Фильм.

— А ты что хочешь в будущем? — спросил Билли. Он скользнул взглядом по плечам Джонатана, по его рукам, так буднично и просто, будто не он только что бесцеремонно раздел его. Это была проверка — Харгроув прощупывал чего стоит его собеседник. — Снимать фильмы, — ответил Джонатан ровно. Он заставил себя стоять прямо, стараясь не смотреть Билли в глаза, чтобы не захлебнуться в их синеве. — Не просто ролики для школьного архива, а настоящие истории. Достойные картины, которые заставляют что-то чувствовать. Блондин фыркнул, качнул головой и с той самой порочной игривостью, которая была его вторым «я», протянул: — Могу стать главным актёром твоего дебютного фильма. Он многозначительно поднял брови, и на губах заиграла ленивая улыбка. Билли медленно облизнул их, не сводя глаз с лица Джонатана, а его пальцы в это время скользнули вниз, ощутимо огладив собственное бедро, где тугая джинса облегала крепкие мышцы. Намёк на жанр такого «кино» был яснее любых слов — грязный и откровенный Байерс почувствовал, как в комнате стало нечем дышать. Он плотно сжал губы, отчаянно сдерживая вспыхнувшее смущение, которое жгло не хуже крапивы. Сердце колотилось в самом горле, и он прилагал титанические усилия, чтобы удержать дыхание ровным и не выдать того, как сильно этот животный магнетизм Харгроува выбивает почву у него из-под ног. Билли заметил эту борьбу. Его ухмылка стала шире, торжествующей. Он сделал еще полшага вперед, почти касаясь грудью замершего фотографа. — Что такое, Байерс? — прошептал он, и его дыхание, пахнущее мятой и табаком, коснулось щеки фотографа. — Сценарий слишком сложный? Или ты боишься, что не справишься с ролью режиссера... за кадром? Он потянулся рукой к затылку Джонатана, едва касаясь кончиками пальцев волос, и его взгляд стал темным. — В таких фильмах, — добавил он, понизив голос до опасной вибрации, — не нужно слов. Только правильный свет и... полная отдача. Билли медленно сократил расстояние, пока их дыхание не стало общим. Он повел носом по щеке Джонатана, вдыхая цветочный запах, который в этой душной комнате казался почти вызывающим. Кожа к коже, едва уловимое трение щетины о бледную скулу Байерса. — Черты лица у тебя правильные, — прошептал Билли, и Джонатан почувствовал, как губы Харгроува задели мочку его уха. — В кадре будешь хорошо смотреться. Даже слишком. Он чуть отстранился, чтобы видеть, как расширяются зрачки фотографа, как тот замирает, боясь разрушить это странное, вибрирующее напряжение. Билли не спешил. Его рука на затылке Джонатана переместилась ниже, к шее, где большой палец начал медленно, почти нежно очерчивать линию челюсти. — И мне не помешал бы партнер по съемкам, — добавил он с полуулыбкой. — Кто-то, кто не боится испачкаться в процессе. Блондин начал спускаться поцелуями ниже, к шее, пробуя кожу на вкус, задерживаясь на пульсирующей жилке. Медленное, томительное изучение чужих границ. Его ладонь скользнула под футболку Джонатана, и когда пальцы коснулись горячей кожи живота, Байерс издал первый рваный выдох — тот самый звук, который Билли так жаждал зафиксировать. — Тише, фотограф... — выдохнул Билли прямо в изгиб его шеи. — Сначала мы выставим свет. Хочу видеть каждую твою реакцию. Билли отстранился лишь на мгновение, чтобы окончательно выстроить декорации этого падения. Он взял камеру Pentax, бережно, почти с благоговением, и водрузил её на стопку журналов на комоде, выверяя угол обзора так, чтобы в кадр попадал кожаный диван. Там, среди брошенных гирь и небрежно кинутой куртки фотографа, в полосах дневного света, пробивающегося сквозь жалюзи, и должна была развернуться главная сцена. — Садись, Байерс, — скомандовал Билли, и в его голосе прорезалась та самая сухая, хозяйская нота. Джонатан подчинился. Кожа дивана встретила его спину холодом, резко контрастирующим с жаром, который исходил от Билли. Он сидел неподвижно, чувствуя себя беззащитным. Его ладонь, широкая и горячая, медленно легла на колено Джонатана, ощутимо сжимая крепкую ткань джинсов. Билли не спешил переходить к активным действиям; он смаковал этот момент присвоения, изучая, как вздрагивает Байерс от каждого его мимолетного касания. Он начал медленно вести рукой вверх по бедру, заставляя Джонатана затаить дыхание. — Ну что, Байерс... — Билли приник к его уху, обжигая кожу дыханием. — Готов показать свою полную отдачу? — А ты... — выдохнул Джонатан, и его голос, хоть и дрогнул, полоснул по тишине комнаты остро, как бритва. — Похоже привык, что все мечтают попасть в твой объектив, Харгроув. Думаешь, твоя исключительность — достаточный повод, чтобы я снял одежду? Билли хищно прищурился, его пальцы на колене шатена сжались сильнее. Эта шпилька явно пришлась ему по вкусу — он любил, когда добыча скалилась перед тем, как быть съеденной. — О, Байерс, — пророкотал он, и его колено настойчиво втиснулось между бедер Джонатана, раздвигая их. — Моя исключительность — это факт. А вот твоя... твоя сейчас проверяется на прочность. Джонатан не отвел взгляда. Вместо этого он сделал нечто, чего блондин, привыкший к оцепенению, не ожидал. Байерс медленно накрыл ладони Билли своими. Его пальцы были тонкими и прохладными, но хватка оказалась неожиданно уверенной. Он не оттолкнул руки Харгроува — он переместил их. Медленно, дюйм за дюймом, Джонатан поднял горячие ладони Билли со своих бедер выше, к талии, заставляя их скользнуть под край своей темной футболки. Прямой контакт кожи с кожей выбил из обоих рваный выдох. Джонатан сидел на диване, а Билли, всё еще стоящий на коленях на полу между его ног, оказался в ловушке собственной инициативы. Билли замер, его зрачки расширились, почти затопив радужку. Он чувствовал под пальцами лихорадочный ритм сердца Джонатана и мелкую дрожь его пресса. Это был вызов, брошенный в лицо хищнику. — Ты играешь с огнем, фотограф, — Билли подался вперед, вжимаясь лицом в живот Джонатана через тонкую ткань, а его ладони на талии Байерса сжались, сминая кожу. Билли, всё еще стоя на коленях между его раздвинутых ног, не стал снимать с него футболку полностью. Вместо этого он собственническим жестом задрал её край до самой груди и, не разрывая зрительного контакта, нырнул головой под ткань. Мир для Джонатана мгновенно сузился до размеров этого темного, пахнущего хлопком и чужим жаром кокона. Он почувствовал, как горячее дыхание Билли опалило голый живот, а затем — влажное, дразнящее прикосновение языка к ребрам. Он двигался медленно, почти лениво, смакуя каждый дюйм кожи Байерса. Его руки на талии Джонатана сжались сильнее, фиксируя его на месте, не давая отстраниться от этого невидимого, но чересчур ощутимого присутствия. — Ты... — выдохнул Джонатан, закидывая голову на спинку кожаного дивана. Его пальцы судорожно впились в плечи Билли сквозь ткань футболки, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли прижать еще плотнее. — Ты сумасшедший, Харгроув. Из-под футболки донеслось глухое, вибрирующее рычание, которое отозвалось дрожью во всем теле Джонатана. Билли продолжал свое восхождение, пока его нос не уткнулся в ложбинку между грудными мышцами. Он вдыхал запах Джонатана, запертый под этой одеждой, как в ловушке. Это была идеальная иллюзия контроля: Билли был внизу, на коленях, скрытый от объектива камеры тканью чужой одежды, но именно он сейчас диктовал правила. Билли, скрытый под ворохом ткани, не просто коснулся — он с силой, почти до крови, прикусил чужие ареолы. Байерс выгнулся дугой, его спина с силой ударилась о спинку кожаного дивана, а из горла вырвался надрывный, захлебывающийся крик. Вспышка боли мгновенно перемешалась с диким, животным наслаждением. В беспамятстве он обхватил голову Харгроува прямо через футболку, судорожно сжимая её в объятии, прижимая к себе, словно пытаясь то ли задушить этот напор, то ли заставить впиться ещё крепче. Но Билли не спешил разжимать челюсти. Он чувствовал под тканью лихорадочное биение сердца Джонатана, его судорожные вдохи и то, как натянулась его кожа. Он смаковал эту власть, пока сверху, сквозь шум крови в ушах, не донёсся тихий, прерывистый всхлип. Это был звук окончательного надлома. Джонатан, задыхаясь от переизбытка чувств, дрожащими руками ухватился за край футболки и рванул её вверх, через голову. Билли переборщил. В кураже обладания он не рассчитал силу, и когда Джонатан наконец оттолкнул его голову, прерывисто всхлипнув, на губах Харгроува остался не только соленый вкус чужой кожи, но и отчетливый, едкий привкус металла. Джонатан сидел на диване, судорожно втягивая воздух, его грудь ходила ходуном, а на бледной, почти фарфоровой коже медленно проступала яркая, багровая капля. Она сорвалась вниз, оставляя тонкий след, и это зрелище в объективе выглядело запредельно порочно. Билли медленно, не сводя глаз с Джонатана, провел языком по своим губам, слизывая эту кровь. Его взгляд стал абсолютно безумным, лихорадочным. — Ты... ты пустил мне кровь, — прохрипел Джонатан. Его пальцы, впившиеся в плечи Билли, дрожали, но он не отстранялся. Напротив, он подался вперед, сокращая расстояние до минимума. Билли усмехнулся, и его зубы блеснули в полумраке комнаты. — Это лучший кадр в твоей жизни, фотограф, — выдохнул он, и его голос вибрировал от страсти, смешанной с металлом. — Ты теперь помечен. Мой. До самого последнего кадра. Байерс почувствовал, как во рту пересохло, а по венам ударило чем-то кислым и горячим. Боль в груди отрезвила его лишь на мгновение, чтобы тут же превратиться в топливо для ярости, которую он годами прятал за линзой фотоаппарата. Внутренняя Джойс в этот миг окончательно замолчала, уступая место тяжёлому наследию Лонни. Он не стал отстраняться. Напротив, Джонатан резко подался вперёд, сокращая расстояние, и его пальцы, до этого судорожно сжимавшие плечи Билли, переместились к его затылку, намертво вцепляясь в золотистые кудри. Он перехватил инициативу с такой силой, что Билли на секунду опешил, его глаза расширились. Джонатан впился в его губы — не в поцелуе, а в акте взаимного осквернения. Это была борьба на узком пространстве кожаного дивана. Звяканье гирь стало фоновым шумом для их сбитого, яростного дыхания. Джонатан скользнул губами вниз по челюсти Билли к его шее. Он чувствовал, как бешено бьётся пульс Харгроува, как напряжены его мышцы. Он резко, с остервенением, прикусил кожу на шее Билли, прямо над воротником его куртки. Он чувствовал, как металл его собственной крови на губах смешивается с солью кожи Билли. Он сжимал челюсти до тех пор, пока Харгроув не издал глухой, гортанный рык от дикого восторженного узнавания. Это было клеймо. Ответный жест присвоения. — Теперь мы квиты, — выдохнул Джонатан, отстраняясь лишь на дюйм. Его губы были ярко-красными, а взгляд — абсолютно безумным. Билли тяжело дышал, глядя на него снизу вверх. На его шее медленно расцветала багровая гематома. — Ты... чёртов маньяк, Байерс, — прохрипел Билли, и на его лице расплылась самая пошлая и искренняя улыбка, которую Джонатан когда-либо видел. — Я знал, что под этой футболкой прячется настоящий зверь. Харгроув опустился ниже, окончательно уходя с линии взгляда Джонатана. Его ладони, тяжелые и уверенные, скользнули с талии Байерса на внутреннюю сторону бедер, властно раздвигая их шире, заставляя Джонатана практически распластаться по кожаному дивану. — Раз уж ты решил играть по-взрослому, давай проверим, на сколько тебя хватит... — пророкотал он, и вибрация его голоса отозвалась в самом низу живота Джонатана. Билли был профессионалом. Он знал, как дозировать напряжение, как превратить ожидание в пытку. Он не стал рвать ткань джинсов сразу. Вместо этого он приник лицом к грубому дениму в районе паха, вдыхая жар, исходящий от тела Джонатана. Байерс закинул голову назад, его пальцы судорожно вцепились в обивку дивана, обдирая ногти о холодную кожу. Он чувствовал каждое движение блондина: как тот ведет носом вдоль шва, как его горячее дыхание пробивается сквозь ткань, заставляя мышцы живота судорожно сокращаться. — Билли... — выдохнул Джонатан, и этот звук был полон покорности, за которой скрывался первобытный голод. Харгроув поднял на него взгляд — снизу вверх, из-под нависших золотистых кудрей. В его глазах светилось торжество. Он медленно, зубами, потянул за собачку молнии. Звук расходящихся зубцов металла в тишине комнаты прозвучал как приговор. Он не торопился открывать всё. Он запустил ладонь внутрь, накрывая головку своей горячей ладонью, и Байерс громко вдохнул, выгибаясь навстречу. Грохот гирь, которые он случайно задел ногой в судороге, смешался с довольным смехом Билли. Он медленно, почти издевательски стянул джинсы фотографа до колен, оставляя того полностью открытым и беззащитным в полосах дневного света. Ладонь Билли, широкая и обжигающе горячая, накрыла его плоть, но вместо ожидаемого ритма он замер. Его большой палец с силой придавил уздечку, блокируя всякую возможность сорваться раньше времени. Джонатан всхлипнул, его таз непроизвольно дернулся вверх, ища выход из этого тугого, мучительного капкана, но Билли лишь сильнее вжал его в кожу дивана, не давая пошевелиться. — Не так быстро, — прохрипел Билли, глядя на него снизу вверх. — Мы еще даже не выставили экспозицию. Ты должен прочувствовать каждую секунду этого ожидания. Харгроув усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт охотника. Он не глядя завел руку за спинку дивана — туда, где между стеной и кожаной обивкой у него, как у заправского стратега, всегда были припрятаны «расходники». Это была его фирменная привычка: по всему дому, в самых неожиданных местах — под сиденьями Камаро, за книжными полками, в ящиках на кухне — Билли прятал тюбики и упаковки. Он всегда был готов к внезапным сценариям. — Ты предусмотрительный, — выдохнул Джонатан, его голос вибрировал от напряжения, а костяшки пальцев, впившихся в диван, побелели. — Просто люблю, когда всё под рукой, — Билли медленно распределил гель по пальцам, и этот звук в тишине комнаты прозвучал запредельно пошло. — Чтобы ничто не отвлекало. Билли рывком закинул бедра Джонатана себе на плечи. Кожа дивана жалобно скрипнула, а Байерс почувствовал себя окончательно выставленным напоказ перед бесстрастным объективом камеры. Позиция была унизительной — беспомощный, раздвинутый, зафиксированный чужой волей. Когда первый палец, густо смазанный лубрикантом, вошел внутрь, Джонатан не вскрикнул от наслаждения, напротив, реальность обрушилась на него резким, отрезвляющим холодом, едва Билли перешел от дразнящих ласок к делу. Никаких «розовых мечтаний» — только грубая, физиологическая истина. Это было ощущение инородности, распирающего давления, которое заставило его мышцы инстинктивно сжаться в протесте. — Расслабься, Байерс, — прорычал Билли, и его голос снизу звучал как приказ. — Или я сделаю тебе больно по-настоящему. Но расслабиться было невозможно. Мысли, до этого туманные от возбуждения, вдруг стали кристально чистыми и ледяными. «Что я делаю? Это неправильно. Я парень, я мужчина... почему я позволяю ему это?» Весь пыл момента начал стремительно улетучиваться, сменяясь густым, липким стыдом. Это было унизительно до тошноты: лежать покорно, пока другой парень методично растягивает тебя, как кусок мяса. Харгроув не обращал внимания на его внутреннюю катастрофу. Он был сосредоточен на процессе, как механик, разбирающий сложный узел. Следом за первым вошел второй палец, а затем — мучительно медленно — и третий. Джонатан зажмурился, его пальцы судорожно впились в собственные бедра, костяшки побелели. Боль была тупой, изматывающей, лишенной всякой эстетики. Каждый новый дюйм проникновения отдавался жжением и чувством потери последнего рубежа обороны. Внутренняя Джойс внутри него шептала: «Терпи, это цена близости», а Лонни кричал от ярости: «Ударь его! Врежь ему!». — Тебе не нравится? — Билли поднял голову, его взгляд встретился с затуманенными глазами Джонатана. На губах Харгроува играла та самая понимающая усмешка. Он видел этот конфликт. — Думаешь, это ниже твоего достоинства, фотограф? Он резко качнул пальцами внутри, задевая чувствительную точку, и Байерс против воли выгнулся, издав рваный, ломаный стон. Дискомфорт никуда не делся, но к нему примешалось то самое грязное, животное возбуждение, которое он так ненавидел в себе прямо сейчас. Джонатан почувствовал, как этот резкий, почти болезненный толчок внутри выбил из легких последний воздух. Это не было похоже на те кадры, которые он выстраивал в голове — это была физиологическая встряска, заставившая тело содрогнуться в ответ на грубое вторжение. Наивность рассыпалась прахом. Все мысли о «равенстве ролей» или «взаимном исследовании» сгорели в ту же секунду, как Билли задел его внутри. Здесь не было партнерства — было освоение территории. И Джонатан, для которого это было первым разом, первым столкновением с такой интимной изнанкой собственного тела, ощутил, как в голове что-то щелкнуло. Сопротивление никуда не делось, оно просто отошло на второй план, забилось в угол, как напуганный свидетель, пока биология брала свое. Дискомфорт всё еще жег, напоминая о реальности происходящего, но по венам уже разливался густой, тяжелый жар. Билли почувствовал эту перемену — то, как чужие ноги на его плечах перестали быть окостеневшими от страха и начали мелко подрагивать в такт его движениям. Харгроув не сбавлял темп. Его пальцы продолжали методично расширять Байерса. Затем он резко отстранился. Джонатан почувствовал внезапную, пугающую пустоту внутри, которая отозвалась тянущей болью. Он судорожно выдохнул, его ноги бессильно упали на кожаное сиденье дивана, задевая куртку. Билли присел рядом. Он тяжело дышал, его золотистые кудри прилипли к потному лбу. Не сводя глаз с раскрасневшегося, полубезумного лица напротив, он ухватился за край своей белой майки и одним резким движением сорвал её через голову, отбрасывая в сторону. В полосах дневного света его торс казался отлитым из бронзы — рельефные мышцы, вздувшиеся вены на руках и та самая багровая метка от укуса Джонатана, которая теперь вызывающе горела на его плече. — Посмотри на меня, Джонни, — прохрипел Билли, нависая над ним. Его кожа пахла одеколоном, табаком и неразбавленным вожделением. — Видишь? Теперь в кадре только мы и то, что я сейчас с тобой сделаю. Он потянулся к тумбочке, доставая упаковку презервативов — ту самую подготовку, которая окончательно подтверждала: отката назад не будет. Джонатан смотрел на него, и в его глазах страх перед унижением окончательно проиграл этой дикой, наследственной тяге к саморазрушению. Он видел в Билли всё то, что ненавидел и чего жаждал одновременно. Билли, не сводя с него тяжелого, потемневшего взгляда, начал мучительно медленно стягивать свои джинсы. Деним неохотно скользил по его напряженным, литым мышцам бедер, открывая мощные ноги. Каждое его движение было демонстративным — он хотел, чтобы Джонатан видел масштаб того, что в нем сейчас окажется. Для Джонатана это стало моментом высшего, почти невыносимого стыда. Смотреть на то, как Билли — сосредоточенно, с какой-то обыденной, технической точностью — натягивает на член презерватив, было в разы унизительнее, чем чувствовать его пальцы внутри. Байерс был пунцовым, его лицо полыхало таким густым багрянцем, что он казался Билли совершенно чужим человеком. Куда делся тот бледный, отстраненный фотограф с вечно холодным взглядом? Сейчас перед ним на кожаном диване лежал взмыленный, дрожащий парень, чье возбуждение буквально кричало через кожу. Харгроув снова потянулся к тому самому лубриканту за спинкой дивана. Раздался уже знакомый, влажный щелчок. На этот раз Харгроув не жалел лубриканта: он обильно, почти избыточно смазал себя, и звук распределяющегося геля в тишине комнаты прозвучал как финальный, непристойный аккорд перед бурей. — Ты такой красный, Байерс... — прохрипел Билли, нависая над ним всем своим весом, заставляя Джонатана почувствовать свою готовность. — Тебя даже камера не узнает. Но мне плевать на твое лицо. Я хочу чувствовать, как ты принимаешь меня. — Ну держись, фотограф, — Харгроув уперся руками в спинку по бокам Джонатана, фиксируя его на месте. — Сейчас начнется настоящий фильм. Он приставил головку к самому входу, и Джонатан почувствовал, как мир вокруг окончательно схлопнулся до этого обжигающего, влажного давления. Войти было невозможно — тело Байерса, вопреки жару в венах, отреагировало на объемное проникновение как на прямую угрозу. Мышцы инстинктивно сжались в железное кольцо, превращая продвижение Билли в мучительную, изнуряющую борьбу. Это был настоящий ужас сопротивления. Джонатан задохнулся, его лицо, и без того пунцовое, исказилось от острой, распирающей боли. Кожа дивана под его спиной скрипела от того, как сильно он вжимался в неё, пытаясь отодвинуться, исчезнуть, прекратить это давление. — Расслабься, черт возьми! — прорычал Билли. Его голос вибрировал от запредельного напряжения, пот градом катился по его лбу, капая на грудь фотографа. — Дыши! Ты сам этого хотел! Но расслабиться было не под силу такому новичку. Для Джонатана это было не «хорошо», а боль, которая разрывала его изнутри. Дискомфорт от растяжения стал почти невыносимым, вытесняя все пошлые мысли и оставляя только голый инстинкт самосохранения. В какой-то момент, когда Билли продвинулся чуть глубже, настойчиво и грубо преодолевая сопротивление, Джонатан не выдержал. Его руки, до этого впивавшиеся в обивку дивана, метнулись вверх. Он вцепился в плечи Билли, ища в нём единственное доступное утешение. Его пальцы до белых костяшек впились в литые мышцы Харгроува, а лицо уткнулось в его шею, прямо в ту самую багровую метку, которую он сам оставил ранее. — Больно... Харгроув, пожалуйста... — сорвалось с его губ прерывистым, детским всхлипом. Когда Джонатан, задыхаясь, выдавил это прерывистое «больно» и почти уткнулся мокрыми глазами в его плечо, в Билли что-то перемкнуло. Харгроув замер. Его мышцы, напряженные до предела, каменно застыли. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Байерса прямо под его грудной клеткой, и как тот судорожно вцепился в него в поисках защиты. — Тише, Джонатан, — выдохнул Билли, и его голос внезапно лишился той режущей издевки. — Все в порядке. Байерс, чьи пальцы до белых костяшек впились в плечи Харгроува, застыл. Это имя, произнесенное низким, почти бережным басом, прозвучало в тишине комнаты громче, чем недавний грохот упавших гирь. Билли, почувствовав, как тело под ним наконец-то перестало быть каменным от страха, чуть крепче прижал его к себе. Он сам не ожидал, что это имя сорвется с его губ, но, произнеся его, он почувствовал странную, почти болезненную ответственность. Билли обнял его, буквально вжимая в себя, позволяя Джонатану повиснуть на своей шее. Он перенес вес на локти, чтобы не раздавить парня, и замер внутри, давая мышцам Байерса привыкнуть к этому невыносимому объему. Его ладонь, до этого грубо сжимавшая бедро, поднялась выше и начала медленно, почти успокаивающе гладить Джонатана по лопаткам, заставляя того сделать первый полноценный вдох. — Дыши, Джонатан. Просто дыши в меня, — прошептал Билли прямо в его горячее ухо. — Я никуда не тороплюсь. У нас есть время. Этот момент неожиданной нежности был для Джонатана самым пугающим. Он привык к боли, привык к грубости Лонни, но к тому, что его жалеют в такой момент — нет. Он почувствовал, как напряжение внизу живота из острого и режущего начинает медленно превращаться в тяжелое, распирающее тепло. Боль не ушла совсем, но она отодвинулась, уступая место осознанию: Билли его держит. Билли его не бросает. Джонатан медленно выдохнул, расслабляя плечи, и его хватка на шее Харгроува стала чуть менее судорожной. — Лучше? — спросил Билли через пару минут, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в покрасневшее лицо Джонатана. Его взгляд всё еще был темным, но в нем появилось нечто похожее на уважение. Джонатан кивнул, всё еще боясь пошевелиться. Стыд никуда не делся, но теперь он смешался с пугающим ожиданием. Билли не спешил. Он чувствовал, как под его ладонями дрожит спина фотографа, и это был уже не страх, а томительное, изнуряющее привыкание. Билли глубоко выдохнул, его горячий лоб коснулся плеча Байерса, и он начал свое движение — мучительно медленное, дюйм за дюймом. Для Джонатана это ощущалось как медленное заполнение раскаленным свинцом. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, и судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Боль больше не резала, она стала обволакивающей, заставляя его внутренности буквально плавиться под этим напором. Билли тоже был на пределе. Его выдержка, его хваленый самоконтроль трещали по швам. Он чувствовал, как тесно и жарко внутри Джонатана, как каждое его мимолетное движение вызывает ответную судорогу мышц. Это было почти невыносимо — сдерживать себя, не сорваться в животный ритм, видя, как тихий фотограф доверчиво раскрывается под ним, доверяя ему свое тело. — Дыши, Джонатан... — прохрипел Билли, и его голос сорвался от запредельного напряжения. — Еще немного. Джонатан сделал рваный вдох, его пальцы до белых костяшек впились в плечи Билли, и он сам, повинуясь какому-то темному, наследственному импульсу, подался навстречу. И тогда Билли вошел до упора. Мир для Джонатана взорвался. Звук его собственного вскрика потонул в изгибе шеи блондина. Это было ощущение сокрушительной полноты — границы его тела окончательно стерлись, растворяясь в чужой мощи. Он чувствовал тяжесть Билли каждой клеткой, чувствовал, как их сердца бьются в один безумный такт, и как кожа дивана под ним скрипит от этого оглушительного единства. Тишина в комнате продержалась всего несколько секунд, но они показались Джонатану вечностью, застывшей в янтаре. Он чувствовал каждое сокращение собственных мышц, пытающихся подстроиться под эту новую, сокрушительную плотность внутри. Билли навис над ним, тяжелый и горячий, и его дыхание опаляло шею Байерса, смешиваясь с запахом пота и дешевого одеколона. А затем Билли качнулся назад. Звук расходящейся смазки — влажный, липкий и до одури отчетливый — полоснул по натянутым нервам Джонатана. Он судорожно втянул воздух, его пальцы на плечах Билли сжались так сильно, что костяшки побелели. Боль от растяжения никуда не делась, она лишь мутировала в тягучую пульсацию, которая с каждым движением Харгроува становилась всё более невыносимой. Харгроув не дал ему передышки. Как только он почти скользнул наружу, он тут же толкнул вперед — мощно, глубоко, до самого предела. Это был момент, когда маски окончательно расплавились. Билли перестал быть «режиссером» и стал тем, кем был на самом деле — стихийным бедствием. Его истинная натура, подавленная лишь на несколько минут призрачной нежностью, вырвалась наружу с удвоенной силой. Он начал двигаться не просто активно — он вколачивал себя в Джонатана. Каждый толчок был тяжелым, сокрушительным ударом, от которого Байерс едва не терял сознание. Кожа дивана под спиной Джонатана скрипела так сильно, что заглушала даже шум крови в ушах. Быть так грубо, так беспощадно вколоченным в свой самый первый раз было сродни казни. Его тело, не привыкшее к такому объему и ритму, содрогалось. Каждое движение ощущалось как вторжение не только в плоть, но и в саму душу. Но Билли был мастером: он знал, как вести процесс на грани фола, когда боль уже не отпускает, но страсть начинает выжигать её изнутри, превращая в нечто ядовито-сладкое. Джонатан чувствовал, что теряет связь с реальностью. Его пальцы судорожно царапали плечи Харгроува, а из горла вырывались надломленные, влажные звуки. В отчаянной попытке вернуть контроль, воззвать к остаткам трезвости в этом безумном хищнике, он запрокинул голову и выдохнул прямо в приоткрытые губы Билли: — Уильям... Это полное, официальное имя прозвучало в тишине комнаты как удар хлыста. Билли замер на долю секунды, его зрачки расширились, поглощая остатки радужки. Никто в Хоукинсе не называл его так, кроме, возможно, Нила — и то лишь перед тем, как ударить. Но из уст Джонатана это имя прозвучало иначе: как мольба, как признание и как попытка дотянуться до того, кто скрывался за фасадом агрессии. — Не называй меня так, — прорычал Билли, и его голос сорвался на опасный, низкий хрип. Вместо того чтобы остановиться, он сжал бедра Джонатана еще крепче, до багровых отпечатков пальцев, и толкнул вперед — мощно, до самого упора, заставляя Байерса выгнуться дугой. Звуки их тел, сталкивающихся в этом яростном ритме, стал единственным, что имело значение. Влажная смазка, пот и тяжелое дыхание — всё смешалось в одну грязную, честную симфонию. Теперь Байерсу не хотелось взывать к трезвости. Он хотел этой грубости. Он хотел этого разрушения. И именно в этот миг, когда Билли в очередной раз впечатал его в диван, Джонатан резко уперся ладонями в его грудь. Его взгляд, затуманенный и темный, встретился со взглядом Харгроува. — Хватит... — прошипел Джонатан, преодолевая сопротивление собственного тела и чудовищную тяжесть внутри. — Теперь я буду сверху. Билли на мгновение замер, дезориентированный этой внезапной вспышкой. Он привык к тому, что под его напором ломаются, обмякают или впадают в оцепенение, но Джонатан сделал нечто иное. Джонатан двигался тяжело, почти через силу. Каждое смещение таза, пока он перебрасывал ногу через мощный торс Харгроува, отдавалось внутри него распирающей болью. Он чувствовал себя переполненным, едва способным дышать, но его пальцы с яростной силой впились в плечи Билли, используя их как рычаг. Кожа дивана протестующе взвизгнула. Джонатан, пошатываясь от головокружения и переизбытка адреналина, оказался поверх чужих бёдер. Это не было грациозно. Он тяжело опустился, вновь принимая в себя всю глубину присутствия Билли, и этот звук — влажный, сочный шлепок кожи о кожу заставил обоих судорожно выдохнуть. Билли смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде шок медленно сменялся диким восторгом. Он не ожидал, что этот тихоня решится на такой маневр, будучи фактически насаженным на его волю. — Неожиданный поворот в сценарии... — прохрипел Билли, и его ладони, вместо того чтобы сбросить шатена, властно легли на его талию, помогая удерживать равновесие. — Ты решил, что можешь управлять этим процессом? Байерс не ответил. Он уперся руками в грудь Билли, чувствуя под ладонями бешеное сердцебиение. Преодолевая сопротивление мышц и тяжесть внутри, он сделал первый самостоятельный толчок вниз. Звуки стали иными: теперь это был скрип дивана под ритмичными движениями Джонатана и его прерывистые стоны. Блондин подавался навстречу, его таз мощно выгибался, встречая каждый выпад Байерса. — Откуда опыт, Байерс? — выдохнул Билли, задыхаясь от того, как глубоко и властно Джонатан сейчас принимал его в себя. Именно в этот момент Джонатан, задыхаясь, потянулся рукой в сторону. Его пальцы нащупали холодный корпус камеры, всё ещё мигающей красным огоньком. Он направил объектив прямо в искажённое страстью лицо Билли. Наглость Джонатана в этот момент была почти осязаемой. Билли чувствовал её в том, как пальцы Байерса впивались в его плечи, и видел в том, как тот, тяжело дыша и едва справляясь с собственной дрожью, упрямо наводил на него объектив. Это было вызывающе. Он превратил Харгроува в натуру. Билли хищно осклабился, и его таз мощно качнулся навстречу, выбивая из Джонатана рваный крик. Внутренняя тяжесть от этого резкого движения отозвалась в Байерсе острой вспышкой, заставив его камеру опасно качнуться. — А под таким темпом ты сможешь держать камеру, Байерс? — прорычал он, а голос вибрировал от дикого, пошлого восторга. Он не стал дожидаться ответа. Его ладони на бедрах сжались до белых пятен, фиксируя фотографа на месте, и ответные толчки резко ускорились. Билли начал вбиваться в него, превращая ритм в сокрушительный, не знающий жалости механизм. Джонатана подбрасывало на каждом движении. Влажные, хлюпающие звуки заполнили комнату, смешиваясь со скрипом кожаного дивана. Джонатан закинул голову назад, его лицо исказилось от невыносимого сочетания дискомфорта и запредельного возбуждения, но он не выпускал камеру. Объектив в его руках ходил ходуном. Лицо Билли в видоискателе то приближалось, становясь пугающе детальным, то отдалялось и смазывалось, превращаясь в золотисто-бронзовое пятно. Красный огонек мигал, фиксируя этот хаос: как «примерный сын» изо всех сил пытается удержать контроль, пока его тело буквально рассыпается под напором Харгроува. Билли не выдержал этой пытки объективом. В какой-то момент, когда темп стал запредельным, Харгроув резко вскинул руку. Его пальцы, горячие и влажные, мертвой хваткой вцепились в корпус Pentax, вырывая его из слабеющих пальцев Байерса. — Теперь моя очередь снимать, — прохрипел Билли, направляя линзу снизу вверх. Но Джонатан, охваченный дерзостью, не отпустил камеру полностью. Он накрыл ладонь Билли своей, и это превратилось в странную, потную борьбу за ракурс. Джонатан сам направлял кадр на себя, лихорадочно двигая рукой Харгроува: то приближая объектив к своему лицу, искаженному от невыносимого жара, то опуская его ниже, к точке их соития. — Это не опыт, Харгроув, — прохрипел Джонатан, наклоняясь ниже, так что его волосы коснулись лица Билли. — Это генетика. Оргазм накрыл их одновременно со звуком распахнувшейся двери и скейта, катящегося по полу. В проеме стояла Макс — взлохмаченная, пыльная и смертельно уставшая после дня в игровом зале. Её взгляд на секунду замер на кожаном диване, на переплетенных телах, на камере, чей красный огонек всё ещё издевательски мигал, фиксируя эту невозможную сцену. Лицо Макс вытянулось, приобретая оттенок мела, а затем мгновенно вспыхнуло пунцовым. Она не стала кричать или падать в обморок — школа Харгроувов научила её реагировать быстро. Она тут же захлопнула дверь обратно, но прежде чем замок щелкнул, её голос, полный возмущения и брезгливости, прорезал тишину квартиры: — Почему именно в прихожей, Билли?! — выкрикнула она, и звук её удаляющихся шагов и грохот скейта по лестнице стали финальными титрами их безумия. В комнате повисла тяжелая, ватная тишина. Джонатан, всё ещё тяжело дыша, медленно сполз на крепкую грудь Харгроува. Он был опустошен, разбит и физически, и морально. Его щека прижалась к горячей коже Билли, и в этой тишине он внезапно услышал его бешеное сердцебиение. Оно колотилось так быстро, словно Билли сам только что вышел из зоны смертельного риска. Странно. Джонатан ожидал, что Билли сейчас рассмеется, скинет его с себя или начнет издеваться над тем, что их застукала «мелкая». Но руки Харгроува, до этого накрепко сжимавшие его бедра, медленно и плавно поднялись к его спине. Билли начал медленно, почти невесомо гладить его по лопаткам, успокаивая эту мелкую, неконтролируемую дрожь. Джонатан оцепенел. Эта неожиданная, почти материнская нежность от человека, который минуту назад «ломал» его на камеру, ударила сильнее любого укуса. У него перехватило дыхание, и на глаза, вопреки воле, навернулись слезы. Джонатан всхлипнул и, повинуясь инстинкту, обнял Харгроува в ответ, пряча лицо в изгибе его шеи, пахнущей табаком и потом. — Станешь моим? — прошептал Билли. Его голос вибрировал прямо в грудную клетку Джонатана. — А у меня... есть выбор? — выдохнул он в ответ. Билли лишь едва заметно усмехнулся, прижимая его к себе еще крепче. Такой ответ его вполне устраивал. В их мире выбора никогда не существовало — была только генетика, которая в этот раз привела их к самому странному подобию покоя.

***

Выход из душа не принес ожидаемого облегчения — смытая горячей водой сперма и пот не могли смыть то оглушительное чувство потери контроля, которое всё ещё вибрировало в его мышцах. Когда он, кутаясь в свою помятую куртку и стараясь не смотреть по сторонам, вышел в коридор, его встретила Макс. Она стояла на кухне, прислонившись к столешнице. Её взгляд — острый, как лезвие ножа, — медленно изучал гостя. И в этот момент произошло то, чего Джонатан боялся больше всего: узнавание. Глаза Макс расширились. Она знала это лицо. Тихий фотограф, вечно ошивающийся у школы, старший брат её друга — Уилла Байерса. — Может, чаю? — спросила она, и её голос сочился такой густой, ядовитой саркастичностью, что Байерс едва не споткнулся. На её губах заиграла та самая улыбка, в которой читалось всё: и брезгливость, и торжество от обладания ТАКИМ компроматом. Она смотрела на Джонатана так, будто видела его насквозь. — Было бы неплохо, — Билли вошел на кухню с той самой ленивой, хозяйской грацией, будто ничего не произошло. Его волосы были влажными, а взгляд — абсолютно безмятежным. Девочка демонстративно скривила лицо, изображая рвотный позыв, и громко бросила свое фирменное «фу». Однако чайник уже свистел, а чашки стояли на столе — чай был готов, и в практичном мире Макс добро не должно было пропадать зря, даже если его придется пить в компании двух сумасшедших. Джонатан сел на край стула, чувствуя себя лишним в этом чужом доме, где его недавно поимели на диване в прихожей. Он смотрел на Макс, потом на Билли, и понимал: теперь он был связан с семьей Харгроув невидимой нитью. Макс замерла с чайником в руке, и тишина на кухне внезапно стала звенящей. Она переводила взгляд с брата на Джонатана, и в её глазах читалось не только подростковое отвращение, но и искреннее, глубокое недоумение. — Почему ОН?! — вдруг взорвалась она, едва не плеснув кипятком мимо чашки. Билли, собиравшийся расслабленно откинуться на спинку стула, вскинул брови. Он явно не ожидал такой прямой атаки, но Макс даже не смотрела на брата. Весь её праведный гнев был обращен к Байерсу. — Из всех в этом городе... из всех нормальных людей ты выбрал такого придурка?! — выкрикнула она, тыча пальцем в сторону Билли. Билли привычно набрал в грудь воздуха, его глаза опасно сузились, а на губах зазмеилась ядовитая фраза — он не собирался позволять этой мелкой дряни безнаказанно оскорблять его в собственном доме. Но прежде чем он успел выплюнуть ответ, по кухне разнесся неожиданный звук. Джонатан рассмеялся. Это был искренний, почти облегченный хохот. Джонатан смотрел на возмущенную Макс, и в этот момент она чем-то неуловимо напомнила ему самого Билли — та же колючая защита, то же желание ударить словом прежде, чем ударят тебя. Это сходство внезапно умилило его. Харгроув, застигнутый врасплох реакцией Байерса, медленно выдохнул и быстро остыл. Он перевел взгляд с сестры на смеющегося Джонатана, и его лицо разгладилось. — Слышал, фотограф? — хмыкнул Билли, пододвигая к себе чашку. — Она права. У тебя паршивый вкус. Джонатан обхватил теплую чашку ладонями, чувствуя, как внутри него окончательно затихает шторм. В этой странной, нелепой кухонной сцене, среди запаха чая и подросткового бунта Макс, он впервые за день почувствовал себя не «объектом» и не «жертвой генетики», а просто частью чего-то живого.