Попутчики

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

2 декабря 1953 г.

— Нам было приказано держаться любой ценой, — сказал сержант Вайнель. — И мы подчинились. Мы держались любой ценой. Тем не менее 30 августа 1950 года подразделение сержанта было разбито возле деревни Чинджу у реки Нактонган, и именно поэтому он оказался сегодня, три года спустя, в зале заседаний Сената. Во время марш-броска подразделения из Чинджу в Тэджон, как заявил сержант Вайнель, его и шестьдесят его товарищей избивали, подвергали идеологической обработке, лишали медицинской помощи и выставляли напоказ в северокорейских деревнях, а затем все пленники, за исключением самого сержанта, были зверски убиты захватчиками. Ему пришлось объяснять своё собственное спасение сенатору Поттеру и постоянному подкомитету по расследованиям военных преступлений: — Да, сэр. Меня тоже засыпали землёй. Но это была просто рыхлая почва, которой едва хватило, чтобы покрыть мне голову. Я мог дышать сквозь эту землю и тихо лежал, пока они не убрались. — Словно опасаясь, что его могут объявить героем, сержант Вайнель быстро переключил внимание комитета со своей успешной имитации опоссума на последние минуты тех, кто погиб. — Ни от кого из группы расстрелянных я не слышал мольбы о пощаде. Более того, один парень был очень легко ранен, но даже он не попросил о ней. Никто из всех тех людей не сломался. Вспоминая прошлое, сержант Вайнель задыхался, как будто сдерживал рыдания лишь усилием воли. Сенатор Поттер, поднявшись на свои искусственные ноги, наклонился через стол, чтобы передать ему сигарету. Сидя за креслом начальника и наблюдая за происходящим, Тим чувствовал, как его рука дрожит от смятения, гнева и страха, подавленных невыносимым стыдом. Будь он в числе солдат сержанта Вайнеля, он бы сломался задолго до прибытия в Тэджон. Он молил бы о пощаде и был бы убит врагами под презрительными взглядами своих товарищей. Сержант Вайнель быстро взял себя в руки и принялся кивать, пока Поттер объяснял, что собранные ими доказательства указывают на начатую северокорейцами скоординированную операцию по уничтожению военнопленных в тот же день, когда была убита группа сержанта. — Это определённо делалось по приказу командования, а не местных тюремщиков, — рассуждал сенатор. Особенно его заинтересовали временные рамки приезда в тюрьму некоего высокопоставленного северокорейского оратора-пропагандиста. Можно было утверждать, что сокрытие зверств распространилось вплоть до Советского Союза и за его пределы. Только вчера Вышинский, советский посол в ООН, театрально зевнул и объявил, получив изрядную поддержку, что подкреплённый документами отчёт США о военных преступлениях — всего лишь выдумка. Но Поттер настаивал, что мучительные подробности, рассказанные сержантом Вайнелем и другими солдатами, служат доказательствами обратного. — Тот факт, что китайская медсестра-коммунистка отрезала рядовому пальцы ног садовыми ножницами без анестезии и бинтовала раны газетами, выставляет Вышинского лжецом. В ряду за спинами членов комитета Томми Макинтайр наклонился к Тиму и прошептал: — Сегодня Чарли говорит почти как Маккарти. Жаль, что ему сопутствует так мало дурной удачи. Он указал на пустые места для прессы в задней части зала. Телекамер не было, а репортёров собралось вдвое меньше обычного: забастовка фотогравёров привела к закрытию нью-йоркских газет. Томми пояснил, что Маккарти доволен перерывом в слушаниях о Форте Монмут, раз уж на Манхэттене не выходит громких заголовков. Сам председатель, почтивший присутствием сегодняшнее заседание, при входе в зал скромно заявил журналистам: — Это слушания Чарли. По данному важнейшему вопросу он был рабочей группой в одном лице. Видя теперь Маккарти вполоборота, Тим буквально чувствовал, насколько ему скучно работать во имя общественного блага там, где свидетелей хвалили, а не ставили к позорному столбу. Демонстрируя показное доверие к Поттеру, Маккарти сказал журналистам, что Поттер волен не соглашаться с его собственным подходом к вопросу о военнопленных, предполагавшему жёсткую позицию по отношению к любому государству, продолжающему торговать с коммунистическим Китаем, включая Великобританию. — Лично я считаю, что пора прекратить обмен надушенными письмами с нашими так называемыми союзниками, — изрёк он, повторив метафору из своей же речи перед Днём благодарения. Тим надеялся увидеть здесь сегодня Сесила Холланда из «Стар», но основные события дня произошли в Белом доме, где на пресс-конференции Айк то ли поддержал опровержение Даллесом речи Маккарти, то ли нет. Роя Кона в зале заседаний также не было видно: скорее всего, он считал эти слушания недостойным внимания отступлением от более важных тем. Даже Роберт Джонс, подчинённый самого Поттера, отправился на стрижку в сенаторскую парикмахерскую. Что ж, по крайней мере Тим мог рассказать дяде Фрэнку, что снова видел Маккарти, пусть и со спины. После показаний рядового первого класса о капеллане, получившем огнестрельное ранение во время совершения последнего причастия, был объявлен перерыв на обед. Тиму пришлось обойтись без еды, поскольку ему поручили подготовить проездные документы для свидетелей в кабинете в конце коридора. Он должен был раздать их после того, как все пообедают и сдадут квитанции. Однако, прежде чем покинуть зал заседаний, Тим подошёл к сержанту Вайнелю, чтобы пожать ему руку и поблагодарить — не только за показания, но и за то, что ему прошлось пережить в Корее. Тим надеялся, что сержант поймёт. — Пожалуйста, — пробормотал Вайнель, а Тим заметил ухмылку на лице наблюдавшего за ними репортёра и начал переживать, что нарушил какой-то протокол. Однако когда тот с отвращением покачал головой, Тим рассердился. — Что я сделал не так? — спросил он репортёра, изо всех сил пытаясь придать своему тону заинтересованность. Но эмоции были слишком сильны, и скрыть гневную хрипотцу в голосе не удалось. — Я Тимоти Лафлин, — добавил он без улыбки и протянул руку. — Кеннет Вудфорд, «Зэ Нэйшн», — ответил репортёр, на чьём лице под копной вьющихся каштановых волос появилась почти жалостливая гримаса. — Скажи-ка, приятель, разве тебе не кажется, что эти парни тут так же выставлены напоказ, как и в тех корейских деревнях? Тим тупо смотрел на него. — Нет, конечно же, мне так не кажется. — Ну так подумай хорошенько, дружочек. Они демонстрируют этих юных и румяных парней — жертв злого коммунизма — чтобы добиться поддержки для реальной работы комитета. — А именно? — Колоссальной внутренней чистки рядов. — Вы разве не согласны, что эти солдаты — пострадавшая сторона? — спросил Тим. В самом начале слушания генерал Риджуэй дал показания, что для подобных зверств не было прецедентов. — Война — это ад, — произнёс Вудфорд с ещё большим сарказмом, чем прежде. — Плохие вещи имеют место. Так же, как преувеличения и откровенная ложь. — Вы говорите как Вышинский, — пробормотал Тим и тут же задумался, не перешёл ли границы дозволенного. — Ха, я бы лучше работал на его Джо, чем на твоего. Тим собирался возразить, что он работает на сенатора Поттера, но Вудфорд развернулся и ушёл, оставив его в оцепенении, одиночестве и тишине, возмущённого мыслью о том, что ему должно быть стыдно служить Маккарти, пусть даже косвенно. Он оглянулся на сержанта Вайнеля, теперь стоявшего у выхода, и представил, как тот пытается дышать сквозь землю и трупы, притворяясь мёртвым. В кабинете в конце коридора Тим увидел свежестриженного Роберта Джонса рядом с Роем Коном, который как раз произносил эмоциональный монолог в телефонную трубку. — Лафлин! — окликнул Джонс. — Кто из дававших показания парней приехал из Мэна? Тим сверился со своим блокнотом и нашёл имя рядового из Огасты, которого ударили прикладом северокорейской винтовки по гноящейся руке во время марша на Тэджон. — Не позволяйте, повторяю, ни в коем случае не позволяйте Маргарет Чейз Смит с ним фотографироваться, — приказал Джонс. — Если парнишку сегодня вызовут к ней в кабинет, мне всё равно, что вы с ним сделаете — отведёте ли смотреть на Декларацию независимости или на рождественскую ёлку в Белом доме — но не позволяйте ей позировать рядом с ним. Тим машинально кивнул, но вся эта суровая тирада была настолько похожа на подражание Кону, который в свою очередь копировал Маккарти, что трудно было поверить в её серьёзность. Сам Кон продолжал орать в трубку: — Слушай, Адамс! Ты провёл меня в последний раз! Ты говорил, что Дэйва вернут назад на Манхэттен после того, как он закончит восьмидневный курс базовой подготовки. Да, ты это говорил, чёрт тебя дери! А теперь ты нарушаешь своё слово и вытираешь о него ноги! — Бессмысленно прикрывая ладонью рот, чтобы не оглушить собеседника своим пронзительным голосом, главный юрисконсульт комитета объявил: — Если ты не заставишь Стивенса с этим разобраться, мы с Джо развалим вашу чёртову армию! Да, именно так я и сказал, и это обещание! Тим подошёл к столу с билетами, расстроенный ещё сильнее прежнего и поражённый тем, что Кон и Джонс, похоже, считали нормальным обращаться с армией, словно с какой-нибудь нечистой на руку химчисткой по соседству. В конце концов, именно армия, с её миллионом рядовых Гаррити из Огасты, сражалась с коммунистами и несла потери. И всё же гнев Тима на этих двоих не мог сравниться с отвращением к ухмыляющемуся Кеннету Вудфорду, который, видимо, вообще не верил, что коммунисты когда-то кого-то убивали. К столу Тима в прекрасном расположении духа подошёл Томми Макинтайр. — Похоже, несмотря на все те помои, которыми поливают рядового Шайна, он всё же получил четыре увольнительных на выходные и пять на будни. Хорошо, что он носит форму, иначе бы и вовсе не знал, что служит в армии. Тим был слишком взволнован и не сразу вспомнил, кто такой рядовой Шайн. Половину времени он вообще не понимал, о чём болтает Томми, не говоря уже о попытках разобраться, кто кого нанял и для каких целей. Он знал, почему Вудфорд вдруг стал одним из анти-антикоммунистов, как их теперь называли, и опасался, что Маккарти, Кон и Джонс в итоге создадут новых ему подобных. И он всё ещё не мог понять, почему, даже несмотря на нью-йоркскую забастовку, сегодня утром в зале заседаний не было прессы. Бога ради, ведь шла война между добром и злом, независимо от того, соглашался с этим Вудфорд или считал, что каждое из двух фундаментальных понятий было приписано неверной стороне! — Ай, чёрт возьми! — услышал Тим свой собственный голос, когда огромный степлер зацепил кончик его большого пальца. Макинтайр и миссис Уотт, главный секретарь комитета, рассмеялись, ошибочно приняв нехарактерную для него брань за раздражение из-за какой-то досадной канцелярской ошибки. Продолжавший ругаться по телефону Кон даже не обернулся. От боли у Тима закружилась голова, и он прикусил язык, стараясь не выплеснуть ещё больше эмоций. Ему хотелось только одного: чтобы Хоукинс оказался здесь и обнял его, как уже сделал однажды, когда Тим в темноте ночи ушиб палец ноги в квартире на улице Ай. — Иисусе, — выдохнул Томми, осознав, в чём дело. — Малыш, у тебя кровь. — Я в порядке. Но он не был в порядке. Он был дураком. Трусливым и к тому же неуклюжим. Ни от кого из группы расстрелянных я не слышал мольбы о пощаде. Никто из всех тех людей не сломался. Миссис Уотт тоже с жалостью склонилась над ним. — Я ему помогу, — сказал Томми. По дороге в медпункт, с замотанным в платок Томми пальцем, Тим узнал сенатора Ханта, демократа от Вайоминга, чей сын был осуждён за сексуальное домогательство. Томми хранил непривычное для себя молчание, пока тот не прошёл мимо, а они с Тимом не добрались до лифтов. — Тимоти, — спросил он тогда, — у тебя есть девушка? Раздражённый болью в руке, а теперь ещё и этим вопросом, Тим ответил, не сбавив резкости в голосе: — Нет, мистер Макинтайр. Томми легонько обнял его за плечи. — Пока творится весь этот бардак, тебе, возможно, стоило бы её завести.