Попутчики

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

19 марта 1954 г.

Всякий раз, когда по радио начинала звучать «Тайная любовь»[1], Тим пару мгновений искренне верил, что у него есть нечто общее с другими американцами, измученными лихорадкой влюблённости. Постоянное присутствие этой песни в эфире вот уже несколько недель заставляло его чувствовать себя по большей мере нормальным, а не тем, кто вынужден скрываться. Однако длилось это лишь до тех пор, пока Дорис Дэй не добиралась до счастливого финала. Вот и теперь, поздним пятничным вечером, когда он находился дома совсем один и работал, песня показалась ему слишком тягостной, поэтому он повернул ручку настройки и почти сразу же услышал Джо Маккарти, выступавшего в прямом эфире из Милуоки с речью о «двадцати годах измены, двадцати годах предательства» Демократической партии. Наряду с одобрительными возгласами из банкетного зала гостиницы, микрофоны улавливали и отголоски скандирования «Джо должен уйти!» — привет от митингующих снаружи оппонентов. — Сегодня, — провозгласил Маккарти, — я представлю перед величайшим из присяжных — американским народом — обвинительный акт из двадцати пунктов, выбранных в случайном порядке. Звук «ст» скрипел в динамике приёмника «Филко». Пафосный голос Маккарти и крики протестующих конкурировали, словно параллельные колонки, которые Тим начертил в блокноте. Суть взаимных обвинений уже казалась публике довольно ясной: армия, в лице министра Роберта Стивенса и адвоката Джона Адамса, утверждала, что сенатор Маккарти и Рой Кон оказывали всевозможные виды давления, чтобы превратить службу рядового Дэвида Шайна в подобие каникул; с другой стороны, сенатор и Кон продолжали утверждать, что армия держит Шайна «в заложниках», не позволяя ему помогать комитету и угрожая службой за рубежом, и всё это делается с целью заставить Маккарти прекратить расследование терпимости со стороны армейских руководителей к диверсионной деятельности в Форте Монмут. Но если суть и была ясна, то под ней всё ещё скрывался целый клубок подробностей. Тим смотрел на колонки, которые составил для Томми Макинтайра и сенатора Поттера, и не понимал, сможет ли сам в принципе переварить их противоречивость:

ЗАЯВЛЕНИЯ АРМИИ

(ХРОНОЛОГИЯ АДАМСА)

      9 дек. Адамс заявляет, что жаловался сен. Мак. на поведение и угрозы Роя К. касательно ряд. Шайна       11 янв. Адамс посещает офис Кона. Утверждает, что Кон заявил, что Стивенс «покинет» пост министра, если Шайна отправят заграницу

МЕМОРАНДУМ МАККАРТИ

      9 дек. Конфиденц. записка Роя К. сен. Мак.: «Джон Адамс сегодня сообщил, что добыл для нас особую информацию о базе ВВС с большим количеством гомосексуалов. Сказал, что обменяет её на информацию о следующем объекте армии, который мы будем расследовать»       14 янв. Записка Роя К. сен. Мак.: «Джон Адамс опять был в офисе… сказал, что это последний шанс договориться о партнёрстве в юридической фирме в Нью-Йорке, которое он хотел. Можно было подумать, что он шутит, но его настойчивость в этом вопросе ясно доказывает серьёзность. Он сказал, что отказался от работы в промышленности с зарплатой 17,500 дол. и ему нужны гарантированные 25,000 дол. от юридической фирмы» Сидя среди стопок накопившихся за последние две недели газет, Тим решил, что эта задача просто невыполнима: она напомнила ему другую, которую некогда поставили перед ним монахини, потребовав сопоставить Семь Смертных Грехов и Четыре Кардинальных Добродетели[2]. Был ли Кон влюблён в Шайна или Адамс — в деньги? Неделю назад Томми Макинтайр поручил Тиму написать для сенатора Поттера заявление с требованием привести участников дела к присяге, чтобы наконец во всём разобраться. Но спустя четыре дня на закрытом заседании комитет решил начать собственное расследование — через несколько недель и перед камерами. Постепенно Тим привыкал и к этому замкнутому кругу, и к вероятности того, что истины можно достичь, лишь крутя колёса внутри других колёс. Было ли у Маккарти что-то на Томми Макинтайра (Все люди откуда-то приходят)? И было ли у Томми что-то на Поттера? То, что объяснило бы его усиливающееся влияние на сенаторский офис? С того дня, как они втроём испытали на себе гнев и добродушие Маккарти, Томми был так занят, что Тиму не представилось случая расспросить его о политическом прошлом. Когда Макинтайр замедлялся в своём бесконечном беге настолько, чтобы сказать хоть слово, он говорил загадками, метафорами и отрывками стихов. Тим закрыл глаза, вдохнул древесный запах из промтоварного магазина внизу и попытался восстановить концентрацию, необходимую для упорядочивания дурацких колонок, но тут же замер, услышав звук шагов на лестнице. — Тебе нужен телевизор, Скиппи. — Едва войдя, Хоукинс указал на радио, продолжавшее скрипеть издаваемыми Маккарти согласными звуками. Тим заметил, что он был слегка и волнующе пьян. Сев на край стола, Хоукинс кивнул в сторону особо уродливой фотографии Кона в вечернем выпуске «Стар». — Без телевизора, — пояснил он, — ты пропустил его выступление в программе «Встреча с прессой» в прошлое воскресенье. Поверь мне: он не так уж мил, как кажется. Затем он снял пиджак, как того и требовала тёплая, почти весенняя ночь, и достал из кармана белую карточку, которую протянул Тиму. — Прими это к сведению. Переслано из Бар-Харбор самим главой семьи. Карточка оказалась приглашением на съезд Республиканской партии штата Мэн, назначенный на первое и второе апреля. — По словам отца, — продолжал Хоукинс, — сторонники вашего мистера Джонса настаивают на том, чтобы ему позволили выступать перед делегатами вместе с Магрит. — Он произнёс имя миссис Смит с отчётливым акцентом, характерным для стариков штата Мэн. В ответ Тим поведал последние новости, услышанные в офисе. — Джонс в своих речах теперь называет себя «членом комитета»! Раньше он говорил, что просто «время от времени присутствовал на заседаниях». Хоукинс пролистал стопку газет на столе, пока не нашёл понедельничный выпуск «Вашингтон Пост». — Умный мальчик, — сказал он. — Рад видеть, что ты порой соображаешь лучше всей редакции «Стар», пусть и ненамного. В то время, как Хоукинс искал нужную страницу, Тим размышлял о только что услышанной похвале, на самом деле являвшейся частью своего рода наставлений, постоянно сбивавших его с толку, как, например, совет Хоукинса купить что-нибудь получше рубашки от «Ван Хойзен»[3], которую Тим всегда считал роскошной. — Вот оно, — сказал Хоукинс, ткнув пальцем в колонку братьев Олсопов, Джозефа и Стюарта[4]. — «Есть мнение, что в неотредактированной Хронологии Адамса также содержится намёк, что Кон получал значительную финансовую помощь от Шайна в то же самое время, когда угрожал «разрушить армию», лишь бы добиться для своего друга большего комфорта». — Это не правда, — возразил Тим. — Наверняка Адамс хотел денег. Ну, я так думаю. — Тогда в чём же правда? — спросил Хоукинс. — Касательно Кона. — Кон влюблён в Шайна. Тима поразило, насколько трудным оказалось произнести эти слова. — Прекрасно, — кивнул Хоукинс. — Наш маленький мальчик взрослеет. Но читай дальше. Он указал на следующее предложение в колонке и передал газету Тиму, который зачитал вслух: — «Данная финансовая зависимость помогла бы объяснить отчаянное желание Кона услужить Шайну, однако она не объясняет силу его очевидного влияния на Маккарти». Тим поднял растерянный взгляд. — Это правда, — пробормотал он. — Маккарти не очень хорошо отзывается о Шайне, когда Кона нет рядом. — Думай усерднее, Тимоти. Тим отложил газету. — У меня уже голова болит. Я всё пытаюсь понять, что у Маккарти есть на Макинтайра, а что — у Макинтайра на Поттера. — Он подошёл к Хоукинсу и поцеловал его. — Но я знаю точно, что у них всех может быть на меня. Хоукинс легонько поцеловал его в ответ и позволил забраться к себе на колени. — Я могу рассказать тебе, что у меня есть на Джо Олсопа, — прошептал он, думая о весеннем дне прошлого года, когда старший неженатый брат из журналистского дуэта впервые окинул его заинтересованным взглядом на входе в гардероб клуба «Метрополитен». Открытка, прибывшая на следующее утро, больше напоминала любовную записку, чем приглашение на обед. — Ты такой же плохой, как Томми Макинтайр, — заявил Тим, полагая, что он шутит. — Единственное, что мне нужно на тебя, — вот это, — он прикоснулся к своим губам, а затем поцеловал Хоукинса в шею. — Просто помни об одном, Скиппи. Единственное, что имеет значение во всей этой неразберихе, — это то, что у кого-то есть на Маккарти. Уяснил? Он осторожно усадил Тима обратно к столу, словно тот, получив новые инструкции, мог опять вернуться к работе. В течение последних полутора недель ему не терпелось рассказать Хоукинсу о десяти минутах, проведённых в кабинете Маккарти, но после выхода программы Мэрроу тот как будто держал его на расстоянии. Тим заставил себя не бегать за ним, заставил себя ждать, когда Хоукинс сам придёт, и теперь, когда это случилось, ему неистово хотелось сказать «Я так рад, что ты здесь», но это было бы слишком просто и прямо, и почему-то намного искреннее даже тех поцелуев, что Тим ему дарил. — Мне важно верить, — объяснил он вместо глупого признания, — что есть хотя бы крошечный шанс того, что именно Адамс и Стивенс могут оказаться плохими парнями в этой истории. Возможно, они недостойны тех солдат, которыми командуют. Возможно, они пытаются остановить расследование в Форте Монмут… Знаешь, они ведь бюрократы. А те что угодно сделают, лишь бы защитить себя. Говоря всё это, Тим понимал, что страх перед Маккарти несомненно отразился на его лице, как это случилось месяцы назад в присутствии Кеннета Вудфорда. Бросив взгляд на параллельные колонки, он вдруг осознал, что «Меморандум Маккарти» — особенно по части сообщений Кона — слишком уж хорошо продуман, чтобы быть правдой, чем и смахивает на подделку. У нас есть и пишущие машинки. — Где ты был? — спросил он, готовый выдержать любое унижение, если оно поможет вырваться из заданной Маккарти головоломки. — В самой скучной компании, которую можно себе вообразить. — Там был пивовар? Тим знал, что Хоукинс невысокого мнения о женихе Мэри Джонсон, но также понимал, что тот не станет перед ним отчитываться за все последние десять дней. Хоукинс покачал головой. — Никаких пивоваров. Два бывших соученика. Плюс жена одного и девушка другого. — А что насчёт тебя? — поинтересовался Тим. — Ты был там с девушкой? — Конечно. Девушки никогда не вызвали у Тима ревности; та лёгкость, с которой их можно было призвать на помощь — словно достать носовой платок из ящика — лишь добавляла Хоукинсу притягательности. — Ты знал Шайна? — этот вопрос пришёл Тиму в голову только сейчас. — Когда учился в Гарварде? — Совсем чуть-чуть. Мы пересеклись, если можно так сказать, на год или два. Он бы отлично вписался в мою сегодняшнюю компанию. — Он не в твоём вкусе, да? — спросил Тим в надежде, что это поддразнивание вызовет ответную реакцию. — Как и Кон — не в его. Рядовой Шайн предпочитает женщин. Твой приятель Рой надорвёт свою адвокатскую глотку, воя на эту луну. — Ага, — выдохнул Тим, вновь охваченный бурей эмоций. Он встал из-за стола и потянулся за поцелуем. — Тебе нравятся те, кто ниже ростом и худее. С веснушками. И заиканием. Он уткнулся головой в плечо Хоукинса. — Полегче, Тимми, у тебя завтра рабочий день. Его тут же охватило отчаяние: если бы Хоук и правда захотел пойти с ним в постель, то не было бы ничего важнее стрелок на часах. — Ненавижу рабочие субботы, — выдавил Тим. — Только таким старым холостякам, как сенатор Рассел, они нравятся. Им так одиноко в своих гостиничных номерах, что они были бы не прочь заставить всех работать и по воскресеньям, — он умолк, надеясь, что Хоукинс передумает, вздохнёт, уступая, а затем рассмеётся и бросит его на синее покрывало. Но надежда оказалась тщетной. — А тебе разве завтра не нужно работать? Хоукинс снова покачал головой. — У среднего класса свои привилегии. После триумфа над Маклеодом он приходил в офис по субботам гораздо реже, чем до этого. — В моём случае вечер лишь начинается. — Возьми меня с собой! — Тим знал, что его улыбка наверняка выглядит столь же отчаянной, как у политика, не преуспевшего в опросах общественного мнения. — Хочу стать таким же пьяным, как ты. Один бокал шампанского — и очки больше не нужны. И заикание проходит. Будь здесь со мной в семь утра. Заставь меня остаться в постели ещё на час. Не дай мне пойти на мессу и быть там единственным, кто сидит позади всех и не смеет больше причаститься. Хоукинс улыбнулся, но не двинулся с места. После долгой паузы он наконец признал: — Всё это — худоба, веснушки, очки, заикание — определённо в моём вкусе. Тим немного приободрился. — Остальное я тоже могу предоставить. Хоук потеребил край его уха. — Пойдём и найдём остальное. Тим с притворным удивлением оглянулся сперва влево, потом вправо, а после — назад, словно пытаясь рассмотреть себя со всех сторон. — Давай пойдём и найдём это вместе, — повторил Хоукинс, понизив голос и положив руку на плечо Тима. — Быть может, двое могут стать тремя. Тим ощутил, как по шее растекается жар. Хоукинс заметил это и попытался действовать мягче. — Ну знаешь, как Джо, Рой и Дэйв, — шутливо бросил он. — Что скажешь? Тим отшатнулся в другой угол комнаты и замер возле раковины. — Нет, мистер Фуллер. Эти слова он произнёс на том же самом месте пять месяцев назад, но теперь они не стали бы грехом, ни смертным, ни простительным: в них не было ни капли лжи. Сказанное им далее могло бы сойти за реплику из фильма, если бы не мучительное усилие, с которым он вытолкнул её из себя: — Уходи и больше не возвращайся. Фуллер встал со стола и поправил сдвинутые ранее газеты. Через десять секунд дверь закрылась, и Тим услышал, как этот потенциальный чемпион по бегу легко и беззаботно спускается по лестнице. Выйдя на улицу, Фуллер зашагал на запад, размышляя на ходу о том, где в этом безлюдном районе можно поймать такси. Он прошёл мимо телефонной будки, на секунду задумавшись, не позвонить ли Мэри Джонсон, но та, скорее всего, ушла куда-то со своим пивоваром, и это было плохо, ведь кое-что очень сильно интересовало его прямо сейчас. Он хотел спросить её, какие блага получает тот, кто отказывается от искушения лишь к середине Великого поста. И получает ли он больше, если отрекается от желанного окончательно и бесповоротно, не возвращаясь к своей слабости даже после Пасхи? Я сделал, как ты мне велела, — хотелось сказать ему. Он сам придумал эту стратегическую уловку, но применил её из-за указанного Мэри довода. Не лучше ли причинить ему боль раньше, чем позже? И вот, теперь, совершив благое дело, Фуллер чувствовал… что именно? Злость? Печаль? Он отмахнулся от непрошенных мыслей и продолжал идти, но не в сторону бара, а домой, куда сегодня вечером, впервые за долгое время, и собирался с самого начала.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] «Тайная любовь» (Secret Love) — песня, написанная Сэмми Фейном (музыка) и Полом Фрэнсисом Уэбстером (слова) для музыкального фильма «Бедовая Джейн» 1953 г, в котором её пела исполнительница главной роли Дорис Дэй. [2] Кардинальные добродетели — группа из четырёх основных добродетелей в христианском нравственном богословии, основанная на античной философии и имеющая параллели в других культурах. Включает: мудрость (благоразумие), умеренность (целомудрие), мужество и справедливость. [3] «Ван Хойзен» (Van Heusen) — бренд формальной/деловой повседневной одежды, названный по фамилии Джона Мэннинга Ван Хойзена, который в 1919 г разработал технологию, позволявшую склеивать ткань по изгибу, создавая удобный мягкий отложной воротник, сохранивший жёсткий вид той эпохи. [4] Братья Джозеф и Стюарт Олсопы — американские журналисты и политические обозреватели середины ХХ в. Джозеф, старший брат, также являлся тайным агентом ЦРУ и был скрытым геем.