Ипподром

      Кроули плыл по течению – но делал он это просто с дьявольским мастерством. Что бы он ни предпринял, все хитро оборачивалось в его пользу. Порой, плывя вот так свободовольно, нужно раскинуть руки, покачиваясь на волнах и чувствуя, как течение уносит тебя все дальше и дальше, а порой нужно бултыхнуть пяткой по глади, неожиданно и краткосрочно, чтобы поставить в замешательство саму реку. Что конкретно Кроули сотворил, он и сам не знал, но, как бы то ни было, он был доволен. Река, спохватившись, заторопилась, течение ускорилось, и Азирафаэль оказался тут же рядом, на илистом берегу.       Еще с самого утра Кроули, покидая свой нынешний дом, вдруг подумал: «Я его сегодня непременно встречу». Но это было не чутье, потому что чутье никогда не преобразуется в четкую и ясную форму, а всего лишь мысль, яркая и внезапная, не как вспышка молнии, а как гром, следующий за этой вспышкой – грохот, неповоротливо проходящий по телу тучи, от силы которого все застывает внутри, так же эта мысль растеклась по телу Кроули. Он почувствовал предвкушение и тут же принялся энергично раздумывать, как себя вести, если действительно встретит Азирафаэля, что он хочет видеть на лице ангела... Много вариантов было, но один вариант ему понравился больше прочих – раскаяние. Извинение за свой отказ. Это было, конечно, решительно невозможно, и все же теплилась какая-то надежда, слабенькая и томительная, она подогревалась тем, что в этот июльский светлый день ничего не могло закончиться плохо.       И к этому моменту уже имелось, о чем рассказать – за два месяца Кроули успел влиться в такое неожиданное общество, что Азирафаэль непременно будет изумлен; Кроули теперь развлекался исключительно в «свете», исключительно на приемах у всяких герцогов и графов, и там уже не без удовольствия успел влипнуть в историю. Из мелкой мстительности ему хотелось поскорее от начала до конца рассказать эту историю, пусть о ней и так перешептывались в определенных кругах, совершенно точно намеревались о ней судачить на этом самом ипподроме, и, возможно, до Азирафаэля уже дошли кое-какие слухи, а, впрочем, могло статься, что и нет.       Как оказалось, Азирафаэль тоже не сидел без дела. Кроули сумел выяснить через совсем уж посторонних людей, что ангел проводил много времени в кружках литераторов и в прочих клубах для сомнительных джентльменов. Чего ангел там искал и к чему там стремился, доподлинно было неизвестно, однако же его скромное литературное сообщество успело ни раз себя скомпрометировать. Из последнего: в апреле вышел уже нашумевший и оскандалившийся – даже в деликатной версии! – «Портрет Дориана Грея», Кроули из интереса поглотил этот романчик за один лишь вечер, и с той поры Азирафаэль не выходил у него из головы. Он его представлял то одним, то другим, то третьим, то вдруг и совсем в неожиданном ключе, потом его мысли путались, и он изнывал: как же это, ангел? Да что же это он?.. Да чем же они там все занимаются? Досадно ему было, что он в точности не знал «чем они там все занимаются» и не произошло ли с его ангелом там никаких перемен? Словом, не постиг ли он там... чего... чего-нибудь такого? Кроули с досадой конфузился, не облекая предположение в четкую мысль (думалось ему, что как только облачит ее, так она сразу же станет правдой), а литераторы снились ему ночами, глумливо скалились ему, приплясывали гавот, а потом и вовсе превращались в клопов и вшей, огромных, размером с его комнату, и вот это была совершенно ужасающая картина! Что они своим жеманным коварством могли с Азирафаэлем сделать? Как же было любопытно встретить Азирафаэля после всех этих перемен, и ничем, абсолютно ничем не выдать своего беспокойства, а лишь с мелкой мстительностью поведать свою историю и посмотреть реакцию!       Невзирая на то, что близилась полуденная жара, на ипподроме был аншлаг. Все трибуны заполнились кокетливыми дамскими зонтиками, и Кроули вальсировал от одного к другому, одаряя обладательниц зонтиков ухмылками разной степени хитрости – дамы хихикали, а кое-кто вскидывал брови с довольно наивным заблуждением, что уж на них-то это обаяние точно никак не должно подействовать. Темные очки оказались тут весьма полезны, солнце резало глаз, а Кроули необходимы были все возможности его зрения, потому что и утром, и по дороге сюда, и непосредственно здесь же он с каждой минутой все больше убеждался, что встретит ангела. И он высматривал Азирафаэля с чуткой внимательностью, боясь упустить.       В этом не было совершенно никакой нужды! Ангел обладал мощным, каким-то даже внезапным инстинктом. Всякий раз, когда Кроули сталкивался с ним в толпе, схожей с сегодняшней толпой, он сам, безо всякого окрика, оборачивался и сам первый начинал выискивать Кроули глазами. Что это был за инстинкт, Кроули не знал и поражался ему всякий раз; он помнил, что Азирафаэль очень плох в провидении и в телепатии, соответственно, предугадать его появление не мог, однако же это «выискивание» всегда удавалось ему с невероятной точностью. Может быть, чувствовал демоническое злое присутствие. Нет, тут было явно что-то другое, и Кроули понимал это сходу, потому что у Азирафаэля вид становился таким... таким...       И вот теперь он увидел ангела. Тот находился в первом ряду, ярусом ниже, и вертелся там с несколько недоуменным видом, как будто не совсем понимая, что он здесь делает, стремясь уйти и не решаясь на это. Он был в светлом костюме-тройке, с чуть темной по тону жилеткой, в белоснежной рубашке с высоким загнутым воротником и в фетровой шляпе. Костюм его выглядел безупречно, однако можно было заметить, что его пиджак был немного смят – странным образом это маленькое несовершенство подчеркивало его божественную природу, его отличность от других. Порой он останавливался, откинув полы пиджака и сунув руки в карманы брюк, и стоял, источая какую-то небрежность. Это была наглая щеголеватая небрежность, и она восхитила Кроули, хотя умом он понимал, что небрежность эта явно взята от литераторов, от их мерзкого коварного кружка, для которого были не писаны законы приличного общества.       Демон замер, глядя на Азирафаэля сверху вниз, и точно увидел, когда тот вдруг вздрогнул, изрядно перепугав своим жестом соседей, и на мгновение прикрыл веки, словно не отдавая себе отчета, словно что-то извне заставило его так поступить. Вдохнул глубоко, судорожно и вдруг повернулся и уставился прямо в глаза Кроули. Тот вынудил себя остаться неподвижным. Первую секунду Азирафаэль смотрел отрешенно, как будто не видя, кто перед ним, а потом на его лице проступили осознание и – страх; его испугала мысль, что Кроули наблюдал за ним все это время, что демон, может быть, заметил что-то такое, что для него не предназначалось.       На губах Кроули заиграла ухмылка, и, азартно подпрыгивая, он начал спускаться по проходу на ярус ниже. Он решительно не знал, в чем было дело и что Азирафаэля так испугало, но одно то, что тот чем-то смутился, его сильно обрадовало. Может быть, ангел испугался их встречи и все-таки раскаивается из-за своего отказа?       Толпа, померкшая было в момент их зрительного контакта, снова себя проявила, и Кроули был не слишком вежлив. Он шел напролом. Его сердце заходилось в бешеном ритме, и ему хотелось немедленно перекинуться с ангелом хотя бы парой слов. Когда он приблизился, он застыл в нескольких шагах, припоминая, что в обществе можно было бы обменяться рукопожатием, но для них это было бы недопустимо, к тому же, после их тогдашней ссоры... А, впрочем...       Улыбаясь, Кроули протянул ему ладонь, и Азирафаэль пожал эту ладонь, с небольшой мнительной задержкой, поскольку ему необходимо было покоситься по сторонам и, только уверившись, что никого, кроме людей, рядом нет, с осторожностью ответить. Улыбка Кроули стала еще шире. Рука Азирафаэля была самой обычной, может быть, слишком сухой и прохладной для такой жаркой погоды, а, между тем, Кроули это необычайным образом потрясло. Его потрясение, конечно, не отобразилось на лице, и все же Азирафаэль снова как-то вздрогнул, внимательно вгляделся в демона, словно ища в нем это «потрясение», словно зная о нем наверняка, а потом отвернулся к, собственно, полю, где пока еще не было скачек, но где уже все было к ним готово.       Кроули встал с ним плечом к плечу и уставился поверх ипподрома и деревянных трибун, на горизонт, где от жары слегка сгущался и поддергивался воздух.       – Какими судьбами, ангел? – вполголоса спросил он.       Вся щеголеватость из Азирафаэля ушла, и он сделался напряженным и суетливым.       – Ничего особенного, лишь небольшое благословение, – забормотал он. – Я, право, не собирался оставаться на скачки, мне это неинтересно! но мне нужен один из жокеев. Я хотел отловить его до начала заезда, но он не пожелал со мной говорить. Не в традиции! У этих наездников так много суеверий...       – Да, это правда, – кивнул Кроули. – Как и у любых спортсменов. Но помолиться они тоже успевают, так что не суди их строго, – добавил он с насмешкой. – Твои коллеги не любят подобную ересь, не так ли?       – Ровно в той же степени, как любят твои коллеги. Это серьезная конкуренция религии. Все эти маленькие ритуалы, поверия... Почти язычество. Сейчас это неважно! Словом, мне это неинтересно, но приходится дожидаться конца скачек, а там я даже не уверен, что смогу вновь его выцепить. Вдруг он выиграет? Начнется тогда шампанское и кубок, и восторженная толпа... – Азирафаэль вздохнул. – Зря я сегодня пришел сюда. Да, теперь понимаю, что зря.       – Что, есть дела поважнее? – хищно спросил Кроули, сверкнув отражением солнца на дужке очков.       – Ну... – явно пытаясь отвертеться, протянул Азирафаэль, и Кроули сразу понял, что непременно тут замешаны литераторы.       Надо бы сразу приступать к своей маленькой мести, пока ангел не передумал тут оставаться и не ушел черт знает куда. Но, не желая ошарашивать так уж сходу, Кроули полюбопытствовал:       – И кого ты хотел благословить? Именами жокеев я не интересовался, но, может быть, ты знаешь, как зовут его лошадь?       – Это... Быстрая Сью. Да, точно. Вроде я слышал, что она выиграла несколько последних скачек. И вроде как от этого у моего жокея могут быть проблемы...       – О! – тут же воскликнул Кроули, с наслаждением вцепляясь в эту возможность. – Конечно, знаю, знаю Быструю Сью, ведь это же лошадка моей невесты! Из ею купленной конюшни. Но я плохо в этом разбираюсь и с жокеем твоим я совсем не знаком...       Не выдержав, он вперился взглядом в профиль Азирафаэля. Этим жадным взглядом он мог бы выдать себя, но все прошло как по маслу. И все последующее было как слаженная, хорошо сыгранная симфония; поначалу вступили басовые духовые – Азирафаэль нахмурил брови, немного вжал подбородок в шею, будто притормозившись и уже не слушая дальнейшую речь. Потом заиграли тоненькие скрипки – Азирафаэль заморгал, как бы переваривая сказанное. Потом еще тарелки грянули – Азирафаэль перебил его.       – Стой-стой, – проговорил, почти пролепетал он. – Твоя... кто? Твоя? – глупо повторил он, потому что даже местоимение принадлежности было чем-то невероятным, когда дело касалось Кроули.       Дали выстрел, и скачки наконец начались.       – А я не упоминал? – встрепенулся Кроули. – Я ведь женюсь!       О, это «я не упоминал?» прозвучало чрезвычайно нелепо, ведь когда же он мог об этом объявить, если беседа шла не более, чем десять минут, а до этого они не разговаривали двадцать пять с лишним лет? Но нелепость уже его не волновала, потому что он получил тот эффект, которого добивался.       Ангел повернулся к нему, его лицо посерело, как будто бы от жары, но не от жары, не от жары!.. У него дрогнула челюсть, дрогнула нижняя губа, его глаза заметались, весь его вид был ошарашенный и жалкий, и Кроули упивался этим зрелищем, старался запомнить каждую деталь. Нет, эта история в высшей степени смешная, и когда ангел поймет, в чем дело, он успокоится, но Кроули хотелось застыть в этом мгновении мести, в этой шекспировской трагедии, с этой хлесткой формулировкой «я ведь женюсь», знать, что Азирафаэль рисует себе ужасные картины в воображении, и Кроули все бы отдал, чтобы знать, что ангел себе рисует, каким он, Кроули, в этих картинах предстает.       Минута триумфа длилась долго, однако Азирафаэль, разлепив губы, тихо спросил:       – По... по любви?       К концу его голос сорвался и был едва слышим, и он сам только в середине этого коротенького предложения решил, что не должен был этого говорить. И все же – сказал. Сказал и невольно отшатнулся, потому что Кроули мгновенно поменялся в лице.       – Да как ты… смеешь? – прошипел демон.       От триумфа ничего не осталось, ни капли. Нужно было это предсказать, нужно было заранее обдумать, что Азирафаэль непременно скажет это слово, это мерзкое гадкое слово, будь оно не ладно. По любви! Да разве может быть по любви, если... Идиот! Просто идиот, несносный болван!       Азирафаэль лишь молча вздернул подбородком, словно отказываясь от своих слов. Но для этого было слишком поздно.       Если бы магическое слово не было произнесено, Кроули бы сразу выложил все карты, он бы просто коротко бросил «Расчет», ведь история-то в высшей степени смешная, и все было бы улажено в один миг, но теперь он слишком желал, чтобы Азирафаэль мучился дальше, хотя бы еще минуту или пять, или час, или год, или век, и, может быть, в этой изнывающей неизвестности до него бы, наконец, дошло!.. По любви, а! Ну надо же!       Он схватил Азирафаэля за ледяное запястье и потянул на себя. Люди вокруг следили за заездом, поэтому никто не обратил на них ни малейшего внимания, и все же Кроули утянул его к стенке, подальше от разъяренного азартом народа.       – А хочешь с нею познакомиться? Хочешь, я тебя ей представлю? – безумно оскалившись, спросил Кроули.       – Нет, нет... я не думаю... это совсем неуместно... – пробормотал Азирафаэль, стушевавшись.       В его глазах сверкнул испуг – о, он точно что-то себе воображает, возможно, набрался опыта в своих закрытых клубах, наслушался рассказов о чужих похождениях, и может в точности теперь это представить. И ему страшно, страшно теперь увидеть ее, потому что так будет лучше представляться, и что, если она такая же дьявольская, как и сам Кроули, и что же они будут вместе – друг с другом – вытворять?..       Кроули ощущал его мысли, их едва ускользающий хвостик. Ощущал оттого, что мысли эти... совсем немного им не доставало до похоти, а похоть Кроули прекрасно чувствовал. Совсем немного им не доставало до того, чтобы переключиться с призрачной «нее» на него, на самого Азирафаэля. Ведь ангел может задуматься, на что Кроули способен – ладно с людьми, а с ним, с ним!.. И по любви, и вот тут точно – по любви! В этом не приходилось сомневаться.       Вот такого последствия Кроули не ожидал, он рассчитывал только на ревность, на какую-нибудь поразительную реакцию, а все внезапно, как-то вдруг, снова складывалось в его пользу. Вытаращившись, он разглядывал Азирафаэля во все глаза, пока тот неловко отворачивался, и лишь крепче сжимал его запястье – физическое прикосновение должно помочь. Если бы не толпа вокруг, можно было бы... Черт. Можно было бы...       Все же со временем Азирафаэль смог с собой совладать. Он с легкостью отнял руку, и взгляд его приобрел какую-то твердость и решительность.       – Хорошо, знакомь, – коротко ответил он.       Его мысли тут же стали недоступны Кроули, должно быть, они вновь приобрели кристальную благочестивость, раздражающую и до крайности невыносимую.       Знал ли ангел сам, что только что чуть не произошло? Нет… Наверное, нет. Кроули не чувствовал в нем перемены, а без этой перемены... ничему между ними не бывать. Значит, и у литераторов ангел ничего такого не узнал.       – Только не могу я к тебе ее привести, ведь это она – та, к которой всех водят, – таинственно сказал Кроули и повлек Азирафаэля за собой, к деревянной лестнице, чтобы пройти на пару ярусов выше.       Заезд был в самом разгаре, вокруг бесновался, понукал своих фаворитов народ. Кроули покосился на поле – Быстрая Сью, если ему не изменяло зрение, шла третьей. Он отвернулся и пошел дальше, ведя за собой Азирафаэля к одной из лож.       Его «избранница» беспокойно, подскакивая на месте от нетерпения, сидела в мягком кресле с лорнетиком у глаз и ругалась на отстающую свою лошадку на чем свет стоит. С прилипшей к лицу ухмылкой Кроули представил баронессе Азирафаэля – и наоборот, – она ни на секунду не заинтересовалась новым знакомством, продолжая сыпать проклятиями сквозь сжатые зубы.       Азирафаэль выглядел изрядно шокированным видом «невесты» – стоит, конечно, упомянуть, что ей давеча, в январе, стукнул восемьдесят один год, и внешность ее вполне соответствовала возрасту. Ее голова, хоть и прикрытая черной шалью, была сплошь седая, а на макушке даже и лысеющая, на лице у нее были очень глубокие морщины, лорнетик она держала пятнистыми руками – словом, все, как полагалось для старух этого возраста, ни больше ни меньше. Азирафаэль изумленно обернулся к Кроули, а тот по-прежнему на него смотрел с кривой усмешкой и искренне не знал, кто из них больший идиот – он сам, с таким пафосом объявивший о невесте и разыгравший из этого смеха «шекспировскую трагедию», или Азирафаэль, поверивший и уже нарисовавший себе всякие картины, за которые ему теперь будет стыдно.       «По любви, по любви!» – чуть не гаркнул Кроули, но вовремя остановился. Баронесса бы тогда точно на него шикнула, а ему нравилось, когда ее гнев был направлен на окружающих, а не на него.       – Дорогая, это мой старый друг, мы с ним давно не виделись, и, если ты позволишь, я бы провел с ним остаток дня, – быстро отрапортовался Кроули.       – Иди-иди, – брюзгливо отпустила его «невеста». – Может, ты уйдешь, и наша кобыла наконец рванет вперед? Я знаю, ты приносишь неудачу! От тебя одни только бедствия.       Кроули прищелкнул ей каблуками, откланялся и утащил до сих пор пораженно молчавшего Азирафаэля за собой, подальше от лож и от трибун.       – Выпьем? – поинтересовался он с мягкой улыбкой.