Сдвиг

В толпе пронесся шепот, похожий на шелест сухой травы под ногами. Женщины начали истово креститься. Мужчины, еще минуту назад готовые к расправе, попятились.  Кузнец медленно опустил факел. Его рука дрожала. — Это... это знак, — пробормотал старик у огня. — Небесный круг. Она зовет своих господ из проклятых холмов... Энид, привязанная к столбу и пытающаяся выбраться, на мгновение замерла. Она мгновенно оценила ситуацию: Уэнсдей блефовала, используя астрономию против суеверий, и это сработало. Но этого было мало, ведь толпа могла опомниться в любой момент. Она резко повернулась на толпу, смотрящую на медиума.  Пощадите нас! — закричала блондинка, подыгрывая ей. — Вы и не представляете, что делаете! Гнев нашего народа страшен! Если исчезнем мы, исчезнет и вся эта деревня!  Она, обращаясь к пастуху, прокричала:  — Погаси пламя, человек! Разве ты не чувствуешь, как холодает воздух? Это дыхание тех, кто идет за мной! Ты хочешь быть тем, кто погубит свою семью? Ты хочешь, чтобы по твоей вине сгинула вся деревня? Старый пастух посмотрел на звезды, затем на девушку, которая смотрела на него с такой яростной уверенностью, будто за её спиной действительно стояли высшие силы. Страх перед неизвестным победил жажду крови. — В темницу её, — хрипло приказал мужчина, туша огонь водой. — В каменный хлев, подальше от глаз. И заприте двери на три засова. Мы дождемся утра. Если к рассвету звездное кольцо не исчезнет... мы отпустим их на все четыре стороны, лишь бы они унесли своё проклятие прочь отсюда. Когда пастух отшвырнул ведро в грязь, толпа замерла в оцепенении. Приказ «в темницу» прозвучал как попытка спрятаться от собственного страха. Двое пастухов, обмотав руки обрывками мешковины, чтобы не касаться «ведьминской кожи», грубо сорвали путы с девушек.  Уэнсдей среагировала мгновенно. Как только веревки упали, она не стала ждать участи. В момент, когда на площади воцарилась густая,  давящая тишина , она резко толкнула ближайшего пастуха плечом, перехватив руку Синклер и рванула в сторону густых зарослей за кузницей. — Лови их! — запоздало выкрикнул мужчина, но тяжелые сапоги пастухов увязали в грязи, а страх перед «небесным кольцом» мешал им броситься в погоню со всей яростью. Они не бежали в лес , ведь там их бы выследили по хрусту веток. Аддамс затащила напарницу в узкую щель между недостроенным каменным амбаром и скалой. — Тише... — прошипела она ей в самое ухо, стараясь отдышаться.  — Сиди как мышь. Еще пять минут. Пока они будут нас искать, мы просто убежим. Снаружи слышались крики, топот и ругань. Факелы проносились мимо их щели, отбрасывая длинные, пугающие тени на камни. Оборотень вжалась в плечо медиума, закрыв глаза.  Брюнетка начала чувствовать, как постепенно и медленно расплывается мир. Вздохнув с облегчением, она стала ждать перемещения. Бежать не придется.  Внезапно солома у входа зашуршала. Девушки замерли, почти перестав дышать. Энид открыла глаза. В проеме показался силуэт. Это была не стража. Эйвери, невинная и добрая девушка, которая днем помогала Синклер чистить шерсть и тайно восхищалась её «странными» манерами проскользнула внутрь. В руках она держала небольшой кусок хлеба и кувшин воды. — Я знала, что вы здесь... — прошептала зеленоглазая. — Уходите через ручей, там собаки потеряют след. Возьмите это, иначе умрете с голоду в холмах. Глаза блондинки расширились. Видя, как мир уже начал расплываться, та прошипела: —Началось! — Энид потрясла Аддамс за плечо. — Эйвери, живо назад!  Но шотландка, не понимая, что происходит, и решив, что «ведьм» снова атакуют злые духи, лишь крепче вцепилась в ладонь оборотня. — Я не брошу вас! — вскрикнула она, её голос был полон отчаянной храбрости. Вспышка была не яркой, а скорее выворачивающей зрение наизнанку. На долю секунды каменные стены амбара превратились в стены другого материала.  Воздух между камнями внезапно стал горячим и сухим, наполнившись запахом цветущих апельсинов, бензиновых выхлопов и крепкого кофе. Грохот шотландского дождя сменился ритмичным стрекотом цикад и далеким шумом мотора.  Аддамс первой ударилась о пыльный асфальт. Она вскочила,  оглядываясь: вместо серых валунов здесь стояла выбеленная солнцем каменная ограда  и вывеска на итальянском: «Trattoria da Luigi». На календаре в витрине виднелся четкий шрифт: Maggio 1985. — Мы в Италии.— выдохнула она. К счастью, это 20 век. Она обернулась к блондинке, которая все еще сидела на земле. Её взгляд упал на третью фигуру, и она застыла. Посреди залитой солнцем итальянской улочки, сжимая в руках кувшин с водой и кусок хлеба, стояла русая девушка в грязном чепце и грубом шерстяном платье. Она с ужасом смотрела на проезжающий мимо красный автомобиль, крестясь дрожащей рукой. Аддамс медленно перевела взгляд на Синклер. Ее лицо, обычно спокойное, теперь выражало накипающую злость. — Это... — она указала пальцем на шотландку, — Почему она все ещё тут? — Это Эйвери! — воскликнула Энид, вскакивая и придерживая испуганную гостью за плечи. — Она спасла нас! Она принесла еду и... просто не отпускала мою руку, когда начался прыжок! — Кто она такая?!— Уэнсдей почти сорвалась на крик. — Я её в жизни не видела! Ты притащила в восьмидесятые живого человека из средневековой Шотландии?! Ты понимаешь, что ты сделала с пространственно-временными законами?! Она — ходячий вирус с иммунитетом хуже новорожденного! У неё в крови бактерии, которых нет уже много лет, а у нынешних людей вирусы, от которых она умрет к вечеру! — Она бы погибла там из-за нас! — огрызнулась голубоглазая, закрывая собой Эйвери, которая начала тихо скулить от вида ещё одного проежающего автомобиля. — Они бы сожгли её следующей за помощь ведьмам! В этот момент за их спинами раздался ритмичный бит. В витрине магазина электроники, на нескольких телевизорах сразу, транслировали клип. Группа с начесами, в неоновых лосинах и куртках с огромными плечиками пела хит сезона. Эйвери, которая до этого момента с трудом переваривала вид «железных телег без лошадей», вдруг рухнула на колени прямо перед витриной. Она выронила кувшин и хлеб. Её глаза, полные первобытного ужаса, были прикованы к экранам. — О, святые угодники... — прошептала она. — Это лимбо для грешников? Почему эти люди заперты в стеклянных ящиках и почему их одежда светится цветом ядовитых грибов? Видишь? — Уэнсдей саркастично указала на неё. — Она уже принимает телевидение за божество. Нам нужно найти ей одежду, спрятать это чудо и как-то объяснить, что люди больше не сжигают друг друга за неправильно отрезанную корку хлеба. Энид виновато улыбнулась, поправляя растрепанные волосы: — Ну... зато она умеет чистить шерсть. Может, найдем ей работу на местной мануфактуре? Брюнетка лишь тяжело вздохнула и пошла в сторону ближайшего кафе. — Идемте. Нам нужны футболки, джинсы и очень много эспрессо. Надеюсь она не будет пытаться подоить чей-нибудь мопед.

***

Спустя час они расхаживали по узким улочкам маленького городка. Эйвери, теперь облаченная в безразмерную джинсовую куртку и яркие лосины, которые Уэнсдей своровала на рынке (и которые на ней сидели как на корове седло), шла посредине, испуганно оглядываясь. Для оборотня этот мир был почти родным, но она с ужасом поняла, что её сила коммуникации здесь бесполезна. Она знала английский, немного французский и язык соцсетей, но итальянский был для неё набором быстрых, певучих звуков. — Почему они все орут? — прошептала она медиуму, когда мимо прошла группа мужчин, бурно обсуждавших футбольный матч. — Ты понимаешь хоть слово? Во-первых, они не орут, они так разговаривают, — буркнула Уэнсдей, не сбавляя шага. — Во-вторых, да, я понимаю. Мои родители обожают болтать на разных языках.  — Ты знаешь итальянский?! — Энид аж подпрыгнула. — Так чего мы молчим? Спроси, где здесь можно арендовать машину! Нам нужно убираться из города, пока Эйвери не попыталась перекрестить местную полицию. Русая девушка тем временем остановилась у витрины с мороженым. В средневековье сладости были роскошью, доступной только богачам. Вид разноцветных шариков в вафельных рожках заворожил её. — О... это выглядит потрясающе. — прошептала она. — Можно мне.. попробовать это? Аддамс перехватила её взгляд. — У нас нет времени и денег. Нам нужны колеса. Вперед. — И она свернула в узкий переулок, где вывеска обещала «Noleggio Auto»прокат автомобилей  Маленький магазинчик по аренде автомобилей был заставлен пыльными брошюрами. За стойкой, уткнувшись в газету, сидел молодой человек. У него были густые темные волосы, смугловатая кожа, тонкие усы и футболка с логотипом чемпионата мира по футболу 1982 года. Уэнсдей зашла первой, Эйвери и Энид остались у входа. Она подошла к стойке и заговорила на чистом, немного старомодном итальянском. — Buongiorno. Mi scusi, vorremmo noleggiare un’auto. Qualcosa di economico… (Добрый день. Простите, мы хотели бы арендовать машину. Что-нибудь недорогое...) Молодой парень оторвался от газеты, улыбнулся широкой, обаятельной улыбкой и начал быстро тараторить в ответ: — Ah, buongiorno! Certo, certo! Abbiamo una splendida Panda... (Ах, Доброе утро! Конечно, конечно! У нас есть великолепная Панда...)  В этот момент Аддамс замерла. Слова застряли у неё в горле. Она смотрела в лицо парня за стойкой и видела…свои собственные глаза. Те же ямочки на щеках, когда парень улыбался.  Это был Гомес. Её отец. В 1985 году Гомесу было двадцать два года — на два года меньше, чем брюнетке сейчас. Он был молод, весел и понятия не имел, что через пару лет у него родится дочь, которая переместится во времени, чтобы арендовать у него машину. — Ragazza ? Tutto bene? (Девушка? Всё в порядке?) — Гомес слегка нахмурился, видя, что странная клиентка побледнела и уставилась на него как на привидение. S-si... — Уэнсдей выдавила из себя, стараясь не смотреть отцу прямо в глаза. Ей казалось, что если их взгляды встретятся слишком надолго, законы времени нарушаться. — Solo... il caldo. Un po' di vertigine. (Просто... жара. Немного кружится голова.) — Ah, capisco! Il sole italiano è forte!(Ах, я понимаю! Итальянское солнце сильное!) —Гомес засмеялся и протянул ей стакан воды. — Prenda, prenda. Allora, la Panda? (Бери, бери. Так что, панда?) В этот момент в магазинчик ввалилась Энид, таща за собой Эйвери, которая в лосинах и джинсовке выглядела как участница панк-рок группы двадцатого века. Эйвери несла в руках растаявший рожок мороженого, который ей всё-таки купила оборотень. (Выпросила у продавца) — Ну что там? — прошептала блондинка брюнетке, видя её состояние. — Ты как-то странно выглядишь. Что-то болит?  Уэнсдей посмотрела на своего молодого отца, который теперь с интересом разглядывал Эйвери и удивившись английской речи, которую понимал, затем на Синклер, которая понятия не имела о семейной драме, разыгрывающейся в пяти сантиметрах от неё, и на Эйвери, которая пыталась есть мороженое.  — Да, — тихо ответила Уэнсдей на английском, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Я просто не ожидала, что итальянское солнце... так сильно бьет по голове. Мы берем «Панду». У них не было ни лир, ни кредиток, ни документов. Только два прыгуна во времени и одна испуганная шотландка, которая пыталась разгрызть вафельный рожок. — Сеньор.. — медиум старалась говорить без запинок. — Сеньор Гомес.. Парень за стойкой удивленно приподнял бровь: — Откуда ты знаешь мое имя? — он спросил на чистом английском.  Уэнсдей замялась, быстро взглянув на бейдж, который Гомес приколол к футболке. Она ткнула пальцем в сторону груди отца. — Слушай, Гомес. У нас беда. Нас ограбили на вокзале. Забрали всё: паспорта, деньги, даже сумки. Моя... подруга, — она кивнула на Энид, — и её сестра... она не в себе после шока. Нам нужно добраться до Рима, в посольство. Пожалуйста. Нам нужна эта «Панда» Гомес сочувственно присвистнул, потирая затылок. — Mi dispiace, amico. Davvero. Но... бесплатно? Мой босс убьет меня. Машина — это не пицца, это железо, бензин, страховка… — смешивая два языка, парень сложил руки на груди. Энид, не понимая полностью, но чувствуя, что дело пахнет провалом, втиснулась между ними. Она включила всё своё обаяние, активно жестикулируя: — Гомес! Пожалуйста! Per favore! Мы... мы очень хорошие люди! Смотри, какая она милая! — Она подтолкнула вперед Эйвери. Эйвери, чье лицо было измазано растаявшим фисташковым мороженым, а на голове красовался начес в стиле восьмидесятых сделанный блондинкой для маскировки, выглядела скорее пугающе, чем мило. Она протянула Гомесу свой кусок хлеба, который сохранила. — Возьми это, добрый господин... — прошептала она. — Это хлеб из самой долины. Он придаст тебе сил в бою. Гомес с опаской взял твердый, как гранит кусок. — Che cos'è? Una pietra? (Это что, камень?) Уэнсдей поняла, что нужно действовать тоньше. Она посмотрел отцу прямо в глаза. В те же самые глаза, что смотрели на неё из зеркала каждое утро. — Гомес, посмотри на меня, — тихо сказала она на английском. — Ты ведь тоже мечтаешь уехать отсюда? Стать кем-то большим, чем просто рабочим? Ты веришь в знаки? Встречу, которая меняет жизнь? Гомес замер. Он действительно грезил о карьере в Америке. — Come... come lo sai? (Откуда... откуда ты это знаешь?) — Я просто вижу это в тебе, помоги нам. Я обещаю, что через много лет это вернется тебе. Твой ребенок... он будет гордиться тем, что его или её отец был парнем с большим сердцем. Гомес долго смотрел на странную троицу: бледную девушку, которая говорила как пророк, улыбающуюся и жестикулирующую блондинку и русую панк-шотландку с камнем вместо хлеба. — Siete pazzi... (Вы сумасшедшие...) — выдохнул он, внезапно улыбнувшись. — Ладно. У меня есть старая «Панда» на заднем дворе. Босс списал её неделю назад, там барахлит коробка передач. Забирайте. Только исчезните до того, как он вернется с обеда. Спустя десять минут маленькая, побитая жизнью белая «Фиат-Панда» со скрипом выкатывалась со двора. Аддамс сидела за рулем, вцепившись в руль до белизны в костяшках. — Ты это сделала! — вопила Синклер, пытаясь пристегнуть Эйвери, которая принимала ремень безопасности за змею. — Ты уговорила его! Что ты ему сказала? — Ничего особенного, — брюнетка бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида. Там, на пороге мастерской, стоял молодой Гомес и махал им рукой. — Просто напомнила ему, каким он был человеком. Эйвери тем временем высунулась из окна, подставив лицо теплому итальянскому ветру. — Мы летим! — кричала она, глядя на проносящиеся мимо виноградники. — Мы летим на железной карете!

***

Белая «Панда» ревела, взбираясь по извилистым серпантинам. Коробка передач, о которой предупреждал молодой Гомес, издавала звуки, похожие на скрежет металла о камни. В салоне пахло старым винилом, разогретым пластиком и фисташковым мороженым, которое Эйвери умудрилась размазать по сиденью. — Так, раз уж ты теперь наш... «пассажир», давай проясним детали. Эйвери, сколько тебе лет? — не переводя глаз с дороги, спросила медиум. Энид обернулась с переднего сиденья, вглядываясь в лицо шотландки. Та сидела сзади, вцепившись в сидение. — Лет? — Эйвери нахмурилась, шевеля губами и загибая пальцы. — Помню, как цвел подснежник пять раз с тех пор, как отец отдал меня в услужение... До этого было еще семь больших снегов... И еще три лета, когда мор пришел на овец. Значит... пятнадцать? Да, пятнадцать лет я видела. Энид замерла с открытым ртом. — Пятнадцать?! — она почти вскрикнула. — Эйвери, ты выглядишь... ну, я думала, тебе минимум двадцать. — Пятнадцать — тихо повторила Аддамс. — В её мире к этому возрасту люди уже проживают половину жизни. Не удивляйся. — А ты.. — Эйвери робко коснулась джинсовой куртки Синклер. — Сколько лет тебе? Твое лицо гладкое, как речной жемчуг. Тебе, верно, двенадцать? Блондинка поперхнулась. — Двенадцать?! Мне двадцать один! Теперь пришла очередь Эйвери округлять глаза. Она перекрестилась. — Двадцать один?! И ты не замужем? И у тебя нет пятерых детей? О, этот мир точно полон чудес... или проклятий. Тишина воцарилась в салоне. Каждый думал о своем, и каждого мучали разные вопросы. Оборотень решила первой нарушить тишину. — Эйвери, — она обернулась, перекинув руку через спинку кресла. — Слушай, пока мы не доехали... Мне жутко интересно. Ты когда-нибудь видела кого-то вроде нас? Ну, до того, как мы свалились тебе на голову? Зеленоглазая, которая всё это время испуганно следила за тем, как стрелка спидометра дрожит на отметке «60», медленно перевела взгляд на неё. — Таких, как вы? — она задумалась, нахмурив выгоревшие брови. — Старая Гретта из нашей деревни говорила, что иногда люди уходят в туман и возвращаются другими. Но они всегда молчат. А вы... — она несмело коснулась пальцем нейлоновой куртки Энид. — Вы шумите, как горный ручей. И кожа у вас пахнет не дымом, а... цветами, которых нет в наших лесах. Немного развернувшись вбок, брюнетка спросила: — Эйвери, А скажи, ты грамоте обучена? Читать, писать умеешь? Шотландка искренне рассмеялась, и этот звук был на удивление чистым и мелодичным. — Читать? Зачем мне это, мисс? Я ведь не священник и не лорд. Слова — это птицы, они живут в воздухе. Зачем ловить их и запирать на пергаменте? Отец говорил, что буквы это ловушки для правды. Если ты сказал слово — оно твоё. Если ты его записал — оно принадлежит любому, кто умеет смотреть. Уэнсдей едва заметно криво усмехнулась. Ей как человеку, чья жизнь была наполнена книгами, эта философия показалась пугающе логичной. — Ладно, философ, — подключилась к разговору Энид. А как насчет... гигиены? Прости за вопрос, но как вы в том веке понимали, что пора... ну, помыться? Эйвери удивленно захлопала ресницами. — Помыться? Когда дождь идет — мы моемся. Когда в реку прыгаем в середине лета — моемся. А зачем чаще? Кожа сама знает, сколько ей нужно. Если смыть с себя всё, душа станет голой и злые духи легче проберутся внутрь. Энид принюхалась к себе, затем к Эйвери, которая пахла смесью старой овечьей шерсти и фисташкового мороженого. — Понятно. Значит, я для тебя сейчас — ходячая мишень для демонов, потому что слишком чистая. — И еще... — Эйвери вдруг подалась вперед, почти касаясь Уэнсдей. — Ответьте на один вопрос. Эта железная коробка, в которой мы сидим... где у неё сердце? Я слышу, как оно бьется, очень быстро и сердито. Вы кормите его маслом, но я не вижу, где оно ест. Девушки замешкались. Как объяснить принцип работы машины человеку, который считает, что гром — это гнев божий?

***

Они ехали уже несколько часов. Солнце начало медленно садиться. Заправки в восьмидесятых встречались не так часто, а указатели на итальянском только путали Уэнсдей, которая пыталась вспомнить карту, виденную когда-то в учебнике истории. — Мы не дотянем до ночи, — констатировала она, когда стрелка бензина окончательно упала на «двадцать». — Мотор перегревается. Машина чихнула последний раз и заглохла как раз в тот момент, когда дорога вывела их к берегу тихого, зеркального озера, скрытого между холмами. Вода была неподвижной, отражая оранжево-желтоватое небо. — Всё, приехали, — медиум вышла из машины. — Ищем ночлег здесь. Денег на отель всё равно нет, так что будем подражать хиппи. Эйвери осторожно вышла вслед за ними. Она подошла к воде и замерла. Для неё это был первый по-настоящему спокойный момент. Здесь не было гула машин и кричащих людей в ярких одеждах. Только тишина и природа. — Смотрите, — прошептала она, указывая на закат. — Бог сегодня раскрасил небо цветом спелого апельсина. В моем доме говорили, что такой закат к добру. Она присела на корточки у воды и начала смывать остатки грязи с лица. В закате, в своей нелепой одежде из восьмидесятых, она вдруг показалась невероятно хрупкой. Энид подошла к ней и села рядом на теплые камни. — Прости нас, Эйвери. Мы затащили тебя в этот безумный хаос. — Хаос? — Шотландка улыбнулась, глядя на свое отражение в озере. — Здесь нет дыма, который щиплет глаза. Здесь еда пахнет сахаром, а одежда мягкая, как пух. Если это ад, то я не хочу возвращаться в рай. Медиум тем временем достала из багажника старое одеяло, которое нашла под запаской. — Нам нужно развести костер, и решить, что делать завтра. Эйвери, ты умеешь ловить рыбу руками? Потому что второй день без еды это не очень хорошо.

***

Рыба, пойманная Аддамс с помощью лески и самодельного крючка, уже шкварчала на плоском камне, предварительно раскаленном в углях. Запах печеного речного окуня смешивался с ароматом озерной травы. Они ели молча, обжигая пальцы. Для Эйвери это была самая простая и понятная трапеза за весь этот безумный день. Тепло огня и знакомый вкус рыбы подействовали на неё умиротворяюще. Как только последний кусочек был съеден, веки шотландки отяжелели. Все пережитые чудеса окончательно вымотали её мозг. Она свернулась калачиком на заднем сиденье «Панды», подложив под голову свою старую шерстяную накидку, и уснула мгновенно, едва коснувшись обивки. Энид и Уэнсдей остались одни у затухающего костра. Луна в восемьдесят пятом светила так же ярко, как и в будущем, но здесь её свет казался более спокойным. —Пойдем? — тихо предложила медиум, кивнув в сторону узкой тропинки, уходящей вдоль берега. — Ноги затекли, пока ехали в машине. Они шли медленно, слушая, как где-то поют сверчки. Оборотень, обычно без умолку болтая , сейчас была непривычно тихой. — Знаешь, — начала она, глядя вдаль в темноту. — Я сегодня впервые испугалась. Не тогда, когда меня привязали к столбу... а когда увидела Эйвери в этой дурацкой джинсовке. Мы ведь сломали её жизнь, да? Уэнсдей остановилась, подняла плоский камешек и запустила блинчик по воде. Пять прыжков. — Мы спасли ей жизнь, — отрезала она, но в её голосе не было привычной резкости. — Там, у столба, её бы не просто сожгли за помощь нам. Её бы стерли из памяти как нечто грязное. Здесь у неё есть шанс. Хотя я всё еще в ярости, что ты её притащила. — Я не могла иначе, — она шмыгнула носом. Она держала меня за руку так... будто я была её единственным другом. Слушай, а тот парень в прокате... Ты на него так смотрела. Ты ведь узнала его? Брюнетка долго молчала, глядя на противоположный берег, где в темноте мерцали редкие огни ферм. — Это мой отец. Гомес. Ему там двадцать два. Он еще не встретил мою маму, не уехал в Америку, не обнаружил в себе силы изгоя. Он... он такой же там. Он всегда приторно жизнерадостен и добр. Энид мягко коснулась её плеча. — Теперь понятно, почему ты выпросила машину бесплатно. У тебя дар убеждения от него. Я кстати, давно поняла, что у тебя тоже есть способности. Ты медиум, да? Уэнсдей горько усмехнулась. — У моего отца — надежда. У меня расчеты. Но сегодня, когда он мне подмигнул и кинул ключи... мне на секунду показалось, что время — это не враг. Это просто длинная дорога, по которой мы все идем, спотыкаясь о те же камни. Они дошли до старой ивы, чьи ветви касались воды. Энид прислонилась к стволу. — Как думаешь, мы вернемся в наше время? Или так и будем кочевать по векам, пока наши личности просто не сотрутся? — Я найду способ, — уверенно ответила она, поворачиваясь к ней. В лунном свете ее лицо казалось более открытым, почти беззащитным. — Но, честно говоря? Если бы не Эйвери, которой нужно где-то жить, я бы не отказалась задержаться в этом 1985-м подольше. Мне всегда нравилась Италия. — И музыка тут крутая, — улыбнулась она. — Ты слышала ту песню в витрине? «Self Control»? Это прямо про тебя. Они стояли в тишине, окруженные звуками ночной Италии, и в этот момент дистанция между ними по ощущениям сократилась до минимума. Они были просто двумя потерянными душами в чужом времени, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте. — Пообещай мне одну вещь, — серьезно сказала Энид. — Какую? — Что если мы застрянем здесь навсегда... ты научишь меня итальянскому. А я научу тебя... ну, не знаю, радоваться жизни просто так. Уэнсдей посмотрела на неё, затем на заснувшую в машине шотландку, и впервые за всё путешествие она слегка улыбнулась. — Идет. Но только если ты перестанешь покупать Эйвери мороженое на завтрак. У неё от него культурный шок переходит в сахарный диабет.

***

Утро в Италии началось не с пения птиц, а с резкого, синтетического воя электрогитар и ритмичного бита, от которого задрожали стекла старенькой «Панды». Эйвери, проснувшаяся первой от голода, начала исследовать внутренности «железной черепахи». Нащупав в темноте прямоугольную прорезь, она из любопытства засунула туда найденную в бардачке кассету и с силой нажала на самую большую кнопку. Динамики выдали мощный итальянский итало-диско хит 85-го года на максимальной громкости. Синклер и Аддамс, спавшие на траве у костра под одним одеялом, подскочили так, будто под ними взорвалась мина. — Что?! Где?! — закричала Энид, запутываясь в полах одеяла. Уэнсдей спросонья схватилась за запястье, пытаясь понять, не началось ли перемещение. В машине Эйвери в ужасе забилась в угол заднего сиденья. Она закрыла уши руками и кричала не менее громко, чем колонки: — Оно поет! Железное чрево поет! Спасайтесь! Медиум, выругавшись на итальянском, добежала до машины, ворвалась в салон и с корнем выдрала кассету. Наступила оглушительная, звенящая тишина. Только пар от дыхания в прохладном утреннем воздухе напоминал о недавнем хаосе. Эйвери сидела на полу машины, тяжело дыша. Её глаза были огромными. — Мисс... — прошептала она. — Как вы заперли целый оркестр в этой маленькой коробочке? И почему они так кричали на непонятном языке? Брюнетка устало привалилась лбом к рулю. — Это не оркестр, Эйвери. Это... просто записанные звуки. Зеленоглазая недоверчиво посмотрела на коричневую полоску, высунувшуюся из кассеты. — В моем мире за такое... ну, вы знаете. Столб, хворост, всё по классике. Блондинка, окончательно придя в себя, подошла к окну и весело рассмеялась: — Доброе утро, страна! Поздравляю, Эйвери, ты только что познакомилась с поп-музыкой восьмидесятых. Озеро утром было окутано густым белым туманом. Энид достала из багажника остатки вчерашней рыбы и флягу с водой. — У нас мало времени, — сказала сидящая на земле медиум. — Мы не можем вечно прятаться у озера. Гомес сказал, что «Панда» списана, но если полиция нас остановит без документов — нам конец. Нам нужно добраться до Флоренции. Там у моей семьи была старая вилла... ну, то есть она будет у них через десять лет, а сейчас там, скорее всего, живет мой прадед. Синклер замерла с куском рыбы во рту. — Ты хочешь заявиться к прадеду? С человеком из будущего и шотландкой из средневековья? Ты уверена, что его сердце это выдержит? — Прадед Джузеппе прошел войну и трижды бежал из плена, — Уэнсдей слегка усмехнулась. —Думаю, две странные девицы — это меньшее, что может его напугать. К тому же, он всегда говорил, что от жизни нужно ждать сюрпризов. Эйвери, уже понемногу привыкавшая к странностям, возилась со своими лосинами. — Флоренция... — повторила она. — Это красивое имя для города. Там тоже дают холодный, сладкий снег? — Там дают лучшее мороженое в мире, Эйвери. — пообещала оборотень. — Но сначала нам нужно научить тебя не креститься на каждый проезжающий грузовик. И, ради всего святого, не трогай больше кнопки в машине. Дорога к Флоренции петляла между холмами, которые в утреннем пейзаже казались нарисованными акварелью. Пыль на обочинах была теплой и пахла сухими травами. Атмосфера суматошного побега сменилась тягучим и ленивым покоем итальянского лета 85-го. Ритмичный синти-поп из радио сменился на фортепианные пассажи — кто-то на местной волне играл Равеля. Уэнсдей вела машину молча, прищурившись от яркого солнца. Ее пальцы в такт музыке едва заметно постукивали по пластику руля. Энид, высунув руку в окно, ловила ладонью потоки горячего воздуха, а Эйвери сзади завороженно наблюдала, как солнечные зайчики пляшут на её новых лосинах. Они свернули с главной трассы на узкую аллею, обсаженную высокими кипарисами. В конце показалась старая вилла из камня с выцветшими зелеными ставнями. Сад вокруг неё был запущен: персиковые деревья клонились к земле от тяжести плодов, а в воздухе стоял густой аромат переспелых абрикосов и мокрой земли. — Это здесь, — тихо сказала брюнетка, заглушая мотор. — Вилла моего прадеда Джузеппе. Когда они вышли из машины, время будто замедлилось. Слышался только стрекот цикад и далекий плеск воды в фонтане. Эйвери осторожно коснулась шершавой стены дома. — Этот замок спит? — прошептала она. — Здесь пахнет покоем, которого я не знала. На террасе, в тени виноградных лоз, сидел старик в белой льняной рубашке. Перед ним на столе стоял графин с красным вином и тарелка с сочными персиками. Он не вздрогнул, увидев странную троицу. Джузеппе медленно отложил газету и поправил очки. Аддамс подошла к нему. Её голос, обычно резкий, стал мягким и почтительным: — Nonno... (Дедушка...) Мы ищем приюта. Нас застала буря... в пути. Старик долго смотрел на Уэнсдей, затем на девушек. Его взгляд задержался на Эйвери. — она стояла босая, ведь скинула неудобную обувь, с отливающим золотым цветом на солнце русыми волосами и в неоновых лосинах, выглядя как видение из другого мира. — Entrate, — просто сказал Джузеппе, указывая на дверь. — В этом доме всегда есть место для тех, кто заблудился. Следующие несколько часов превратились в бесконечный, чувственный сон. Пока Уэнсдей помогала прадеду в винном погребе, Синклер решила «окультурить» Эйвери. Они нашли в шкафах старые платья из тонкого хлопка, принадлежавшие когда-то покойной прабабушке. Оборотень помогла зеленоглазой снять синтетику и надеть легкое белое платье на пуговицах. — Посмотри на себя, — блондинка подвела её к высокому зеркалу. Эйвери коснулась ткани. Она никогда не носила ничего, кроме грубой шерсти. — Оно... как облако, — прошептала она. — Энид, я чувствую себя прозрачной. Голубоглазая улыбнулась, заправляя прядь русых волос Эйвери за ухо: — В этом мире, Эйв, можно быть легкой. Тебе больше не нужно нести на себе всю тяжесть своего века. Ближе к дню они собрались в саду. Джузеппе вынес таз с ледяной водой, в которой плавали персики. Брюнетка сидела на краю фонтана, читая какую-то старую книгу из библиотеки прадеда. Синкер подошла к ней, сорвала спелый персик и, разломив его пополам, протянула ей половину. Сок брызнул на её пальцы. — Ты выглядишь так, будто всегда здесь жила. — сказала она, садясь рядом. Уэнсдей подняла на неё взгляд. В лучах заходящего солнца её глаза казались золотистыми. — Может быть, в какой-то из реальностей так и было. Знаешь, о чем я думаю? Эйвери здесь расцветает. Она не ведьма и не панк. Она просто... девушка, которой позволили дышать. Они посмотрели на Эйвери. Та стояла под персиковым деревом и пыталась поймать ртом падающие капли воды из шланга, которым Джузеппе поливал сад. Она смеялась громко, искренне, без страха быть наказанной. День на вилле шел тягостно, но приятно. Прадед Джузеппе, понимая всё без слов, вложил в ладонь правнучки стопку потертых лир. «Идите, — проворчал он, пряча добрую усмешку в усах. — Купите этой бедной девочке нормальные сандалии, а себе немного покоя. Я присмотрю за ней». Эйвери осталась в саду. В длинном хлопковом платье, босая, она бродила среди зарослей дикого мирта и лаванды, сосредоточенно выбирая самые яркие бутоны. Для неё это было священнодействие, собрать дух этого места в один букет. Уэнсдей и Энид спустились в ближайший городок. Воздух дрожал от зноя, пахло пылью и нагретым камнем. Они шли по узкому тротуару, задевая друг друга плечами. теплота конца мая окутывала их: расстегнутые верхние пуговицы рубах, шорты, легкая небрежность и ленивое движение времени у прохожих. — Знаешь, я почти забыла, что мы в бегах, — прошептала Энид, поправляя солнцезащитные очки, которые она нашла в комоде виллы. Но идиллия длилась недолго. Из тени заброшенного гаража вышли двое местных парней. На них были кожаные жилетки на голое тело и тяжелые пряжки ремней — типичные плохие парни провинциальной Италии 80-х. —Ehi, stranieri! — крикнул один из них, сплевывая на мостовую. — Куда это вы так спешите? Вы видно не из бедных да и не местные. Они начали обходить девушек с двух сторон, сужая круг. Синклер почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Игнорируй их, — тихо сказала Аддамс, прибавляя шагу. — Просто иди к той площади. Но парни не отставали. Один из них грубо схватил Энид за локоть. — Я кому говорю.. Оборотень резко отдернула руку и потащила медиума в ближайшее кафе. Колокольчик над дверью кафе звякнул, когда они буквально ввалились внутрь, преследуемые смехом парней. За стойкой, протирая высокий бокал, стоял парень их возраста. У него были кудрявые каштановые волосы, светлые глаза и загорелое лицо, по которому рассыпалось множество веснушек. На бейдже значилось имя — Оливер. Увидев ввалившуюся пару и двоих преследователей, замерших в дверях, Оливер ни секунды не колебался. Он поставил бокал и вышел из-за стойки, вытирая руки о белый фартук. — Basta così, ragazzi, — твердо сказал он, вставая между героями и задирами. — Эти люди мои гости. Уходите, пока я не позвал охрану. И передайте отцу, Энцо, что его долг за кофе всё еще растет. Парни недовольно заворчали, измерили Оливера взглядом и, решив не связываться с местным, которого явно все знали, лениво ретировались обратно на улицу. Оливер обернулся к девушкам и широко улыбнулся. — Простите их. В жару здесь у некоторых мозги плавятся быстрее, чем мороженое. Я Оливер. Вы не местные, да? — Спасибо, — выдохнула Энид, опускаясь на высокий стул. — Ты наш спаситель. Мы... мы просто туристы. Оливер поставил перед ними два высоких стакана ледяной воды с лимоном. — Вижу. У вас в глазах такой вид, будто вы привидение увидели. Или приехали из очень далекого будущего. Уэнсдей вздрогнула. На секунду ей показалось, что этот бариста видит их насквозь. Но Оливер лишь подмигнул и начал готовить эспрессо. — Расслабьтесь. Здесь, у меня, время замирает. Расскажите, как вам наша глушь? И кто та третья девушка, что осталась на вилле Джузеппе? Весь район говорит о странной девчонке, которая собирает цветы в саду старика. Энид усмехнулась, отпивая напиток: — Это Эйвери. Она... немного не от мира сего. Просто любит цветы… Оливер повернулся к сверкающей медной кофемашине, настоящему зверю марки La Pavoni. Он двигался с той ленивой грацией, которая бывает только у людей, выросших под итальянским солнцем: точный щелчок холдера, глухой стук темпера и шипение пара, разрезающее полуденную тишину бара. — Здесь все немного не от мира сего, — проговорил он, не оборачиваясь. — Если ты совершенно обычен, то твоя жизнь крайне скучная. Он поставил перед девушками две крошечные чашки эспрессо. Черный, как сажа, с плотной золотистой пенкой «крема». Энид тут же принялась расспрашивать Оливера о местных достопримечательностях, но Уэнсдей молчала. Она осторожно поднесла чашку к губам, вдыхая аромат, и на секунду прикрыла глаза. В этом жесте было столько искреннего наслаждения, что Оливер замер, опершись руками о стойку. — Ты пьешь его так, будто это первое доброе слово, которое ты услышала за день, — тихо заметил он, глядя прямо на неё. — Просто.. трудный день. Оливер понимающе кивнул. Весь оставшийся час он не просто обслуживал их, он вел тонкую игру интеллектуального сближения. Он цитировал Гераклита, рассуждая о реке времени, и Аддамс, к удивлению подруги, начала отвечать ему, подхватывая некоторые цитаты. Когда жара стала совсем невыносимой, Оливер закрыл бар на перерыв. — Идемте. Я провожу вас до виллы Джузеппе. Заодно познакомлюсь с вашей чудачкой. Мой отец говорит, что старик Джузеппе хранит лучшие секреты города, но, кажется, в этот раз он превзошел сам себя. Они шли по пыльной дороге, и Оливер рассказывал истории о каждом доме, мимо которого они проходили. Оказалось, что он не просто бариста, ведь он учится на археолога в Риме и приехал на лето к отцу. — Посмотрите на этот холм, — Оливер остановился, указывая на старую дозорную башню, наполовину поглощенную плющом. — Она стоит здесь со времен Медичи. Видите, как камни в основании темнее тех, что сверху? Это следы пожара, который случился триста лет назад. Башня выстояла, потому что была построена из местного травертина. Это камень, который впитывает солнце днем и отдает тепло ночью. Он вел их мимо оливковой рощи, где деревья с узловатыми, вывернутыми стволами выглядели как древние старцы, застывшие в причудливых позах. Сверкающая листва олив подрагивала от малейшего ветра, рассыпая вокруг множество крошечных бликов, отчего казалось, будто деревья светятся изнутри. Жара становилась почти осязаемой. Запах раскаленного асфальта у дороги смешивался с душным ароматом цветущего олеандра — розовые и белые соцветия свисали через чугунные ограды вилл, тяжелые и манящие. Дикая мята, примятая их шагами, выбрасывала в воздух освежающие, холодные искры запаха. Когда они подошли к воротам виллы Джузеппе, Оливер обернулся. В тени огромного платана, чьи широкие листья создавали кружевной узор на его лице, он выглядел частью этого пейзажа. — Мой отец говорит, что здания — это кости земли, а сады — её душа, — тихо сказал он. Когда они вошли в ворота виллы, Эйвери как раз заканчивала свой букет. Она стояла у старого фонтана, украшенная цветами в волосах, и в белом хлопковом платье выглядела волшебно. — Dio mio... — выдохнул Оливер, останавливаясь. — Они не шутили. Она действительно сошла с полотен!

***

Оливер остался на ужин. Джузеппе вынес старый граммофон на террасу. Пока Синклер пыталась научить Эйвери пользоваться приборами, Уэнсдей и Оливер сидели чуть поодаль, на каменных ступенях, ведущих в сад. — Расскажи мне правду, — Оливер крутил в руках сорванный лист мяты. — Вы ведь не просто туристы. У вас в глазах — страх людей, которые видели многое. И эта девушка... Эйвери. Она смотрит на электрическую лампочку так, будто это звезда. Брюнетка замерла. Она знала, что нельзя рассказывать. Но в этом восемьдесят пятом году, под звуки старой пластинки и запах ночного жасмина, ложь казалась чем-то грязным и неправильным. —Мы просто потерялись, Оливер, — тихо ответила она, глядя ему в глаза. — Очень сильно потерялись. И нам нужно время, чтобы найти дорогу домой. Или понять, что дома больше нет. Оливер положил руку ей на плечо, от чего та чуть не отшатнулась. Его ладонь была теплой и пахла кофейными зернами. — Тогда не ищите дорогу сегодня. Ищите её завтра. А сегодня... сегодня здесь самая красивая луна за последние сто лет. Стол накрыли прямо в саду. Джузеппе выставил огромную супницу с пастой, пар от которой поднимался к кронам деревьев. Оливер принес с собой домашнее вино в пузатой бутылке, оплетенной соломой. — У нас ужин — это не еда, это ритуал, — провозгласил Оливер, разливая вино. — Мы едим медленно, чтобы жизнь не успела пролететь мимо. Эйвери сидела во главе стола в своем белом платье, сияя от счастья. Она уже почти научилась наматывать спагетти на вилку, хотя иногда всё же порывалась помочь себе пальцами. — В моем доме... — начала она и тут же осеклась, поймав предостерегающий взгляд медиума. — В моей деревне мы ели из одного котла. А здесь у каждого своя тарелка. Это делает меня... гордой. Джузеппе лишь усмехнулся в усы, подкладывая ей еще сыра. Для него она была бедной родственницей, и он прощал ей любую странность. Когда тарелки опустели, а луна поднялась высоко, Оливер вскочил: — Хватит сидеть! Город ночью — это совсем другое измерение. Идемте, я покажу вам его сердце, пока оно спит. Они загрузились в «Панду» (на этот раз Оливер сел за руль, ловко справляясь с капризной коробкой передач) и спустились в городок. Ночная Италия 85-го была наполнена синим светом ртутных фонарей и далекими звуками радио из открытых окон. Они оставили машину у крепостной стены и пошли пешком по узким улочкам. Они шли тесной группой. Эйвери убежала чуть вперед , она завороженно трогала кованые решетки на окнах, а Энид иногда зовя её объясняла ей, что такое «витрина» и почему манекены в модных платьях не живые люди. В какой-то момент они свернули в переулок, настолько узкий, что можно было коснуться стен обеими руками. — Чувствуете? — прошептал Оливер, останавливаясь у старой арки. — Стены еще хранят дневной жар. Если прислониться к ним спиной, кажется, что это грелка. Они вышли на центральную площадь. Она была абсолютно пуста. В центре бил фонтан в виде мраморного льва, и звук падающей воды в ночной тишине казался оглушительным. — Танцуй со мной, — вдруг сказала Энид, подбежав к зеленоглазой и хватая её за руки. — Без музыки? — испуганно спросила шотландка. — Музыка в голове! — оборотень начала напевать тихую мелодию, и они закружились по пустой площади. Белое платье Эйвери мелькало в свете фонарей, как призрак из другой эпохи, нашедший покой в 1985 году. Оливер и Уэнсдей лишь стояли и смотрели на эту картину с какой-то странной легкостью. Они стояли в центре площади, глядя на то, как их тени растягиваются по камням. Оливер не знал, что они из будущего. Он не знал про Эйвери. Для него это было просто лето, полное красоты и странных совпадений. — Знаешь, — тихо сказал он, глядя на звезды. — Я иногда чувствую, что я родился не в то время. Мне кажется, мир слишком быстро меняется. Компьютеры, спутники... Скоро всё станет механическим. Брюнетка горько ухмыльнулась. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав, Оливер. Но именно поэтому… нужно жить дальше. Потому что сейчас мы здесь. — замолчав, голос медиума стал ниже. — Энид постепенно начинает превращать меня в психолога. Ужасно. Эйвери подбежала к ним, запыхавшаяся и смеющаяся. — Господин Оливер! — воскликнула она. — В этом городе даже камни поют! Я никогда не думала, что ночь может быть такой светлой и доброй. Оливер приобнял девушку за плечи, как младшую сестру. — Это Италия, Эйвери. Здесь ночь создана для того, чтобы видеть то, что скрыто днем. — Эй, — Энид сделала шаг вперед, медленно подойдя к Уэнсдей и подхватывая её под локоть. — Ты совсем замерзла. Лицо бледное и синее. Как у той рыбы, что мы вчера ловили. Она не отпустила напарницу, а, наоборот, прижала её к своему боку. Компания шла по узкому коридору домов к месту, где была припаркована машина. Оливер шел чуть впереди, напевая что-то из Дебюсси, а Эйвери, завороженная ритмом своих шагов по булыжнику, прыгала через тени. — Ты сегодня какая-то... другая, — прошептала оборотень, наклонившись к самому уху подруги. — Я тебя такой не видела раньше. Ты с ним говоришь так, будто знала его всю жизнь. Или будто он — единственное, что связывает тебя с реальностью. Уэнсдей поерзала, но не отстранилась. — Он просто... он рассказывает важные вещи, — тихо ответила она. — Мне с ним легко, потому что он не знает, кто я. Да и никто здесь не знает, Энид. Мы все знакомы с друг другом пару дней, а с кем то от силы пару часов. — А я знаю, хоть и не все. — блондинка на секунду остановилась, заставляя и подругу замереть под старой аркой, увитой сухим плющом. — И мне не всё равно, если ты решишь раствориться в этом итальянском лете и забыть дорогу назад. Ты мне нужна здесь, понимаешь? Не как «мозг операции», а как... ты. Без тебя никто из нас не сможет вернуться домой. В её голосе проскользнула непривычная для неё дрожь. Она всегда была лицом их дуэта, той, кто разруливает проблемы и развлекает Эйвери, но сейчас, в тишине, она почувствовала себя беззащитной перед этой тихой связью Уэнсдей и Оливера. Оливер обернулся у края площади, подзывая их свистом. — Девушки, не отставайте! «Панда» не любит ждать, она начинает капризничать, как старая синьора. Оборотень не двинулась с места. Она протянула руку и аккуратно поправила воротник рубашки на медиуме. — Не отдавай ему всё, — прошептала она. — Оставь что-нибудь для меня. Нам еще вместе объяснять Эйвери, почему самолеты не едят птиц. Уэнсдей посмотрела на неё. Серьезно, внимательно, как умела только она. Брюнетка увидела в глазах подруги ту самую искру беспокойства, которую обычно та пыталась подавить. — Я никуда не денусь, — Кареглазая выпрямилась. — Оливер — это лето. А ты — это всё остальное. Пошли, а то он решит, что нас похитили. Когда они подошли к машине, Энид демонстративно села на заднее сиденье рядом с Эйвери, но всю дорогу болтала с брюнеткой, сидевшей впереди. Оливер вел машину, улыбаясь своим мыслям. Он чувствовал это странное напряжение в салоне — смесь нежности, тревоги и чего-то другого, — но принимал это за обычную женскую дружбу, обостренную южной ночью. Когда «Панда» наконец затормозила у ворот виллы, и небо над холмами стало цвета незрелого персика, Энид первой выскочила из машины и пошла вперед. — Завтра у нас по плану — рынок и спасение Эйвери от попытки купить весь прилавок с сыром за доброе слово. Оливер рассмеялся, прощаясь с ними, а медиум, стоя на пороге виллы, хмурилась и размышляла о словах блондинки.