Булавка

Витая булавка с крошечным зелёным камнем помнит многое. Помнит своего первого хозяина — надменного старикашку, продавшего её за бесценок прямо перед смертью, лишь бы не досталась сыновьям в наследство. Помнит, как пролежав дюжину дней в неряшливой куче украшений на рынке, попала в руки улыбающемуся студенту — и как после оказалось, что вовсе он и не студент, а самый настоящий государственный служащий. Помнит зеркало, в которое он смотрелся перед выходом, и как тонкие пальцы всё пытались заколоть ткань понадёжнее. Никогда не получалось, и первый раз за день она падала всегда на пороге Управления Полного Порядка. Высокий серьёзный человек в чёрно-золотой Мантии всегда слегка качал головой, пока её возвращали на место. Чаще молчал. Иногда говорил: — Может, мне всё-таки помочь тебе её заколдовать? И ответом ему всегда служило: — Я всё-таки не теряю надежды научиться этому самостоятельно. С плеча булавка не могла видеть, как хозяин улыбается, но слышала его тихий переливчатый смех. После традиционного падения на пороге следовало ещё множество. Порой — по дюжине раз на дню. Но её всегда поднимали, а иногда — даже извинялись. Когда никто не слышал. В тот день булавка выскользнула из лоохи уже в сотый раз, и твёрдо решила недовольно звякнуть — вещам сложно иначе выразить злость. И тогда раздался крик. Если бы булавка могла упасть тихо, как перо — она бы очень постаралась. Но, упав на мостовую, она всё же звякнула — а затем всё засыпало пеплом. Булавка помнит многое. Помнит, что пальцы, которые её поднимали, не дрожали, но совсем плохо гнулись. Помнит долгие мгновения, когда лежала на холодной окаменевшей ладони, и такие же холодные остекленевшие глаза. Не помнит, как оказалась на полке в большом и белом кабинете. Новых лиц не появлялось долго. Только высокий человек, который, кажется, стал ещё серьёзнее, иногда смотрел через весь кабинет прямо на неё, но никогда не подходил. Однажды булавка видела кудрявую девушку — совсем близко, так, что отчётливо запомнила любопытство в фиалковых глазах и мягкость девичьей ладошки. Потом был взгляд, острый и обжигающе холодный, и ровно дюжина сухих бесцветных слов. Больше она не заходила. Если бы булавка могла думать, она бы думала, что больше никогда не увидит новых лиц. Но она помнит, как в кабинет впервые вошёл ветер. То есть, конечно, человек. Хотя больше похожий на ветер, чем на человека. Помнит, как он смеялся — звонко и резко, и как странно поначалу выглядела тень улыбки на губах серьёзного человека. Помнит, как он размахивал руками, вышагивая по комнате — и как быстро серьёзный человек перестал смотреть на булавку, и начал смотреть только на него. Помнит, как он пропал — и как впервые с того дня серьёзный человек подошёл ближе. Стоял, долго вглядывался, но так и не решился взять в руки. Помнит, как вскоре после этого пропал и этот человек. И больше ничего не происходило.

***

Булавка помнит многое. Но уже никогда не запомнит, какие на ощупь загорелые цепкие пальцы; как изменился через года звонкий смех, став мелодичнее и спокойнее; как закатываются всякий раз нового цвета глаза, когда уже не слишком-то серьёзный человек целует тонкую кожу за ухом. Впрочем, с этим всем прекрасно справится брошь на мантии Великого Магистра.