i wanna be yours

— Прекрати… Хватит… Чан, блядь! Минхо срывается на шипение, пытаясь рукой зажать рот Чана, так и норовящего оказаться везде, где только можно и нельзя, и оставить влажные следы. Шаги в коридоре заставляют замереть и напрячься, но это волнует исключительно Минхо, не Чана. Его язык скользит по внутренней стороне ладони, вызывая мурашки. Пока непонятно — приятные или всё же омерзительные. Кончик проскальзывает между пальцев, облизывая каждый сантиметр. Минхо хватает его за язык, зажимая, вынуждая Чана остановиться. Но всего на мгновение. Его руки по-прежнему свободны. Совершенно неуправляемый в такие моменты. — Да когда же ты, блядь, уймёшься! — Минхо резко дёргает его за язык, стараясь прислушаться к звукам, доносящимся из коридора. Чан приглушённо хмыкает. Шаги стихают, оставляя только звуки музыки, доносящейся с первого этажа, громкие разговоры и смех. Там кипит жизнь, заключаются сделки, завязываются связи, и всё это будто бы далеко, совершенно не здесь, а в параллельной вселенной. Здесь лишь распалённый Чан, который трётся и вжимает его в стену пыльной каморки, видимо, кладовки с ненужными вещами. Не самое приятное место для уединения, но все остальные двери на этаже оказались заперты. Чан что-то невнятно мычит, отчего Минхо выпускает его из своего плена. Только сейчас он замечает, как по острому подбородку вниз по шее стекает слюна, впитываясь в белый воротничок рубашки. Его волосы растрепаны, глаза горят знакомым огнём, не предвещающим ничего хорошего. Уж Минхо точно это знает и судорожно выдыхает. Что-то в глубине души урчит и возится, словно затаившийся в лесной чаще зверёк. Нападай или будь съеден. Руки Чана не теряют возможности исследовать тело, которое он наверняка знает лучше, чем своё собственное. Тянут за рубашку, идеально заправленную в брюки. Ищут мимолётного контакта с нагретой кожей. Минхо ощущает, как длинные пальцы проминают его бёдра, а потом оказываются на ягодицах и властно сжимают. Он уверен: будь у Чана такая возможность, он воспользовался бы своей силой, чтобы порвать ткань, не снимая, чтобы добраться до желанной мягкой плоти. Необузданное голодное животное. Иногда это пугает, а иногда, когда их желания совпадают, необычайно возбуждает. А желания у них совпадают довольно часто. Или же это Минхо, подобно хамелеону, научился подстраиваться, считывать и получать максимум наслаждения для себя. Сейчас, находясь на «светской вечеринке» (так сие мероприятие любят называть директора крупных фирм (как, например, Чан), инвесторы и прочие толстосумы, из карманов которых сыплются купюры с крупным номиналом), Минхо испытывает смешанные чувства. Какая-то часть его разума желает как можно скорее оттолкнуть от себя напирающего на него всем своим сильным телом мужчину, выбраться из душной комнатушки и бежать. А другая часть, которую щекотал адреналин, накатывающий с каждой секундой всё сильнее, требовала продолжения и более решительных действий. Как в детских мультиках, когда на плечах героя сидят ангел и демон: один во всё горло вопит «не делай», а второй науськивает, шепчет завлекающие речи, что начинаешь прислушиваться. — Ты слишком много думаешь, Минхо-я. Минхо упускает тот момент, когда Чан оказывается слишком близко. Но отчётливо чувствует поцелуй, отпечатавшийся на губах нотками дорогого виски (Минхо в этом не очень разбирается) и терпким, горьковатым привкусом сигарет. Такие были только у Чана. Не то чтобы он со многими целовался, чтобы распробовать и сравнить, но был уверен, что такие курит лишь Чан. Таким он был на вкус. Поцелуй выходит смазанным, мокрым, колючим. Чан остервенело вгрызается в губы, зная, насколько Минхо нравятся подобного рода ласки. Тот быстро втягивается и активно отвечает на них, устраивая своего рода борьбу за первенство. Прикусывает мягкую губу, оттягивая на себя, и вновь возобновляет поцелуй, сплетая языки. Первый приглушённый стон тонет в чужом рту, стоит пальцам надавить на ложбинку между ягодиц. Тело пробивает разрядом возбуждения, ведь оно помнит, как его брали утром на кухонном столе в окружении чашек со свежезаваренным кофе и надкусанных тостов. Быть заместителем директора торговой компании и по совместительству его любовником — то ещё развлечение. Опасное, шаткое, порой стрессовое, но вместе с тем приносящее немало удовольствия. Они во многом сходились во взглядах, дополняя друг друга. Например, оба любили утренний секс, когда тела ещё тёплые и чувствительные, разморённые крепким сном. Такие моменты нравились Минхо больше всего, так же, как и рассматривать следы чужой страсти на собственном теле. — Мы же… утром… — мычит Минхо, жадно хватая воздух. — Мне всегда тебя мало, — Чан мажет поцелуями по скуле, перебираясь на шею. — Ты не представляешь, насколько сексуален в рабочее время. Такой сдержанный, строгий, неприступный в своём отглаженном костюме. Один взгляд на тебя, одна мысль о том, каким податливым ты бываешь только для меня, сводит с ума. Иногда Чан поистине бывает болтлив. Влияет на это выпитый алкоголь или же просто настроение соответствующее, Минхо ещё не научился до конца понимать. Одно он знает точно — он сорвал куш, отхватив такого мужчину. Их отношения сокрыты под кипой офисных бумаг и накладных, дымкой тёмных вечеров за общей работой в кабинете, где воздух спёрт и пропитан напряжением, нудными встречами и словами: «Садись, подвезу, уже поздно». В какой момент это самое «подвезу» случилось не до его квартиры, а до чужой спальни, Минхо не помнит. Но отчётливо помнит, как, одурманенный экстазом, тонул в чувствах и просил Чана оставить эти отношения под завесой молчаливой недосказанности для остальных. Он не боялся осуждения и косых взглядов, но и быть причиной сплетен не хотел. Минхо сильнее откидывает голову, когда чувственные поцелуи оставляют всё больше отметин на шее. Чан не боится ничего и никого. Делает всё, что считает нужным, чего хочет. Он может дать Минхо чувство безопасности и защищённости, но собственная гордость не позволяет до конца окунуться с головой. Зато позволяет окунуться в бурлящее вожделение. Новый стон вырывается в тот момент, когда Чан оставляет на ключице укус. Жар, разгорающийся внизу живота, расползается по телу, заполняя собой каждую клеточку, заставляя пылать в этом адском огне. — Хочу тебя. Я так сильно хочу, — Чан шепчет в основание шеи, опаляя дыханием. — Весь вечер наблюдаю за тем, как эти старые уроды облизывают тебя своими сальными глазёнками. Так хотелось показать, чей ты. Эти собственнические замашки пускают по телу волны мурашек не хуже поцелуев. Волнительный трепет собирается в груди, высвобождаясь блаженным стоном. Любовь ли это? Сложно сказать. Они ни разу не говорили об этом чувстве. Но Минхо точно тянет к Чану. Постоянно. Он запускает пальцы в осветлённые волосы Чана, сжимает на затылке, тянет, слыша шипение и свист воздуха сквозь зубы. Поднимает голову так, чтобы они вновь оказались лицом к лицу. Огонь во взгляде напротив будоражит. В нём танцуют черти, вороша пепелище и поднимая в воздух искры. Минхо желает сгореть без остатка, как последний грешник. — Ну так возьми, чего ждёшь? — губы кривятся в усмешке, которая через мгновение стирается новым голодным поцелуем. Они сцепляются в нём, как два голодных пса, готовых сожрать друг друга. Скользят руками по телам, пытаясь в полутьме нащупать пуговицы, ремни, стянуть то, что сейчас так давит и мешает. Минхо скулит, когда горячая сухая ладонь проезжается по полутвёрдому члену. Чан на пробу двигает ей, сжимает у основания, вызывая новую порцию сдавленных стонов. Без смазки ощущения острее, болезненнее, но есть в этом что-то, что отзывается приятными разрядами. Горящая под самым потолком лампочка — одинокий свидетель их интимной шалости — мигает. Воздух наполняется чем-то запретным, плотским, дурманящим, как запах от сигарет. Минхо зажимает себе рот, чтобы не сорваться. На его груди горит укус, обрамляющий отпечатком зубов ореол соска. Чан игриво теребит его языком, прежде чем отстраниться. — Развернись, дорогой, мне нужно тебя подготовить. — В тусклом свете животный оскал выглядит пугающе и дико. Минхо на негнущихся ногах разворачивается спиной к Чану. Он сам ему разрешил. Ему не нужно сейчас видеть лицо Чана, чтобы ощущать на себе его тяжёлый, наполненный густым влечением взгляд. Его буквально можно почувствовать, так же, как и руки, ползущие вдоль боков и объёмных бёдер. Минхо слышит, как чужое дыхание учащается, как сглатывается вязкая слюна. Это льстит. Всегда безотказно работает, тешит эго. Минхо нравится быть настолько желанным. Пальцы ловко справляются с ремнём и ширинкой на его брюках, которые опускаются вместе с бельём. Лёгкая прохлада разгоняет мурашки по разгорячённой коже. Собственное дыхание сбивается, когда Чан оттягивает ягодицу в сторону, раскрывая его. Минхо инстинктивно пытается сжаться, но подушечка большого пальца давит на проход, раздвигая подрагивающее место. — Чёрт. Твоя задница, — Чан с силой сжимает вторую половинку. Его дыхание оседает за ухом, обжигая. — Надо было терпеть до дома. — Терпение — не твой конёк. Доводи до конца то, что начал. — Как скажешь. Мокрый поцелуй отпечатывается на загривке. Играет с ним как хочет. Минхо поудобнее расставляет ноги, чтобы найти опору и равновесие. Упирается руками в стену, прислушиваясь к шелесту фольги. Ему стоило догадаться, что внимательный к деталям чёрт таскает в своих карманах презервативы. Чан ни разу до сегодняшнего дня не склонял его к сексу за пределами дома — этот факт приятно удивляет. Чан хочет, но контролирует своё ненасытное либидо. Минхо нравится ощущать своего рода власть над Чаном. Нравится держать его в узде, позволяя прикасаться к себе только там, где самому будет комфортно. Нравится держать в руке фантомный поводок, натягивать его при необходимости и отпускать со словом «можно», как хозяин, позволяющий своему питомцу приступить к еде. Даже если всё это иллюзия, умело созданная Чаном, — ему это нравится. — Блядь! Срывается неожиданно и громко. Юркий язык проникает в него настолько глубоко, насколько это возможно. Ожидал ли он этого? Однозначно нет. — Какого хре…! Договорить не получается, Минхо захлёбывается собственным стоном, прогибаясь в пояснице. Чан проталкивает язык в сжимающийся анус, раздвигая сопротивляющиеся стенки. — Минхо-я, расслабься. — Новый поцелуй остаётся возле тугого колечка мышц. Минхо не хочет представлять, как эти блядские полные губы прижимаются к этому чувствительному месту. — Ты хоть и мягенький здесь сейчас, но этого недостаточно. Чан самозабвенно мнет одну из ягодиц, явно наслаждаясь её упругостью, щиплет, оставляя красные пятна и отвлекая этим от проникновения пальцев внутрь. Тонкий латекс, раскатанный по ним, делает процесс легче и приятнее. Минхо закусывает губу, чтобы не быть слишком громким, но стоны рвутся из него подобно стае перепуганных птиц. Чан чередует пальцы и язык. Растягивает и без того чувствительные стенки, обильно смачивая их слюной. Вылизывает и обсасывает, пошло причмокивает и хлюпает, отчего у Минхо ноги начинают трястись. Он никогда не задумывался о том, что римминг может настолько сносить крышу. Или же всё из-за того, что это делает Чан? Стоит ли просить его повторять чаще? Минхо приходится прикусить собственную ладонь, чтобы не застонать во весь голос. Тело плавится под напором ласк, а нутро пульсирует, требуя большего. — Ча-ан… — скулит Минхо. — Хватит. Снизу доносится смешок. Чан любовно прижимается к мягкой ягодице, трётся об неё щекой, оставляя ощутимый укус. — Что хватит? — игриво мурлычет он, водя пальцами вокруг пульсирующей дырочки. Дразнит, вставляя лишь на одну фалангу и вновь вынимая. — Хватит дразнить… — Минхо сопит, упираясь лбом в прохладную стену. — Трахни меня уже. Он призывно качает задницей. Чан всегда вынуждает его просить, озвучивать свои желания и мысли. И не стесняться их. До его появления Минхо не мог похвастаться большим сексуальным опытом. В каком-то смысле Чан стал для него откровением, запретным кино, которое ему позволили посмотреть, запомнить, реализовать на практике. Чан стал тем, кто умело обтачивает неогранённый алмаз, раскрывая всю его красоту. — Умничка. Чан ещё раз проводит языком по колечку ануса, раздражая своей неторопливостью. Минхо ненавидит его в такие моменты: тот распаляет до предела, до краснеющих углей, а потом остужает, растягивает моменты, заставляя умолять. Дорожка из поцелуев пролегает от ягодиц к пояснице, прежде чем Чан поднимается и оставляет новые мириады на плечах. Будь они в мягкой постели, он облизал бы его целиком, не оставляя ни миллиметра кожи без внимания. Минхо почти не ощущает прохлады помещения, потому что от Чана пышет жаром. Он как ходячий радиатор, с ним никогда не бывает холодно, даже если ночью сползает одеяло. А Минхо не любит мёрзнуть. Тянется к теплу, как мотылёк к огню, не боясь сгореть, опалить свои крылья. Он шумно выдыхает, облизывая пересыхающие губы, когда ягодиц касается твёрдый член. Тот трётся о него, скользя между половинок, пачкая предэякулятом. Чан за спиной копошится, разрывая очередную упаковку с презервативом. Если бы им позволяло пространство и время, Минхо не отказал бы себе в удовольствии раскатать его по затвердевшей плоти самостоятельно. Желательно ртом. Желательно заглотнув поглубже. Такие фетиши у него появились исключительно с Чаном, который неоднократно раскрывал в Минхо что-то новое, доселе сокрытое от посторонних глаз. Плотная головка тем временем очерчивает круги вокруг тугих мышц, которые жадно сжимаются вокруг воздуха. — Блядь, да входи уже! Минхо заводит руку назад, шлёпая Чана по обнажённому бедру. Тот хрипло смеётся (звуки больше похожи на собачий лай), резко вгоняя член по самые яйца. Минхо задыхается, не в силах выдавить из себя и звука. Чан зубами впивается в его загривок, царапая его клыками. — Нетерпеливый. — Горячий шёпот туманит и без того раскисший разум. — Дыши, детка, дыши. Сколько бы они ни занимались сексом, каждый раз ощущается как-то особенно будоражаще. Чан всем своим телом вжимает Минхо в стену, с силой сдавливая тазобедренные косточки. На них наверняка останутся синяки, которые будут сходить в течение недели. Чан не даёт ему отдышаться, начиная движения. Медленный томный секс — совершенно не его стезя. Чан любит «любить» сильно, так чтобы всё тело содрогалось от толчков, ноги разъезжались, а голос был осипшим вплоть до следующего вечера. Так было и сейчас. Ритмичные рывки выбивают воздух из лёгких, заставляя захлёбываться в скулеже и хныканье. Минхо цепляется одной рукой за стену, царапая и сдирая покрытие, а второй — за бедро Чана, скребя ногтями по коже, то ли пытаясь замедлить, то ли, напротив, прижимая к себе крепче. Чан кусает его за хрящик уха, шумно, с утробным рычанием дыша в него. С каждой фрикцией темп становится всё резче и грубее. Звонкие шлепки бёдер друг о друга наполняют маленькое помещение, смешиваясь со стонами, всхлипами и шипением. Минхо пытается податься навстречу, но крепкая хватка не даёт ему шевелиться. Чан упирается лбом в его плечо, бодая и зажимая между стеной и собой. Минхо вслушивается в его прерывистое дыхание и словно пытается подстроиться под единый ритм. Быть с ним одним целым, дышать одним воздухом на двоих. Член с напором растягивает податливые мышцы, делая его приятно наполненным. Вдалбливается до влажных хлопков кожи о кожу. Безжалостен. Не даёт сделать вдоха, накрывая шею ладонью. Давит, перекрывая кислород, оставляя минимальную возможность дышать. Перед глазами Минхо всё плывёт. Лампочка на потолке, на которой он пытается фокусировать взгляд, двоится. Превращается в размытые оранжевые круги, словно несколько несуществующих солнц освещают ему путь. Но куда? — Мой… Слышишь? Ты только мой. Чан рычит в его ухо, делая несколько размашистых, резких толчков, от чего тело Минхо подбрасывает. Он поднимается на носочки, вытягиваясь струной — дёрни, и она порвётся. Уголки глаз пощипывает от скапливающихся в них слёз. Головка члена давит на пульсирующую простату. Минхо содрогается в беззвучном крике, лишь скуля от напора. Он словно в бреду хрипит лишь одно: Чан, Чан, Чан! Белесые капли прерывистыми дорожками стекают по стене. Он кончил, не притрагиваясь к себе. Кончил от ощущения полнейшего контроля над собой, от удовольствия чувствовать себя слабым здесь и сейчас. Тело содрогается от бешеных толчков. Чан гонится за собственным удовольствием, расписывая шею кровавыми укусами и распирая изнутри. Минхо стонет, срываясь на вой от гиперстимуляции. Чан сжимает его в своих руках, прижимаясь, закрывая его своим мощным телом. Минхо ощущает себя маленьким в этих крепких сильных объятиях. Чан кончает, оглушающе рыча. Они оба замирают. А вместе с ними замирает и время, в котором два сердца бьются в унисон. Минхо чувствует это своей спиной. Загнанный стук, пробирающийся сквозь рёбра. Если бы Чан сейчас не держал его, он бы упал. Ноги наполняются свинцовой тяжестью, подрагивают, грозясь подкоситься. — Я ненавижу тебя… ненавижу, ненасытное ты чудовище. — Голос совсем осип, во рту пересохло. Им предстоит как-то покинуть мероприятие, добраться до машины. За спиной раздаётся хрипящий лай. Он ещё и смеётся над ним. — Лжец. Ты любишь такой секс не меньше меня. Мягкий, контрастирующий со всем предыдущим, поцелуй оседает на влажном виске. Чан читает его как раскрытую книгу, пользуясь расширенной инструкцией по завоеванию души, тела и сердца. Обмякший член с бесстыже пошлым хлюпом выходит из Минхо.