Будь здоров — здоров всегда!

Как оказалось, работать в медицине — это не только придерживаться определенных контрактом обязанностей, а еще и чтить многолетние традиции, ритуалы и табу, и ни в коем случае их не нарушать. И не только из уважения к данной отрасли деятельности, а еще и чисто ради того, чтобы банально остаться в ней живым и как можно менее травмированным. Первое, с чем столкнулся сам Антон, он лично нарек самой настоящей магией, потому что так и не понял, как это вообще работает, и схуяли вообще имеет подобный эффект. Он никогда не считал себя особо тактичным человеком, и вежливостью отличался разве что в местах, где это было тупо необходимо, чтобы не сойти за необразованное хамло. Работу, все прошлые и нынешнюю, он как раз и считал подобным местом, где, хотя бы на начальном этапе, следовало бы пиздак прикрыть и вспомнить про манеры и этикет, и влиться тем самым в коллектив не очередным долбоебом без чувства такта, водиться с которым не пристало б ни одному приличному человеку, а частью сплоченного и дружного сообщества. Однако, на практике выяснилось, что в стенах медучреждения если и стоит вежливость проявлять, то исключительно с пациентами, дабы те не написали жалобу за хамское поведение, а вот с коллегами лучше таких ошибок не совершать, по крайней мере с теми, кто стоит на той же ступеньке карьерной лестницы, что и ты сам. Шастун об этом не особо задумывался, когда, встретив сменщиков и кратко описав им нынешнее положение дел, на прощание пожелал им хорошей смены, и удивительное и невероятное действие сей вежливой фразочки ощутил уже после, когда услышал ее в собственный адрес. Да и то не с первого раза колдунство это просек, и еще парочку раз, под громкий, и даже чуточку издевательский хохот со стороны Выграновского, списав сразу все на простое совпадение, упрямо продолжал выдавливать из себя крохи приличия. Правда, не зря же говорится, что один раз — это случайность, два — то самое совпадение, а три — уже самая что ни есть закономерность, пусть и не имеющая под собой никакого, хотя бы мало-мальски адекватного объяснения. Поэтому, отпахав несколько смен подряд, в течение которых у него не нашлось даже секунды, чтобы банально в туалет забежать отлить, не говоря уже о перекурах и перерывах на перекус, а по ночам не сомкнув глаз даже на короткое мгновение и бегая по отделению уже не по поручениям врачей и медсестер, а в тщетных попытках поймать разбушевавшуюся бабулю, не успевая при этом застилать постели для новых поступающих пациентов, он наконец сообразил, что здесь действительно что-то не так, и в качестве эксперимента попробовал прикрыть пиздак уже своему внутреннему джентльмену, и больше никаких напутствий и пожеланий никому не оставлял. И был еще больше удивлен, когда коллеги все же пошли ему навстречу, и так же перестали ему чего-либо желать, и он смог наконец-то вздремнуть и нормально покушать, не отвлекаясь на разного уровня пиздец и полнейшую вакханалию со стороны милых на вид старичков.  Эд, вновь веселясь и гогоча, театрально смахнул горделивую слезу, отмечая, что его мальчик начинает взрослеть, а Макар, поймав его наконец в курилке, а не пробегающим мимо с ворохом историй болезни и направлений, которые нужно было разнести по другим отделениям, так же заржал и посоветовал особо в колдунство медицинское не вникать, потому что оно просто есть, и логике, хоть какой-либо, не поддается. Антон совету друга не последовал, наоборот заинтересовавшись этим так, что, окромя основной работы, начал обращать внимание и на другие странности и моменты, повторяющиеся на регулярной основе, дабы понять, чего еще ему не стоит делать или говорить, чтобы не бояться к концу смены оказаться лежащим на каталке прикрытой первой попавшейся под руку простынкой, и домой хотя бы идти, а не выползать из подвала с потаенным желанием там и остаться на корм крысам и гоняющей их кошке, вышвыривать которую на улицу ему настоятельно не рекомендовали.  Запретов и условностей, после длительных наблюдений, оказалось намного больше, чем он мог себе представить. Например, он практически сразу перестал брать с собой наушники, и не потому что это было запрещено регламентом — Дмитрий Темурович, по крайней мере, об этом и словом не обмолвился, да и потом словесно внимания не обратил, когда Шастун прямо при нем переключал треки, чтобы было веселее полы в палатах намывать, и лишь безразлично хмыкнул — и не потому, что заслушивался музыкой так, что до него не могли дозваться, из-за чего делали замечания, а потому, что чаще всего, когда он как раз-таки пытался разбавить рабочую суету легким музыкальным сопровождением или каким-нибудь подкастом на фоне, та самая суета принимала какие-то невообразимые обороты, и наушники тупо болтались у него на шее, проигрывая песни куда-то в пустоту вселенной, а не в его наружный слуховой проход, да и частенько неприятно били по зубам при резких передвижениях по больничным коридорам. По этой же причине он и не собирал на работу внушительные тормозки — хотя здесь стоит признать, что изначально он не мог это делать тупо из-за отсутствия денег в кошельке и на банковской карточке — в дневные смены довольствуясь остатками больничного меню, кропотливо распределенного между пациентами и персоналом, а в ночные договариваясь с Эдом, кто чего купит, и устраивая перекусы вскладчину. Да и тем, что имелось, пришлось учиться есть на скоряк, так как определенного, прописанного контрактом, перерыва у них отродясь не водилось, и в любую секунду был риск подавиться котлетой или захлебнуться супом, настолько иногда неожиданно мог поступить новый пациент, или какое поручение от вышестоящего руководства. А уж о портативной игровой консоли, на которую Шастун некогда не один месяц копил и берег как зеницу ока, нечего было и говорить, а лишь томно вздыхать при каждом сборе утром и вечером, слезно обещая пройти катку уже по возвращению домой.  Были еще вещи и довольно забавные, хотя не менее необъяснимые. Одну из них Антон приметил совершенно случайно, и даже нашел своего рода контратаку. Если по дороге на работу или уже у главного входа в больницу он замечал машину скорой помощи, это почти гарантированно означало, что в терапии будет день открытых дверей. Что это за вид колдунства такой, он уже разбираться не стал, а сразу же начал искать способы его избежать. Мольбы в небо и отчаянные просьбы на манер мелкого очкарика из начала двухтысячных "Только не в терапию, только не к нам" работали резко наоборот, и Шастун по итогу молился уже только о том, чтобы банально выжить. Зато помог дерзкий вызов. Когда он, в очередной раз завидев машину на подъездном крыльце, ляпнул раздраженно "Ну давай, блять, давай, у нас же столько коек свободных, давай, сука, вези нам новый геморрой", уже готовясь к наплыву новых лиц разной степени болезненных симптомов и ощущений, то с удивлением обнаружил, что страдал, по крайней мере, не его пост, да и в само отделение почти никто из приемника не заглядывал, и моментально зафиксировал в мозгу сие гениальное заклинание, отпугнувшее беду. А если в начале смены, обходя палаты, дабы поздороваться со всеми проходящими у них лечения, и представиться тем, кого он видел впервые, кто-нибудь из особо сердобольных бабушек вручал ему какой-нибудь гостинец, это уже было знаком того, что пройдет она если не мимо, то хотя бы не бронепоездом с отсутствующими тормозами и путями отступления. И при этом отказываться было решительно нельзя, даже не смотря на то, что одним из пунктов в контракте был запрет на взяточничество, и банальная шоколадка с девяностопроцентным содержанием какао в составе запросто могла стать объектом преступления — это могло не только обидеть щедрую и благодарную старушку, но еще и сам космос, который непременно начнет за это мстить, посылая на обидчика невидимую, но мощную силу притяжения. Притяжения пиздеца в виде все тех же поступлений, скандалов, интриг и расследований, а вернее, обследований, направлений и переводов критических больных, решивших вдруг помереть именно в этот день.  Единственное, на что Антон никак не мог повлиять — собственно, распределение пациентов по постам и палатам. Этим заведовали медсестры, и чаще всего они руководствовались не критическим мышлением и логикой, а приязнью или неприязнью друг к другу, и Шастуну в этом отношении категорически не везло. Он так и не понял, отчего и как это повелось, но на его посту почему-то всегда было больше лежачих и тяжелых пациентов, за которыми требовался особенный уход. Медсестры аргументировали это тем, что его пост находился ближе к ординаторской, где сидели все врачи, за исключением заведующего отделением, и в случае экстренной помощи им будет намного быстрее эту помощь оказать, так как не надо будет слишком далеко бежать. Антон, уже знающий, что все предметы для экстренной помощи находятся в другом конце отделения, а именно в той самой материальной, значением которой он заинтересовался еще в самое первое здесь появление, в эту версию не верил, и больше склонялся к мнению Выграновского, шепнувшего ему, что все дело в банальном перетягивании одеяла и соперничестве между частью среднего медперсонала. Но и не меньшую значимость имело еще и то, что палаты, закрепленные за местным неврологом, практически все находились неподалеку от той самой ординаторской, а Сергею Вячеславовичу чаще всего приходилось работать именно с тяжелыми пациентами, причем, во всех смыслах. Но до этого Антон докумекал уже после того, как более детально изучил значение его должности, и просто смирился со своей судьбой. Как и не стал влезать в разборки между медсестрами во имя справедливости, потому что еще с детства знал, что спорить с женщинами слишком низко и подло для любого уважающего себя мужчины. А иногда еще и опасно для жизни.  Одним словом, после того, как он начал работать в больнице и смотреть на нее не глазами пациента, а младшего его сотрудника, медицинская сфера открылась ему с совершенно с другой стороны. Она казалась ему каким-то отдельным миром, разительно отличающимся от всего остального, в котором он жил прежде, со своими правилами и законами. Это ощущалось уже когда он спускался в подвал, чтобы сменить повседневную одежду на больничную форму, а уж когда он закрывал за собой дверь, ведущую через служебный вход в терапевтическое отделение, то и вовсе словно оказывался в другой вселенной, где кипела совсем иная жизнь. И он, может, проникся бы ей по полной, начав жить по ее правилам, и мог бы даже полюбить, хоть чуть-чуть, если бы не одно обстоятельство.  Высокомерное такое, надменное, и в конец, сука, охуевшее.  — Антон Андреевич, пожалуйста, прекратите пугать пациентов, по отделению можно и даже нужно передвигаться простым, среднестатистическим шагом, бегом можно заниматься и вне рабочего места. — Антон Андреевич, я еще час назад просил вас забрать историю болезни Меньшова из кабинета узи, почему я не вижу ее на своем рабочем столе? — Антон Андреевич, советую вам перечитать вами же подписанный контракт, в котором черным по белому написано, что вам запрещено использовать гаджеты на рабочем месте. Вы пришли сюда работать, а не смотреть глупые видео.  — Антон Андреевич, неужели вас не поставили в известность, что проводить влажную уборку необходимо с использованием специального дезинфицирующего раствора, в состав которого не входит жидкое мыло? Вас не пенную вечеринку устраивать сюда наняли. Будьте так любезны, соблюдайте порядок, как он предписан санитарными нормами, а не вашей фантазией. — Антон Андреевич, что-то я не заметил среди ваших рабочих обязанностей общение с родственниками пациентов. Вам что-либо известно о таком понятии, как конфиденциальность?  Антон, конечно, в долгу не оставался, но его хлестких ответов явно не хватало на то, чтобы хоть немного подавить чужой авторитет, и чаще всего из их словесных поединков он выходил проигравшим, из-за чего в мыслях он обустроил личную пыточную, где измывался над заведующим самыми извращенными способами, такими, что в средневековых писаниях никогда не фиксировались, так как даже тем изощренным умам такое никогда бы и в голову не пришло, и справлялся с горьким привкусом очередного проеба хотя бы так. Эд, наблюдающий за этим со стороны, повторял, как заведенный болванчик на бесконечных батарейках, что такое пристальное внимание с его стороны — явление временное, и когда Попов смирится с его здесь нахождением, то отстанет и будет просто игнорировать. Но проходили дни, недели, и Шастун только мог диву даваться, насколько же Арсений Сергеевич оказался обидчивой сукой, так как не только от него не отлип, а начал еще больше на него наседать, подлавливая его иногда в самых неожиданных местах.  Чуть легче стало лишь когда у него появилась постоянная медсестра, практически с первой секунды ставшая на его защиту, и показывая, что не только заведующий отделения может быть невыносимой язвой в их разношерстном коллективе. Ирина Анатольевна Горбачева характер имела довольно дерзкий, и на любое замечание со стороны Попова реагировала не менее колкой шпилькой, и словно не боялась последствий, наоборот, только больше его провоцировала. Антон не мог судить наверняка, но отчего-то ему показалось, что Арсений Сергеевич ее возвращению из отпуска был не рад, и по терапии ходил еще мрачнее, чем это было до этого. И уже только из-за этого готов был руки этой женщине целовать, да и вообще ее засосать, не смотря на то, что с девушками он имел чисто дружеско-платонические отношения, и физический контакт старался максимально минимизировать, во избежание разного рода неловкостей.  А неловкости были, и начались они примерно в тот же момент, как с губ Ирины слетела первая защитная колкость в адрес заведующего. Первое "зайка", обращенное к нему, Антон, честно говоря, тупо проебал, будучи ослепленным от злорадного торжества при виде кислой физиономии впервые поверженного на его глазах начальника, второе списал на простую фамильярность в желании размыть границы субординации и побыстрее сработаться, а вот на третьем, да еще и произнесенным томным, откровенно флиртующим тоном, он почувствовал подвох. Не, у него, конечно, и раньше подобное случалось, когда на него западала девчонка, он с таким не первый раз сталкивался, но так и не научился выкручиваться из подобных ситуаций, никому при этом не навредив. Усложнялось все еще и тем, что Ирина явно не была из робкого десятка, да и к тому же им в любом случае нужно было работать вместе, сплоченной командой, да еще и Попову противостоять, и портить с ней отношения Антону решительно не хотелось. Пришлось сдаваться, что называется, с потрохами.  Произнесенное робким шепотом на ушко "Прости, но я гей" произвело на Горбачеву совсем не тот эффект, что он ожидал. Ира сразу уставилась на него, как на диковинный экспонат в доисторическом музее, а потом рассмеялась так, что привлекла внимание едва ли не всего отделения. Правда, когда Антон уже был готов отправиться в подвал прямо сквозь пол, она успокоилась, и так же тихо и таясь сообщила ему, что и сама является представителем радужной фракции, и ни в коем случае на его член не претендует, и пообещала, что сохранит его маленький грязный секретик, не чужие ж люди, получается. Антон и правда был готов поступиться собственными принципами, и там же на месте ее зацеловать, но вместо этого он довольно чопорно пожал ей руку в знак негласного соглашения так же хранить ее признание в тайне, а после, подгоняемый легким, игривым шлепком по ягодицам, побежал выполнять поручение своей медсестры, не желая ее подводить и вместе с собой родимым вновь оказаться на ковре у заведующего терапией, или под его пристально-доебчивым наблюдением. И пусть зачастую, в особенности после тяжелых смен, к концу которых у него нередко случался нервный тик всего, блять, тела, он проклинал Илью за то, что тот привел в этот удивительный, ни на что не похожий мир, выжить в атмосфере которого казалось той еще задачей со звездочкой, проникаться им Антон все-таки начал, как и вливаться в коллектив и становиться его частью. И никакие там Арсении Сергеевичи, как бы не старались, повлиять на это не могли.  Особенно после того, как Шастун, по наставлению все того же Арсения Сергеевича, на самом деле сел и перечитал собственный контракт, и высмотрел в нем пункт о праве на забастовку. А так же уточнил у Дмитрия Темуровича, что раньше окончания контракта его никто не уволит, потому что во-первых, для этого будет нужна будет куда более уважительная и достойная причина, чем его бесконечные перебранки с заведующим, а во-вторых, с их текучками в кадрах он сам его хуй куда отпустит, поэтому на хую он вертел трудовой кодекс с их указами и предписаниями, главное, чтобы полы не забывал протирать и жопы лежакам, а дальше хоть огранизованое нападение всей терапией на Попова организовывай, его это не ебет и не колышет.  Нападение Антон, даже если бы и хотел, организовывать бы не стал, но не потому, что это могло быть опасно и навлекло бы только еще больше проблем. Расправиться с Арсением Сергеевичем ему хотелось единолично, и удовольствие это растянуть как можно дольше.  В конце-концов, первым с нихуя приебываться начал не он. И не ему это закачивать.  Руки-то ему, считай, почти на официальном уровне развязали. Можно и повеселиться.