Попутчики

ГЛАВА ПЯТАЯ

16 октября 1953 г.

Как сообщили сегодня по радио, сенатор Кеннеди призвал к «разработке стратегических военно-воздушных сил, обладающих достаточными возможностями ответного удара, чтобы угрожать потенциальному агрессору разрушением и уничтожением». Но сколь бы сильными ни были его слова, они не могли сравняться с заявлением Маккарти, только что сделанным в Нью-Йорке и сочтённым достойным публикации — о том, что один из его свидетелей в Форте Монмут разрыдался и признался во лжи. По словам диктора, сенатор выбежал со слушания в зале Федерации, поговорил с журналистами и поспешил обратно, чтобы всё же услышать от свидетеля обещанную правду. Проведя в офисе сенатора Поттера целую неделю, Тим привык к фоновому бормотанию радио. Слушания в Форте Монмут производили столько новостей — секреты из лабораторий, якобы отправленные в Восточную Германию; связи предполагаемых шпионов с ныне покойным Юлиусом Розенбергом — что можно было подумать, будто эти заседания проводятся публично, хотя в действительности все новости исходили непосредственно от самого Маккарти, по малейшему поводу выбегавшего к микрофонам, установленным снаружи закрытых дверей комитета. Казалось, что сенатор исполнился решимости оправдать срочность, с которой в прошлое воскресенье прервал свой медовый месяц. Сейчас он был единственным сенатором на закрытом заседании в Нью-Йорке, хотя там же находились и несколько других сотрудников, включая мистера Джонса, представляющего сенатора Поттера. Так и не выяснив точно, какую конкретно должность занимал Джонс, Тим в итоге решил, что это не имеет значения. На практике человеком, который всех, включая Поттера, держал при деле, была мисс Кук, одинокая женщина, проживающая в отеле «Континенталь». Утром она поручила Тиму ответить на письма избирателей, теперь же он писал речь о проблемах в рыболовецкой отрасли, которую сенатор должен был произнести во время очередной поездки в свой родной штат. Как раз только что он посмотрел в энциклопедии, что такое «морская минога». Сотрудников поощряли слушать дебаты в зале заседаний с галерей так часто, как им того хотелось. Ходившая в обществе легенда о Поттере — названая Томми Макинтайром «домашним журналом инвалида» — включала историю о том, как, заново учась ходить в больнице Уолтера Рида, Поттер попросил разрешения посетить Белый дом и Сенат, чтобы понаблюдать за повседневной жизнью этих двух учреждений, где и начал работать спустя некоторое время. На этой неделе в зале заседаний было мало активности: дебаты сменились напряжёнными закулисными совещаниями. С тех пор как мэр Кливленда, демократ, был назначен на место покойного сенатора Тафта, стало не совсем ясно, какая из партий находится у руля. На данный момент в Сенате было сорок восемь демократов и сорок семь республиканцев, но благодаря сенатору Морсу (независимому сенатору, пообещавшему объединиться с республиканцами) и вице-президенту Никсону, который мог дать перевес одной из сторон, партия Айка имела все шансы сохранить — хотя и с трудом — и свои министерские посты, и повестку дня. — Нашим ребяткам стоит чуток поупражняться и есть поменьше картошки, — заявил Томми пару дней назад, прохаживаясь по офису. — Всего один сколь-нибудь серьёзный инфаркт, и нам всем придётся заказывать новые канцтовары. Тим очень старался не ронять крошки от сахарного печенья миссис Поттер на черновик будущей речи. Все придерживались мнения, что жена сенатора, которая частенько пекла печенье для его сотрудников на кухне своей квартиры в Арлингтоне, арендной стоимостью 90 долларов в месяц, была женщиной добросердечной, хотя и легкомысленной. Особое участие Лоррейн Поттер в легенде о потере её супругом конечностей заключалось в том, что в тот самый момент, когда Поттер наступил на мину во Франции, она якобы вскочила с кровати, а её собственные ноги на несколько мгновений словно одеревенели. По крайней мере, она в этом клялась. До сих пор ничто из того, над чем работал Тим, не могло сравниться по важности с небольшой тирадой, написанной во время собеседования, и которую, насколько он мог судить, сенатор Поттер так и не произнёс. Та короткая речь теперь лежала в папке вместе с изначальным призывом Эдлая Стивенсона к пакту о ненападении, последующими возражениями Ноуланда и реакциями ряда других деятелей. Сам Уинстон Черчилль заявил, что не видит в этой идее ничего особо плохого — хотя Тим подумал, что таким сомнительным способом он мог намекать на её неуместность. — Бич Эдлая! — воскликнул внезапно появившийся в комнате Томми Макинтайр, хихикая и пофыркивая. Его приход обрадовал Тима, который ни с кем не разговаривал вот уже целых полтора часа. — Принёс вам известия из Нью-Йоркского зала Федерации. — Вы имеете в виду заплакавшего свидетеля? — Нет, — ответил Томми, улыбаясь ещё шире. — Не настолько новые. — Он швырнул на стол Тима толстую пачку машинописных страниц. — Расшифровка за прошлый четверг. Листайте туда, где загнутые уголки, мистер Лафлин.       МИСТЕР КОН: Вам сообщили о каких-либо обвинениях, выдвинутых против мистера Яминса?       МИСТЕР КОРВИН (свидетель): Нет, сэр.       МИСТЕР КОН: Был ли он особенно дружелюбен с мистером Колеманом?       МИСТЕР КОРВИН (свидетель): Ну, я бы сказал, что они были дружелюбны друг с другом. Однако не думаю, что у них было много социальных взаимодействий.       МИСТЕР ДЖОНС: Тогда в чём проявлялось это дружелюбие?       МИСТЕР КОРВИН (свидетель): Ну, они работали вместе. Это были товарищеские отношения.       МИСТЕР ДЖОНС: Товарищеские — больше в научном контексте, чем в социальном?       МИСТЕР КОРВИН (свидетель): Я бы так сказал, да, сэр.       МИСТЕР ШАЙН: Мистер Корвин, вы жили с мистером Колеманом, не так ли? Тим отвёл глаза, обеспокоенный тем, куда этот диалог (о товарищеских отношениях) мог завести. Но Томми, казалось, был увлечён другими мыслями и просто взревел от ироничного восторга. — Джонс, Кон и Шайн. Словно трое детишек, играющих в детективов в игрушечном домике! Наш мальчик Рой даже время от времени называет Шайна «господин председатель»! Как думаешь, не стоит ли взрослым немного присмотреть за ними? В той комнате нет ни одного Солона[1]. И посмотри сюда, — добавил Томми, открывая титульный лист и обводя «Роберт Джонс, административный помощник сенатора Поттера». За свой недоумённый взгляд Тим заработал игривый шлепок бумагами. — «Административный помощник» моей тёти Фанни, — провозгласил Томми. — Он же чёртов аналитик, почти на такой же низкой ступени в этой иерархии, что и ты, прости меня, мистер Тимоти. — У него будут проблемы? — спросил Тим. — Я имею в виду мистера Джонса. — Всему своё время, всему своё время. Почему бы тебе не взять эти бумаги и не положить на его стол, дружок? И оставь загнутую страницу открытой. Затем Макинтайр быстро ушёл, несомненно, возвращаясь к своим секретным махинациям вокруг нового республиканского меньшинства в большинстве. Тим прошёл в соседнюю комнату и положил документы на стол мистера Джонса. По заметкам на промокашке он понял, что Джонс тоже собирает статистику по морским миногам. Но это было ещё не всё. Сам стол, даже без сидевшего за ним хозяина, выглядел довольно любопытным местом. Внимание Тима привлекла вырезка из «Стар» за прошлую среду — небольшая, сдержанная статья о двадцатипятилетнем студенте-теологе, осуждённом за домогательство к полицейскому под прикрытием на площади Лафайет. Такая история вообще не попала бы в газету, не будь студент сыном сенатора Лестера Ханта, демократа от Вайоминга. Вырезка заставила Тима осознать собственную наивную глупость. Он так и видел себя в роли несчастного студента-теолога, а Хоукинса Фуллера — на месте офицера окружной полиции Джона А. Констанцо. Уже несколько дней он мучился, представляя отвращение, которое Фуллер, должно быть, испытывал к нему с тех пор, как получил сентиментальный подарок в виде книги с неосторожной надписью, разоблачающей Тимоти Лафлина, совершенно превратно понявшего дружескую беседу на Дюпон-Сёркл. И, что ещё хуже, составившего абсолютно неверное впечатление о самом Хоукинсе Фуллере, нормальном человеке, чья братская, любезная услуга — простой совет по поиску работы — была перекручена в разуме получателя в омерзительную попытку добиться услуг совсем иного рода. Каждую ночь Тим не мог избавиться от тоски по Фуллеру и дурацкой, немеркнущей надежды, что тот всё же пришлёт ему вежливую записку, когда, быть может, дочитает биографию Лоджа. Он также не мог перестать бояться, что книгу просто выбросили вместе с теми жалкими секундами скромного внимания, которое Фуллер уделил худому маленькому извращенцу на скамейке в парке. Было без двадцати пяти пять. Тим переборол искушение в сотый раз насладиться фантазией о том, как выглядит Хоукинс Фуллер, сидя за своим столом на фоне чистых аквамариновых стен Госдепартамента. Вместо этого он окинул взглядом стол Джонса в последний раз и не удержался: взял верхнее письмо из ожидающей рассмотрения стопки. Оно было напечатано неаккуратно, но причиной этому казалась искренность, а не небрежность.             китайский доктор пригрозил забрать меня в в больницу из-за обмороженных ног. Из моих больших пальцев торчали кости, а кожа вокруг была как будто гнилая. Я знал, что 90 или 95 процентов людей, попавших в больницу, так и не вернулись, поэтому, когда врач вышел из комнаты на пять минут, я отколупал оба больших пальца ногтями (у нас всех ногти были длинными и грязными) и отбросил подальше, чтобы их не заметили. Китайский врач вернулся и сказал «ложись в больницу», а я сказал «незачем, мои ноги в порядке», а он сказал «дай посмотреть». Он взглянул и увидел, что кости были отломаны и ноги уже не выглядели такими гнилыми, поэтому сказал «окей» и вышел за дверь, и больше ни разу меня не беспокоил. Я знал, что если попаду в больницу, то никогда оттуда не выберусь. Это письмо сержанта Уэнделла Треффери, недавно репатриированного из Кореи в военный госпиталь в Уолтоне, Массачусетс, скорее всего, предназначалось для слушаний по делу Поттера о военных преступлениях. Второе письмо в этой же стопке было от старшего сержанта Джорджа Дж. Матты, описывавшего неглубокие могилы, вырытые для американских военнопленных в Корее и увиденные им лично:             мы пришли в следующий раз, и дождь смыл землю, и там не осталось ничего, кроме костей. Мы вернулись назад и стали говорить об этом, о людях, что раскапывали могилы и забирали оттуда одежду. Они пытались убедить нас, что во всём виноваты собаки. (Должно быть, у них очень умные собаки, которые могли раскапывать могилы и снимать с людей одежду). Полагаю, это называется «промывание мозгов», но, извините меня, если я скажу, что, по-моему, это была чушь собачья, типичная для этих чудовищ. Тим сказал себе, что он здесь именно поэтому. Коммунизм и борьба с ним были важнее показной славы Джонса или даже Маккарти, важнее его собственной влюблённости в красивую иллюзию, теперь, должно быть, его презирающую. Он задержался у стола Джонса, читая одно за другим письма из разных больниц. Он думал об отце Бине и миссионерах, с глубоким чувством вины недоумевая, почему его собственные ноги не должны мёрзнуть и кровоточить в снегах Азии.

—

— О шляпке и сказать нечего, — заявила Беверли Филлипс. — Она похожа на перевёрнутую лампочку, тебе не кажется? А вот костюмчик симпатичный. Мэри пристально изучала длину подола. — Юбка всё равно короче моих, почти уверена в этом. Пару недель назад я подшила последнюю из своих старых юбок и не собираюсь доставать машинку снова. — Ах, для вечеринки с Фуллером, да? — Беверли притворно вздохнула и многозначительно улыбнулась. — Некоторые из нас всего лишь пылинки в ногах этого идола[2]. — Господи, Беверли, — рассмеялась Мэри. — Прости, я заговорила, как мисс Лайтфут, боже упаси. Это не моё дело, дорогуша. И также извини, что притащила тебя сюда. Этим утром Беверли спросила Мэри, не хочет ли та получить один из двух бесплатных билетов на вечерний показ мод в гостинице «Мэйфлауэр». В течение последнего проведённого здесь часа они вдвоём прикончили тарелку сэндвичей и выпили по два коктейля. — Согласна на что угодно, если бесплатно, — сказала Беверли. — Я всё ещё «Хелен Холден, девушка на госслужбе»[3]. Видя, что Мэри не опознала старый радиосериал и его отважную, бережливую героиню, Беверли вздохнула. — Ты слишком юна, чтобы помнить. А я уже слишком стара для этой роли. Беверли Филлипс было почти сорок. Несколько лет назад она развелась и теперь сама воспитывала двоих сыновей, которым скоро нужно будет приготовить ужин в квартире на Френдшип-Хайтс. Последняя пара моделей продефилировала по импровизированному подиуму. — Ты видела утреннюю статью Перл Месты[4]? — спросила Мэри. Самая известная в городе политическая ведущая в данный момент находилась в России и писала статьи для «Вашингтон Пост» о советских женщинах. — Обо всех этих мужеподобных девчонках в строительных касках, восстанавливающих Сталинград? — уточнила Беверли. — Она говорит, что даже самые дорогие наряды выглядят рваньём по сравнению с тем, что можно купить там за пять долларов. — Да уж. А то платье, что мелькнуло мимо меня минуту назад, стоит сорок пять баксов, и я не настолько капиталистка, чтобы платить за подобное. — Ты уверена, что не хочешь присоединиться к нам? — спросила Мэри. Согласившись посетить показ, она позвонила своему ухажёру и договорилась встретиться с ним здесь же, в «Мэйфлауэр». — Не глупи, — поморщилась Беверли. — Я-то не против побыть третьей лишней, но если вскоре не пойду домой, то мальчики наверняка устроят пожар. Так куда же он тебя поведёт? — Наверное, поужинаем здесь. Потом, может, сходим в кино, хотя афиша «Отныне и во веки веков»[5] его немного пугает. — Да он застенчивый? Мне это нравится. Честно говоря, предпочла бы такого самому Берту Ланкастеру. И кто же этот милый парень? — Его зовут Пол Хильдебранд, а его семья владеет одной из пивоварен вдоль реки. — А что же произошло с молодым доктором Мэлоном? — Слишком медленно «оперировал», на мой вкус. — И как ты познакомилась с пивоваром? — Это было неловко. Милли Бриссон — секретарь конгрессмена, который дал мне первую работу, друга моего отца — всё организовала. Бедняга теперь, должно быть, думает, что обязан всю жизнь за мной присматривать. Беверли потянулась за перчатками. — Мэри, ты — превосходная партия. И лично я отдала бы всё на свете, чтобы вернуться в свои… Сколько тебе? Двадцать восемь? В любом случае, этот парень — перспективный? — Понятия не имею. У нас только второе свидание. — Ладно, — сказала Беверли, твёрдо убеждённая в том, что в любовных делах следует быть реалистичной. — А где и когда было первое? — Дней десять назад. На последнем из уотергейтских концертов на открытом воздухе у реки. С тех пор он был в отъезде. — Видишь? Ты следишь за ним. Ты в нём заинтересована. — Он ненавидит политику, — добавила Мэри. — Хватай его, — резюмировала миссис Филлипс.

—

Согласно прогнозу, температура вечером должна была упасть до четырёх градусов, поэтому Тим открыл окно, чтобы впустить прохладный ветерок. После работы он зашёл в церковь, а придя домой, уснул на диване. Он проснулся лишь несколько минут назад и сразу переоделся в футболку и комбинезон. Включив тихонько радио, он слушал «Мистера Кина из службы поиска пропавших» и открывал банку супа. Из-за того, что большинство старых радиопрограмм превратились в телешоу или вовсе закрылись, ему было приятно знать, что хотя бы эта продолжает выходить по пятницам в восемь часов вечера. Он добавил в кастрюлю воды и решил, что после второй зарплаты позвонит Бобби Харахану и согласится поужинать у Дьюка Зейберта. Его старый приятель из Фордхэма теперь работал в страховой компании неподалёку и считал, что им двоим стоит как-нибудь вечером выйти в люди, демонстрируя свои превосходные манеры и празднуя вступление в ряды взрослых офисных служащих, живущих вдали от родного дома. Бобби был довольно скучным, но Тиму наверняка понадобится какое-то время, чтобы обзавестись друзьями на работе, учитывая, что из-за расположения офиса сенатора Поттера он оказался далеко от остальных себе подобных, трудившихся на Капитолии. Быть может, когда подкомитет вернётся из Нью-Йорка, у него выйдет бывать там почаще. Голос мистера Кина затих, уступив место рекламному диктору, восхваляющему зубной порошок, и Тим вдруг услышал стук в дверь. Он сразу же выключил радио. Неужели кто-то на него пожаловался? В одних носках и не сходя с толстого плетёного ковра, он подкрался к двери без глазка — ещё один признак незаконного жилья — и осторожно приоткрыл её. — Ты не «на телефоне», — сказал Хоукинс Фуллер, опиравшийся ладонями по обе стороны дверного проёма. Он был на голову выше Тима, и улыбался ему, словно Христос с церковного креста. — И даже не снимаю эту комнату официально. Тим ощутил, как вспыхнуло его лицо. Он надеялся, что улыбается, но был в этом не уверен. — Ах, да ты отчаянный парень, — ухмыльнулся Фуллер. Он убрал руки с косяка и положил на плечи Тима, отодвигая того в сторону, чтобы войти в комнату. Сев у стола, он жестом пригласил Тима сесть рядом с включенной плиткой. — Эй, — рассмеялся Тим. — Чьё это жильё в конце концов? — Видимо, не твоё. — Вы правы. Но пока я веду себя тихо и не привожу гостей… На столе, рядом с обтянутым фланелью бедром Фуллера, Тим заметил программу радиопередач из «Стар». Ну почему это был не тот серьёзный роман, что лежал открытым, но незамеченным у изножья аккуратно застеленной кровати? — А что там? — спросил Фуллер, указывая на кастрюлю. — Куриный суп с лапшой. Благодарный за возможность хоть чем-то заняться, кроме как глазеть на гостя, Тим подошёл и помешал суп. — Наверное, здесь хватит на двоих. Он заметил, что Фуллер бросил взгляд на банку и скривился. — Может, лучше я куплю тебе что-нибудь на ужин? Ты принёс мне книгу, помнишь? — Но это же в благодарность, — возразил Тим, допивая последний глоток молока из стоявшей на столе бутылки. — А выбрасывать еду — грех. — Смертный или простительный? — уточнил Фуллер. Тим заглянул в кастрюлю, продолжая помешивать. — В данном случае я бы сказал, что простительный. — А если бы ты позволил мне поцеловать тебя, Лафлин? Это был бы смертный или простительный грех? Ему казалось, будто отец О’Коннел, каким-то образом ставший молодым и прекрасным, явился к нему проверить знания перед конфирмацией. — Смертный, я почти уверен. — Сердце Тима неистово колотилось. — Откуда такой протестант, как вы, вообще об этом знает? Но Фуллер отказывался поощрять его попытки выкрутиться из ситуации, чем ещё больше напоминал отца О’Коннела. — Ты бы хотел, чтобы я поцеловал тебя? Тим перестал помешивать суп и просто смотрел на пузырьки, булькающие вокруг деревянной ложки. — Нет, мистер Фуллер, — сказал он через силу. — А вот этот точно смертный. Тим выключил плитку, но не обернулся. — Что вы имеете в виду? — Если учесть масштаб твоей лжи, то этот грех никак не может быть простительным. Фуллер встал из-за стола и взял две миски с открытой полки. — Где ложки?

—

— Кто эта ужасная женщина? — спросил Пол Хильдебранд. — Мэй Крэйг, — ответила ему Мэри. — Какая-то репортёрша? — Да, — невольно рассмеявшись, подтвердила Мэри. Как коренной вашингтонец мог не знать даму, писавшую для популярных газет штата Мэн и при этом умудрявшуюся привлекать к себе внимание президентов[6]? Мисс Крэйг влетела в обеденный зал «Мэйфлауэра» несколько минут назад, около половины десятого, едва прибыв из Нью-Йорка, куда вернулась из Марокко, проведя там пару недель — в госпитале США, с «небольшим», как она известила всех пронзительным голосом, пищевым отравлением. — Я-то думала, что когда причалю, сенатор Сами-Знаете-Кто всё ещё будет обнимать свою жёнушку в Нассау. Но вот и он, прямо на Фоли-Сквер! Кто-то за столиком по соседству с мисс Крэйг спросил, не была ли она сегодня перед закрытыми дверями комитета ради мистера «Лгал-и-Рыдал». — Нет, — признала она, — но это был бы отличный заголовок для завтрашней «Дейли Ньюс»! Пол Хильдебранд прожевал половинку куриной котлеты и сделал глоток «Катти Сарк»[7]. — Господи, — пробормотал он. — Вот бы она заткнулась. Мэри подняла взгляд и принялась украдкой рассматривать своего спутника, вдруг поняв, что на самом деле ему претит говорить подобные вещи о женщине. Да, он был так же старомоден, как и его приятная внешность: пробор на три четверти в кудрявых тёмно-русых волосах, чуть красноватый оттенок лица. Ей стало интересно, больше ли в нём пыла, чем было в её молодом враче? — О мистере «Лгал-и-Рыдал» говорили даже на показе мод, — заметила она. — Это потому что мы здесь, — ответил он. — Я имею в виду — в Вашингтоне. В Омахе о таком бы не болтали. Он говорил о родном городе без тени снисходительности. — Но я сомневаюсь, что платья там были бы так же красивы. — Вряд ли. Ещё? — спросил он, поднимая её пустой бокал. — Да. Когда он подал знак официанту, Мэри вздохнула: — Что ж, я просто молюсь, чтобы он поскорее выдохся. Даже Полу Хильдебранду не нужно было объяснять, кто такой «он», что, однако не помешало ему задать ответный вопрос: — А знаешь, о чём молюсь я? О дожде. Засуха на Среднем Западе взвинтила цены на хмель до небес. Ты думаешь, что вся страна только и ждёт, когда Айк начнёт бодаться с Маккарти? Мэри, большинство просто хочет, чтобы он уволил Эзру Тафта Бенсона и назначил нового министра сельского хозяйства. Нам с братом, знаешь ли, придётся утопить пивоварню в Потомаке, если ситуация не улучшится в ближайшее время. — Уже ищешь новую сферу работы? — спросила Мэри. — Пока нет, — ответил он. — Для начала я ищу девушку, которая выйдет за меня замуж.

—

Фуллер схватил Тима за запястье, поднял его руку и прижал к подушке. Тим предположил, что смена позы нужна, чтобы удобнее устроиться на узкой кровати, но вдруг почувствовал, как Фуллер целует его подмышку. Он замер на миг, но давление и скольжение губ заставили его ощутить, как чужая несдержанность и жадность будоражат и его самого, а вместе с ними пришло осознание, что он больше не гладит густые чёрные волосы Фуллера, а отчаянно тянет за них. Это, казалось, лишь сильнее раззадорило Фуллера — то ли взволновало, то ли рассердило, Тим не мог сказать точно. Но тот, полностью возбуждённый, начал прижиматься к нему всё сильнее и сильнее. Тим видел блестящие капли пота на его лице и в ямочке на шее — там, где впервые их заметил две недели назад и не мог больше выбросить из памяти. Он как будто сгорал от собственной беспомощности и понимал, что не хочет иметь права выбора и не желает ничего говорить, кроме одного только «да». Когда рот Фуллера оказался там, где был больше всего нужен, Тим впился обгрызенными ногтями в его плечи, чувствуя, как по лицу текут слёзы. Он боялся утратить весь физический контроль и кончить раньше нужного времени. Но когда и как оно наступит, это нужное время? Подскажет ли ему Фуллер? Тот, похоже, почувствовал, что Тим близок к оргазму, и поумерил старания. Он поднял голову и молча улыбнулся. А затем, по непроизнесённому вслух, но настойчивому указанию Фуллера они оба оказались на боку, лицом в одну сторону. Фуллер обнял его сзади и прижал к себе, целуя в шею и спрашивая: — Ты мой храбрый мальчик? Когда Тим кивнул, Фуллер погладил его по щеке, прижав другой к простыне. Его аромат перебил запах хлорокса от постели, вытеснил нотки, знакомые по тысячам понедельничных ночей, когда Тим засыпал дома на свежевыстиранном матерью белье. Он повернул голову и вытянул шею, чтобы уткнуться лицом в мускулистую грудь и плечо Фуллера. В ответ тот ласково взъерошил и пригладил его волосы, но следующие произнесённые им слова не успокаивали, а распаляли. — Кому ты принадлежишь? — резко выдохнул Фуллер ему в ухо. Этот вопрос звучал как один из первых отрывков катехизиса, вселенски важный вопрос-и-ответ, каким-то образом пропущенный Тимом и стоящий где-то рядом с: Кто создал нас? Господь создал нас. Но смущение Тима и стремление ответить правильно были смыты потоком возбуждения. — Хоукинсу Фуллеру, — прошептал он, не отвечая на вопрос, а, скорее, изумлённо констатируя реальность человека рядом. — Хоукинсу Фуллеру, — сказал он громче, повторяя это имя, словно открытие, которое хотелось передать по радиоволне из одного мира в другой; словно название нового Эдема, чьё лишь недавно смутное существование теперь было достоверно подтверждено.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Солон — афинский политик, законодатель и поэт, один из «семи мудрецов» Древней Греции. Томми Макинтайр называет его именем видных политиков в переносном значении. [2] Идиома «barnacles on a dreamboat» — буквально «ракушки на корабле мечты». «Dreamboat» означает очень красивого человека, предмет мечтаний, идеал. [3] «Хелен Холден, девушка на госслужбе» (Helen Holden, Government Girl) — недолго просуществовавший радиосериал о женщине, боровшейся с преступностью во время Второй мировой войны, выходил в эфир с 3 марта по 20 июня 1942 г. [4] Перл Места — американская светская львица, политическая ведущая и посол США в Люксембурге (1949–1953 гг.). Была известна своими роскошными вечеринками для высшего общества Вашингтона. Среди её гостей были художники, артисты и многие политические деятели страны. [5] «Отныне и во веки веков» (From Here to Eternity) — чёрно-белая драма 1953 года, рассказывающая о буднях солдат накануне нападения на Пёрл-Харбор. Снята по одноимённому бестселлеру Джеймса Джонса. Входит в десятку самых кассовых голливудских фильмов 1950-х годов. Фильм был номинирован на 13 «Оскаров» и получил 8 статуэток, в том числе за лучший фильм года. ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ! Несмотря на репутацию одного из самых откровенных фильмов своего времени, создатели картины в соответствии с требованиями цензурировали некоторые пассажи книги Джонса: в частности, сцену на пляже, где герои занимаются любовью, и упоминания о гей-жизни, кипящей в Вайкики, а также о том, что один из персонажей по сути занимается мужской проституцией. В рукописи Джонса содержались описания секса между мужчинами, которые не могли быть опубликованы в то время; полная версия книги без цензурных купюр поступила в продажу только в 2011 г. [6] Элизабет Мэй Адамс Крэйг — американская журналистка, наиболее известная своими репортажами о Второй мировой войне, Корейской войне и политике США. Она была членом Национальной американской ассоциации за избирательные права женщин, а также боролась за равенство в образовании детей. Стала первой женщиной-журналистом, допущенной на военный корабль, и первой, получившей журналистскую аккредитацию от ВМС США. [7] «Катти Сарк» (Cutty Sark) — купажированный скотч из односолодовых и зерновых спиртов, выдерживаемых в бочках из американского дуба не менее 4 лет. Готовые компоненты смешивают и выдерживают еще полгода. Классический виски отличается мягким вкусом с нотками ванили и цитрусовых. Подают его в чистом виде, со льдом, лимоном или содовой.