — Рой, хватит. Всё в порядке. — Нет, не в порядке. Вполголоса он перечислил Шайну все услуги, которые его семья оказала Адамсу за последние пару недель здесь, в Нью-Йорке: бесплатные номера в отелях, театральные билеты в подарок. Затем, снова подняв голос, он выпалил для всех присутствующих статистику по количеству угроз безопасности и числу коммунистических приспешников в Форте Монмут. Маккарти нервно улыбался Джонсу, словно отец семейства, пытавшийся убедить гостя, что сидевший на другом конце стола ребёнок — вполне нормальный. — Расскажи о себе, — попросил он и подал знак Адамсу, продолжавшему методично хлебать суп, что тот может присоединиться к их беседе, а не к Рою. Вкратце рассказывая историю своей жизни — от рождения в Биддефорде, Мэн, до учёбы в Бейтс-колледже и службы в армии во время войны — Джонс вежливо пояснил, что он Боб, а не Билл. Перейдя к недавнему прошлому, он уточнил: — До Поттера я работал на сенатора Брюстера. Маккарти кивнул, припоминая своего отставного коллегу-республиканца из Мэна. — Лучше уж этот мешок с костями, чем то, что у них сейчас. Настала очередь Джонса рассмеяться над презрительным высказыванием о сенаторе Маргарет Чейз-Смит[6] и её знаменитой нынче «декларации совести», направленной против председателя. — Сэр, она не могла найти свои панталоны, не говоря уже о совести. Или коммунистах. Маккарти одобрительно хлопнул по скатерти, а затем жестом попросил ещё один «Манхэттен». Он почти ничего не ел. — И каково это — работать на Чарли? — поинтересовался он у Джонса. После секундного колебания тот ответил: — О, он отличный парень, — и, сообразив, что говорить-то больше не о чем, Джонс отважно сменил тему. — Сэр, не могли бы вы рассказать, как планируете разобраться с Левицким на открытом слушании? Маккарти, который всегда действовал с той или иной долей импровизации, явно не задумывался над этим вопросом. — Есть какие-нибудь идеи? — поинтересовался он. — Да, — ответил Джонс, воспользовавшись случаем. — Вам нужно слить прессе то, что он сказал о Розенберге. Ту часть, где он непосредственно лжёт. — Вообще-то, — вклинился Адам, разрезая кусок рыбы, — сам Левицкий этого не говорил. Маккарти взмахнул рукой, предлагая Джонсу продолжать, что тот сразу и сделал. — Разве это важно? Гринблум утверждает, что он это сказал. А сейчас его слово более значимо, чем заявление какого-то коммуниста, ратующего за Пятую поправку. Если мы хотим поддержки общественности, то пусть люди думают, будто Розенберг даже из могилы всё ещё влияет на ситуацию. Это напугает их гораздо сильнее, чем очередной педик в Госдепартаменте. Или под номером один в списке демократической партии. Маккарти помахал пустой вилкой, чтобы привлечь внимание на другом конце стола, словно наконец-то нашёл тему, вокруг которой мог объединить семью. — Рой, — позвал он, — как думаешь, у федерального здания ещё остались какие-нибудь репортёры? В голове Джонса крутилось множество мыслей. Если он докажет свою полезность, то сможет сбросить этого пьяного лепрекона Макинтайра со своих плеч. А возможно даже — переберётся из офиса Поттера к самому председателю.

—

За пятнадцать минут до начала субботней послеполуденной исповеди Тим сел на скамью у входа в церковь Святого Петра. Рядом он увидел двух женщин, пришедших на причастие пораньше: пожилую даму, вероятно, жаждущую нормально поговорить хоть раз за целую неделю, и симпатичную девушку своего возраста, которая наверняка надеялась справиться поскорее, чтобы успеть подготовиться к свиданию. С того момента, как Тим дошёл до перекрёстка Второй улицы с улицей Си, остановившись перед церковными вратами, он знал, что в исповедальню ему не попасть. Жёлтая кирпичная башня и парапеты храма казались декорациями из папье-маше к какой-то из солнечных итальянских комедий Шекспира, тогда как здесь, внутри, красно-зелёный узор, повторяющийся от одного витража к другому, напоминал рождественскую обёрточную бумагу, ту самую, расходы на которую вечно вызывали неодобрительное кудахтанье бабушки Гаффни, когда она передавала через обеденный стол свои собственные ежегодные подарки дочерям и сыну — ничем не обёрнутые блоки сигарет. Даже простые ионические колонны в церкви Святого Петра, так отличавшиеся от мрамора с кровавыми потёками в церкви Святого Матфея, словно ждали появления на них Килроя[7] или детских рисунков мелками. Тим мог молиться, но не исповедоваться. Он пришёл сюда, чтобы заключить сепаратный мир, как делали русские — он видел упоминание об этом в биографии Лоджа — во время Первой мировой войны. Поднявшись со скамьи, он направился в маленькую часовню с алтарём, посвящённым Пресвятой Деве Марии. Тим всю жизнь прятался за её юбкой, и поэтому, преклонив колени перед стойкой с высокими синими свечами, был уверен, что Она поймёт его затруднение. Возможно, она не являлась частью Троицы, но неофициальное положение слышимой Богом заступницы всегда делало её кем-то вроде миссис Рузвельт — той, к кому следовало идти в первую очередь. В Балтиморском катехизисе, источнике всех знаний Тима о распростёртом сверху мире, Троица изображалась в виде трилистника — самой близкой визуальной аналогии для ирландского священника, написавшего этот текст. Но что, если добавить ещё один листок с помощью ловкой прививки, как делали в его детстве после тщетных поисков четырёхлистного клевера на маленьком клочке травы возле площадки для игр у церкви Святого Креста? Тим не собирался боготворить Хоукинса Фуллера, но почему любовь к нему не могла быть связана с той любовью, которую он уже питал к истинной Троице? Разве он не был всегда, по сути, душой и телом влюблён в Христа, чей тёмный, окружённый ореолом образ на каждом календаре и в каждой классной комнате сиял прекраснее любого человека, ступающего по земле Божьей? Разве отец Макгуайр не обещал на первых страницах катехизиса нечто вроде божественного романа? Бог очень, очень добр к тебе. Он думает о тебе больше, чем о чём-либо ещё в этом мире. Тебя одного зовёт Он жить с Ним вечно на небесах. Когда Хоукинс снял с Тима рубашку и увидел под ней скапулярий[8], он как будто не удивился, даже удержался от шуток. Он молча повесил его на столбик в изголовье кровати, и когда ночью Тим мельком видел его там, оберег не казался неуместным и менее защищающим, чем если бы был накинут на его узкие грудь и спину. Сколько смертных грехов он взял на душу прошлой ночью? Был ли каждый совершённый ими акт самостоятельным прегрешением, или все три часа, проведённые вместе, — до того момента, как Хоукинс ушёл, ещё немного поболтав и взъерошив ему на прощанье волосы, но не поцеловав, — являлись единым проступком? Впрочем, это было неважно, потому что в любом случае он, Тимоти Патрик Лафлин, был мёртв. Смертный грех, как говорилось в катехизисе, убивает благодатную жизнь в наших душах. Вот почему таинство покаяния называется таинством мёртвых. Невозможно покаяться без исповеди, как невозможно исповедаться без полного раскаяния — а раскаяния Тим не чувствовал. К своему удивлению, он и не хотел его чувствовать, как бы хорошо ни усвоил когда-то иллюстрацию отца Макгуайра по этому вопросу. Елизавета говорит: Любой, кто совершит хотя бы один смертный грех, причинит больше вреда, чем сотни и сотни землетрясений. Она права. Теперь, когда эти слова вспоминались Тиму, он представлял, как земля под 38й параллелью[9] разверзлась и поглотила тысячу американских солдат. Благословите меня, Отче, ибо я согрешил… Оттого, что он не смог произнести этих слов днём, его сердце трепетало от страха по ночам. Если я умру прежде, чем проснусь… Сможет ли он прожить без благодати хоть немного — лишённый её, словно пустая чёрная бутылка из-под молока, изображённая в катехизисе хранилищем души, совершившей смертный или первородный грех? Нет. И он не мог поступить подобно Святому Августину, моля об очищении лишь на сейчас, ведь правда — а Бог любит правду — заключалась в том, что Тимоти Лафлин ещё никогда не чувствовал себя настолько чистым, как прошлой ночью.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] «Суррей с бахромой на вершине» (The Surrey with the Fringe on Top) — мелодия из мюзикла Роджерса и Хаммерстайна «Оклахома!» 1943 г. Произведение было записано в 1952 году джазовым пианистом Ахмадом Джамалом, что, вероятно, побудило и других джазовых музыкантов исполнять его. [2] Лавандовыми парнями с лёгкой руки сенатора Эверетта Дирксена начали называть гомосексуальных мужчин. В частности, в 1952 году, после победы республиканцев на выборах, Дирксен заявил, что теперь «лавандовые парни» будут отстранены от работы в Госдепартаменте. [3] «Люди скажут, что мы влюблены» (People Will Say We’re in Love) — ещё одна мелодия из мюзикла Роджерса и Хаммерстайна «Оклахома!» В этой песне влюблённые предостерегают друг друга от необдуманных поступков, чтобы люди не истолковали их намерения превратно. Ни один из них не хочет признаться другому в своих истинных чувствах. [4] Библия Гедеона — бесплатные экземпляры Библии, распространяемые организацией «Гедеоновы братья» более чем на 94 языках в 194 странах мира, в основном через комнаты в гостиницах и общежитиях. Для этого организация берёт традиционный перевод той страны, в которой осуществляют миссию, и издаёт его многотысячными тиражами. [5] Кухонная полиция — сленговое название службы в столовой в армии США. [6] Маргарет Чейз-Смит — американская политическая деятельница. В январе 1949 г она стала первой женщиной в истории Конгресса, которая была выбрана в обе палаты. Выступала против политики маккартизма, является автором знаменитой речи «Декларация совести», осуждающей методы сенатора Маккарти. [7] Здесь был Килрой — рисунок-граффити, пользовавшийся огромной популярностью в англоязычных странах Запада в период с начала 1940-х по конец 1950-х гг и ставший частью массовой культуры того времени. После 1945 г Килрой обрёл огромную популярность в первую очередь в США, где его изображение имеется на мемориале Второй мировой войны в Вашингтоне, и в Австралии, где его массово рисовали на улицах школьники послевоенного поколения. [8] Скапулярий — специальный предмет, который некоторые католики носят по обету. Этот вид скапулярия представляет собой два прямоугольных куска материи или иного материала, на которые нанесены религиозные изображения или тексты, скреплённые между собой шнурами. Носится малый скапулярий на теле под одеждой таким образом, что один образ находится на спине, а другой — на груди. [9] 38-я параллель — неофициальное название границы между Северной и Южной Кореей в 1945—1953 годах, проходившей в точности по 38-й параллели северной широты, а также — современной демаркационной линии, проходящей в окрестности этой параллели.