Попутчики

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

30 апреля 1954 г.

— Итак, кто кого вчера назвал извращенцем? — спросил Сесил Холланд. — Метафорически, — мягко и тихо уточнила мисс Макгрори[1]. Её освободили от ведения литературной странички в «Стар», и теперь она писала красочные боковые колонки к регулярным отчётам Холланда о слушаниях «Армия — Маккарти» за целую неделю. В данный момент они вдвоём ждали начала пятничного заседания, вспоминая вчерашнюю перепалку между Маккарти и бостонским адвокатом Джозефом Уэлчем, представлявшим министра Стивенса и Джона Адамса. Обаятельный защитник с сарказмом поинтересовался, не считает ли Маккарти, что это эльфы потрудились над кадрированием фотографии, о чём тот, по его собственным словам, ничего не знал. Когда Уэлча попросили дать определение «эльфов», существ, в которых, по мнению Маккарти, адвокат был «несомненным экспертом», тот объяснил, что «эльфы — близкие родственники «фей», и насмешливо добавил: «Мне продолжать, сэр? Я вас достаточно просветил?»[2] По мнению прессы, этот раунд остался за Уэлчем. Хотя правила приличия не позволяли заметить его явный, пусть и тщательно завуалированный, намёк на слухи о гомосексуальности самого Маккарти, журналисты сочли замечание адвоката удачным ходом, в то время как предположение Маккарти о том же самом в отношении Уэлча посчитали клеветой. Тиму, пытавшемуся искренне порадоваться только что полученным приветствиям от мисс Макгрори и мистера Холланда, всё происходящее напоминало историю с дохлой собакой Роберта Джонса. Любые общественные стандарты поведения, не говоря уже о нормах личной морали, теперь казались до смешного устаревшими, и даже свирепый Рой Кон выглядел нервным при включенном на полную яркость свете во время вчерашней дуэли между Маккарти и Уэлчем. Кон выглядел немного нервным и теперь, ожидая, как и все остальные, показаний рядового Шайна. Министр Стивенс провёл на скамье почти целую неделю и поэтому должен был вернуться лишь после перерыва, взятого на сегодня по причине усталости. Тем временем, присутствующим вскоре предстояло услышать показания молодого человека, из-за которого, по сути, всё это и происходило: Г. Дэвида Шайна — то ли объекта одержимости Роя Кона, то ли «заложника» армии, опасающейся слишком пристального внимания с его стороны. В зале заседаний царила зловещая атмосфера, подобная нескончаемой полуночной мессе. Увешанные медалями армейские офицеры, которых Уэлч ежедневно рассаживал в первом ряду зрительского зала, держались храбро и чинно, словно немой хор в разноцветных мундирах. Чтобы не засвечивать съёмку, плотные шторы на окнах были задёрнуты, создавая фиолетовый фон для сигаретного дыма, поднимающегося к величественным коринфским колоннам. У центральной стены стояла большая деревянная скамья с высокой спинкой, делавшая стол комитета ещё более похожим на алтарь, хотя его подножия были обвиты змеями из некой странной преисподней: запутанными телевизионным кабелями, лежащими на ковре. Когда все главные действующие лица собрались, сенатор Мундт ударом молотка объявил о начале слушаний. Он похвалил аудиторию за хорошее поведение, как делал это перед каждым заседанием, словно опасаясь, что оно в любой момент может превратиться в вакханалию. Тим принёс стопку бумаг к месту сенатора Поттера за огромным столом и услышал под ним плеск бурбона Маккарти, когда кто-то переставил его портфель. Хотя люди вокруг продолжали отмечать влияние телевидения на ход заседания, Тиму всё это больше напоминало старые радиопередачи вроде «Мистера Кина». Слушая различные выступления и не отводя глаз от лежащих на коленях блокнотов и стенограммы, он ловил себя на том, что ощущает настроение в зале по изменениям в тембрах голосов. Он научился отличать громкое протяжное произношение теннессийца Рэя Дженкинса, временного консультанта, нанятого для допроса обеих сторон, от тягучего арканзасского акцента сенатора Маккеллана, в чьём мрачном настроении, казалось, не бывало просветов. А гнусавый провинциальный говорок мистера Уэлча, пройдохи, ловко изображающего абсолютную невинность, на самом деле очень напоминал голос Фреда Аллена[3]. Тим обменялся кивком с сидящим среди журналистов Кеннетом Вудфордом, хотя они так и не перемолвились ни словом со времён декабрьских слушаний о военных зверствах (давно позабытых и до сих пор не поданных на окончательное рассмотрение). Перед тем, как Шайн принёс присягу, сенаторы потратили ещё несколько минут на разглядывание «подправленной» версии фотографии, сделанной во время визита министра Стивенса в Форт Дикс прошлой осенью, когда между армией и комитетом ещё наблюдалось сотрудничество. На этой фотографии были изображены только Стивенс и Шайн, в отличие от оригинала, где присутствовал ещё один человек. Три дня назад, когда подлинность фотографии была оспорена впервые, разразился громкий стук по столам, и сенатор Маккарти резко приказал красавчику сенатору Саймингтону вести себя потише. Однако сегодня днём споры в комитете напоминали утомительный семинар по искусствоведению, состоящий из массы невнятных и заумных вопросов о значении картины и её происхождении. Тим видел, что на фотографии Стивенс смотрит приветливо именно на Шайна — и ни на кого другого — как на полной, так и на обрезанной её версии. И в целом фотография была настолько безобидной, что её изменение вообще не стоило принимать во внимание — в этом Рой Кон был безусловно прав. К тому же, учитывая, что «одиннадцать меморандумов» Маккарти и Кона с каждым днём выглядели всё более подозрительными, редактирование фотографии казалось едва ли не самым безвредным проступком, совершённым по указке сенатора за последнее время. Тем не менее пресса продолжала нахваливать армию, а Уэлч не прекращал поминать «позорно порезанную» фотографию, выставляя её чуть ли не аналогом руки фермерского мальчишки, отсечённой дешёвым и некачественным механизмом. Наконец рядовой Г. Дэвид Шайн поднял руку и поклялся говорить только правду. Будучи блондином и евреем, обладающим своего рода ленивой красотой, он казался Тиму похожим на продажного молодого императора из фильма по библейским мотивам. Когда Шайна спросили об обстоятельствах доставки сомнительной фотографии, после того, как та была запрошена для расследования, он невозмутимо ответил, что принёс её сотруднику комитета Джорджу Анастосу в ресторан «Колони». МИСТЕР ДЖЕНКИНС: Вы помните, что ели там в тот вечер? РЯДОВОЙ ШАЙН: Я заказал мороженое с ирисками. — С тех пор, как я служу в армии, сэр, я постоянно подвергаюсь давлению. Меня заставляли делать слишком много всего, — вскоре заявил комитету рядовой, надувая губы. Казалось, он был доволен собственным выступлением. Тим уже слышал, как с утра миссис Уотт жаловалась другому секретарю, что Шайн попросил включить в статью расходов траты на телефонные звонки, которыми он оповещал друзей из Калифорнии о точном времени своего появления по телевизору. Примет ли наследник гостиничной сети, не получавший ни цента во время работы в комитете, шестидолларовую дневную оплату за свой труд в качестве свидетеля? Тим задавался этим вопросом, наблюдая, как Кон рассматривает спорную фотографию, а затем переводит взгляд на самого Шайна. Был ли то взгляд влюблённого человека? Или же напряжённое выражение его лица отражало попытку, мысленную и отчаянную, заставить Шайна говорить живее и чётче, на что тот, похоже, был от природы неспособен? — У меня нет вопросов, — объявил сенатор Поттер, когда до него дошла очередь. А спустя некоторое время, получив новое предложение высказаться, он спокойно произнёс: — Дополнительных вопросов также не имеется. Возможно, Поттер и правда потерял всякую надежду, подумал Тим, который в последнее время часто слышал, как Томми Маккинтайр называл сенатора «нашим тепличным растением»[4]. Впрочем, Тим не заметил на лице Томми ни тени недовольства, когда их начальник отказался допрашивать свидетеля уже в третий раз. Возможно, Макинтайр не хотел, чтобы его растение, за которым так бережно ухаживали, расцвело слишком рано? Прошёл целый час, прежде чем Маккарти разразился в защиту Шайна речами, которые держал при себе, пока рядового допрашивали о размещении, досуге на выходных и мороженом с ирисками. Сенатор объявил вопросы своих коллег «смехотворными» и даже оскорбительными, если учесть то, что Стивенса сегодня побаловали днём отдыха. Фотографы тут же кинулись со своими камерами вперёд, как всегда и бывало при малейших признаках волнения Джо. На этот раз один из них умудрился опрокинуть стакан с водой Маккеллана, чем заслужил выговор от сенатора Джексона. Через некоторое время Уэлч предложил сделать в заседании перерыв, а Шайну — найти себе адвоката. От избытка то ли смелости, то ли глупости (Шайн зачастую выглядел настолько невозмутимым, что было трудно сказать наверняка) рядовой спросил председателя: — Раз уж я служу в армии, сэр, и ввиду того что мистер Уэлч защищает её интересы, сэр, не делает ли это его автоматически одним из моих защитников? — Полагаю, что нет, — ответил сенатор Мундт. Кон тоже покачал головой, позволив своему взгляду задержаться на красивом лице рядового. В них двоих Тим видел грубую карикатуру Герблока[5] на самого себя и Хоукинса Фуллера, хотя при этом не сомневался, что между Коном и Шайном никогда не было интимных отношений. Он рассеянно думал о том, что и ему самому, возможно, стоило бы любить Хоукинса без какой-либо физической взаимности, без иллюзии эмоциональной отдачи, которую он так часто приписывал сексу. Ходили слухи, что Шайну действительно нравился Кон; но мог ли хоть кто-то сказать, что Хоукинсу Фуллеру нравился Тимоти Лафлин? Тим так и не узнал, готов он ответить на этот последний вопрос сам себе или нет, потому что в ту секунду, когда он над ним задумался, за спиной раздался шёпот Хоукинса: — Я решил простить тебя, Скиппи. Ошеломлённый Тим обернулся. Рука Хоука лежала на его плече. Что это было? Мираж, вызванный неделями горячечных страданий? — Иди и скажи им, что заболел и должен уйти прямо сейчас. Не жди, когда ударит молоток. Встретимся через десять минут на юго-западном углу. Тим примчался туда через восемь. Он успел солгать Томми Макинтайру, сбегать в офис Поттера на Капитолии, чтобы выключить свою настольную лампу, и задуматься, не оставил ли он зажжённым свет дома. При виде большого зелёного «Бьюика» Хоукинса у здания Сената он внезапно осознал, что они уезжают вместе. В Шарлоттсвиль на выходные, как объяснил Хоук. Всю дорогу через Мемориальный мост и мимо краснокирпичных дачных домиков Арлингтона Тим просидел молча, не пытаясь ни пошутить, ни возмутиться, не говоря вообще ничего, что могло бы начаться с «Так это ты прощаешь меня?..» Тим не произнёс ни слова, как будто, в отличие от неубедительного рядового Шайна, действительно был заложником, которого в любой момент могли выбросить на проезжую часть. Хоукинс тоже молчал аж до самого Манассаса, а радио было выключено. Но нет, всё происходящее сейчас могло быть только благом и очередным чудом, подобным телефонному звонку Хоука в «Стар» в сентябре прошлого года. — Сто минут назад, — наконец проговорил Тим, когда они проезжали мимо военного кладбища, — я сожалел, что не лежу там. — Созерцание Карла Мундта в роли председателя располагает к таким мыслям, — сказал Хоукинс, не отрывая глаз от дороги. Тим изо всех сил старался не начать допытываться, напрашиваясь на утешение. Ты знаешь, что я имел в виду. — Сто лет назад, — вздохнул Хоукинс, — ты лежал бы здесь, недавно погибший в бою. А твоя бабушка Гаффни протестовала бы против призыва, забравшего тебя в полковые барабанщики. — Перед своей смертью я бы безответно влюбился в тебя, одетого в нарядный мундир и возглавляющего полк зуавов. — Нет, не влюбился бы. Ты бы никогда меня не встретил. Я бы откупился от призыва за триста долларов, чтобы есть устрицы в «Дельмонико», пока ты точишь свои бедные ирландские зубы о сухие галеты. Тим улыбнулся и откинул голову на спинку сиденья. Минуту спустя он уснул, измождённый чувством облегчения, и они продолжили путь на запад. Он спал до тех пор, пока ярко-оранжевое закатное солнце не упало на его сомкнутые веки и не разбудило, ошарашив зрелищем сотен розовых цветущих деревьев, аромат которых ворвался в открытые окна машины, словно хор скрипок с одной из пластинок Пуччини его сестры. Тим разрыдался. — Я не могу… — начал Хоукинс. — Я знаю, — перебил его Тим, как можно быстрее приходя в себя. — Знаю. Ты не можешь себе этого позволить. На самом деле Фуллер думал: Нет, чего я не могу себе позволить, так это сказать тебе, почему примчался через весь город — а всё из-за кадра в телевизоре, где ты вытряхивал пепельницу Поттера, измученный и отчаявшийся, с кругами под глазами, столь же тёмными, как у Маккарти. А ещё из-за увиденного мельком ублюдка Боба Кеннеди, ни капли не изменившегося за полдюжины лет со времён Гарварда, из-за его холодного взгляда, устремлённого на тебя, возящегося с дурацкой пепельницей, и раздражённого, что эта усердная маленькая фея пачкает собой великий исторический момент, который они там творят. Вот что он хотел сказать — и не мог. Но да, ему действительно хотелось, чтобы Тим перестал плакать, и он сожалел, что не сдержал порыва поехать и забрать его оттуда. Он сожалел, что не мог быть прямо сейчас с тем простоватым, смазливым мальчишкой, с которым провёл прошлую ночь, с костлявым мальчишкой, считавшим связь с другим мужчиной не более постыдной, чем съесть миску мороженного между двумя порциями сладкой ваты. Он сожалел, что подвергает всему этому и Тима, и самого себя. И всё же, несмотря ни на что, ему хотелось слушать неуёмную болтовню Тима, хотелось упиваться удовольствием от осознания себя его защитником; и хотелось трахнуть его на полу машины, как только достаточно стемнеет и можно будет съехать на обочину в лес. Они остановились, чтобы купить Тиму зубную щётку, нижнее бельё и запасную рубашку, а затем поужинали на Кинг-стрит, прежде чем заглянуть в букинистический магазинчик в квартале от университета и прогуляться вдоль колоннады на лугу кампуса, где оба выглядели неуместно со своими слишком отросшими волосами. Впрочем, это не мешало им отпускать шуточки о щеголеватых студентах или даже о том, чтобы пригласить одного такого в гостиницу. Когда они поднялись в свой номер, Тим снова не смог сдержать слёз: измученный душевными страданиями и неистовой радостью, он никак не мог поверить, что их действительно видели вместе, на людях, в ресторане и в магазине. — Знаешь что? Это всё тот же вопрос! — бормотал он, плача, смеясь и дрожа. — Тот же вопрос! Тот самый, который я бесконечно задавал себе, когда ты не вернулся ко мне, и который я задавал себе в ту ночь, когда ты сделал меня самым счастливым на свете! Чем я это заслужил? Тот же вопрос! Во время всех игривых поцелуев, которыми он пытался добиться внимания Хоукинса, Тим ни разу не попросил ни о какой конкретной ласке или вознаграждении, всегда старательно следуя указаниям и полностью отдаваясь удовлетворению своего возлюбленного, а значит, как он думал, и своему собственному. Но этой ночью он, физически вымотанный ещё до того, как успел расстегнуть хотя бы одну пуговицу рубашки, подошёл к стене, выключил свет и под покровом темноты чуть слышно произнёс: — Ударь меня. Хоукинс смотрел на него несколько секунд, а затем, без возбуждения и без досады, замахнулся и ударил Тима ладонью по лицу, лишь потому что понял: у него просят той единственной нежности, которую он действительно мог проявить в ответ.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Здесь прекрасная непереводимая игра слов. Холланд спросил: «So, yesterday, who was calling who queer?» А мисс Макгрори поправила его: «Whom». То есть, фактически Холланд допустил ошибку вроде «одеть/надеть», но по контексту ничего похожего не натягивалось. [2] Феями в те годы презрительно называли гомосексуальных мужчин. Получается, что, подразумевая, что некто подделал фотографию, адвокат Уэлч назвал его «эльфом, близким родственником фей» — фактически намекнул на его гомосексуальность, будь то Кон или сам Маккарти. Это реальный исторический факт, имевший место на тех слушаниях. [3] Фред Аллен — американский комик, чьё абсурдное шоу на радио (1934—1949) сделало его одним из самых популярных юмористов в так называемую классическую эру американского радио. [4] К сожалению, снова непереводимая игра слов. Фамилия сенатора Potter (гончар, керамист) обыграна в выражении «pottered plant» — искажённое «potted plant» — горшечное растение. [5] Герблок — Герберт Лоуренс Блок, более известный как Герблок, был американским карикатуристом и автором, наиболее известным своими комментариями по вопросам внутренней и внешней политики страны с 1930-х гг.