Выходной

В саду совсем тихо. Шурф ступает осторожно, не желая нарушить внезапно осевшее на Город усталое спокойствие. Усталость сквозит в том, как уныло сложили свои лепестки цветы груши, в том, как медленно, словно нехотя плывут по небу полупрозрачные синеватые облака, и даже щенки тумана сегодня не бегут навстречу, а лениво разлеглись у дальнего дерева. Ветер пока не вздыхает откровенно, но дело явно к тому идёт. Доска на заднем крыльце скрипит предупреждающе, и Шурф замирает, не желая игнорировать намёк. Обходит дом, заглядывая в немногочисленные открытые окна. Желанный силуэт обнаруживается в последнем окне — самом большом, ведущем на кухню. Или из кухни — вопрос, конечно, практически философский. Шурф даже всерьёз задумывается на мгновение, и совсем пропускает момент, когда Макс успел подойти к окну и даже высунуться, облокотившись локтями на широкий подоконник. — Ты чего? Стоишь, не отвечаешь. Вот как. Оказывается, не только это пропустил, но и что-то прослушал. Сказать кому — не поверят ведь. Хотя, кому такое говорить? Разве что Максу, но ему и говорить не нужно. И вовсе не потому, что он тут вот, рядом, а… — Да так, — невозмутимо отвечает Шурф. — Задумался. — О чём же? — Об окнах. Макс кивает совершенно серьёзно и вдруг комично хватается за голову и бросается к плите. Шурф медлит пару мгновений, а затем всё же подходит, лёгким движением перемахивает через подоконник и оказывается внутри. Внутри пахнет странно, и, что ещё страннее — тоже совершенно тихо. Обычно «Кофейная гуща» полна ненавязчивых, почти незаметных, но всё же звуков — размеренный стук ножа, которым Франк режет кружевные ягоды; тихий шелест Тришиной иголки для вышивания; журчание воды в фонариках под потолком. Сегодня же, почему-то, совсем не так. И нет никого, кроме Макса — который стоит, глядя на плиту с прозрачной кастрюлей таким взглядом, словно только что пережил от неё самое страшное предательство. Это выглядит забавно, и Шурф слегка улыбается. Слегка — потому что ещё ничего не понимает. — Где все? — наконец решает спросить, видя, что Макс совсем завис. Тот вздрагивает, словно уже успел забыть, что не один, потом решительно хватает кастрюлю и выливает то самое странно пахнущее в раковину. Куски неизвестного чего-то — фрукта? — шлёпаются с высоты с нелепым громким звуком. — Выходной, — бормочет Макс, не поворачиваясь и вглядываясь в красно-оранжевые ошмётки на голубом прозрачном камне. И повторяет, громче и по слогам: — Вы-хо-дной. Затем всё-таки ставит кастрюлю обратно, вздыхает, поворачивается и смотрит как-то бесконечно устало. И на его фоне Город уже кажется почти бодрым. — Вчера подумал, что у демиургов какой-то не слишком приятный производственный календарь, — а голос какой-то нарочито бодрый. — Ни одного красного дня. Вот, теперь есть. Официальный выходной. Поэтому и нет никого. — Если ты не хочешь никого видеть, то… — Вроде не дурак, ну. Кого не хочу, того и нет, говорю же. А ты — есть. Шурф хочет сказать ещё что-то, но Макс едва заметно качает головой, и он сдаётся. Кивает на кастрюлю в красных потёках за Максовой спиной, спрашивает: — А это? Макс вдруг опускает голову и смеётся, тихо-тихо. Потом объясняет, всё так же глядя в пол, словно бы стыдится: — А это должен был быть глинтвейн. Но я его, знаешь ли, упустил. Шурф делает шаг к плите, опускает взгляд, несколько секунд внимательно рассматривает прилипшие ко дну и стенкам остатки специй и брызги вина, а после спокойно заявляет: — Значит, теперь готовлю я. — Глинтвейн? — недоверчиво переспрашивает Макс, повернувшись. — Ты же не умеешь. — Знаешь, если не начинать думать, наверное, здесь я умею всё. По крайней мере всё то, что умеешь ты. — Тяжело тебе, наверное, не думать. — Тяжело. Но приятно. — И что, даже не будешь проверять, есть ли здесь твои семьдесят восемь инструментов? Шурф смотрит на Макса с упрёком. — Вроде не дурак же, ну, — и улыбается, совсем как дошколёнок, гордо ответивший вредному задире «а кто так обзывается, тот сам так называется» и высунувший язык. Макс, в отличие от гипотетического задиры, улыбается тоже. Очень устало, но как-то так, что в комнате становится чуть светлее. Хотя это, наверное, фонари под потолком засветили ярче. — Почему теперь ты? — наконец спрашивает Макс. Просто так спрашивает. Видно же, что возражать больше не собирается. — Потому что у тебя — выходной, — припечатывает Шурф, и больше Макс ничего не говорит. Только наблюдает. Шурф безошибочно находит в бесчисленных шкафчиках причудливой формы бутылку вина с широким горлом, споласкивает кастрюлю, наливает вино и начинает добавлять специи, старательно не думая о том, что никогда в жизни их не видел. Получается на удивление легко. — Передай, пожалуйста, апельсин, — ваза с теми самыми неизвестными фруктами стоит как раз за Максом, и тянуться через него совсем не хочется. А вот слегка задержать пальцы на его, принимая апельсин — да. Мимолётное касание отдаётся сразу где-то за рёбрами — уже совсем привычно, и в то же время — совсем иначе. Возможно, во всём виноват запах горячего вина. Во всяком случае, целовать Максу шею оказывается всё же непривычно. Собранные в неаккуратный хвост волосы щекочут висок, а цепкие пальцы до боли сжимают плечо. Но Макс не отстраняется, скорее, даже тянется сам. Правда, ровно до того момента, как губы не приближаются к челюсти. Тогда вскидывает голову, чуть отворачиваясь, и Шурф тут же отступает, нисколько не удивлённый, но несколько разочарованный. — Почему нет? — тихо спрашивает, не особо настаивая на ответе. В самом деле, и без него хорошо. Но Макс всё же отвечает: — Не нет. Просто… не сейчас. Шурф слегка приподнимает бровь. Макс вздыхает и, отвернувшись к окну, говорит так монотонно, словно повторяет заученные одинокими ночами формулировки: — Это, знаешь ли, не совсем я. Не тот я, которого хочешь ты, и более того, не тот, которого хочу я… Не тот, которого ты помнишь. — С твоей стороны наивно полагать, что я когда-либо видел тебя иначе. По самому большому счёту, разумеется. Но тем не менее. Макс морщится, и лицо у него становится совсем измученным. Шурф вглядывается в такой хорошо знакомый профиль на фоне проливающегося в окно — всё-таки из кухни — заката ещё пару секунд, а затем медленно кивает в согласии. В конце концов, и так — хорошо. Раздаётся облегчённый вздох, и мимолётную горечь обиды от этого звука Шурф привычно сглатывает. — Кстати, — говорит спустя несколько секунд, усмехаясь, — этот глинтвейн я упустил. Макс поворачивается на плиту, смотрит на активно кипящее вино и смеётся взахлёб. Действительно, и без него хорошо.