Ипподром

      Возле ипподрома стояло много свободных экипажей, и Кроули заказал один.       – Давай к тебе. Лучше к тебе, – наклонившись к ангелу, прошептал он.       Не дожидаясь согласия, он назвал адрес книжного и влез во внутрь кареты, но только после Азирафаэля. Тот держал приличное расстояние между ними, сразу же, расположившись, приткнулся к противоположному окну, и выглядел очень напряженным. Но он никак не выражал своего протеста, и Кроули это приободрило.       К себе он ехать не хотел оттого, что давно не бывал в своем доме, ведь жил теперь у баронессы, а в его доме, должно быть, снова завелись клопы и блохи; Азирафаэль этого точно не заслуживал. К тому же, он не был в книжном больше полувека, и ему было любопытно, как теперь этот магазинчик выглядит.       От солнечных лучей и ненужных любопытных взглядов Кроули зашторил все окна в экипаже, и они сидели практически в полной темноте, только одинокая полоска света иногда, в такт покачиваниям кареты, скользила по Азирафаэлю, по его подбородку и шее.       Ангел насуплено молчал большую часть пути, от его молчания воздух становился гуще, и Кроули подумывал что-нибудь ему сказать, какое-нибудь небрежно брошенное извинение, которое оказалось бы и не извинением вовсе, а очередным пижонством, ведь слов он не любил и совершенно ими не владел. В противовес ему хотелось накрыть ладонь Азирафаэля, лежавшую рядом с ним, стиснуть ее сильно-сильно и прижать к своему рту – и тут уже не было бы никакого пижонства, лишь сожаление, искреннее и чистое, которое Азирафаэль от него и ждет. Демон не мог на это решиться, будучи неуверенным в стопроцентный успех этой миссии. Ведь тогда он просто спугнет Азирафаэля, и тот выскочит из экипажа, даже не заботясь большой скоростью, и Кроули придется ехать одному – в книжный! Это было бы ужасно нелепо.       А потом Азирафаэль вдруг засмеялся. Поначалу это был просто легкий смешок, какой бывает, когда мимолетно вспоминаешь что-нибудь веселое, затем он перерос в звонкий громкий смех, с некоторой толикой облегчения. Кроули покосился на него с недоумением, но от этого смеха он и сам невольно улыбнулся, и тоже рассмеялся, хоть и знал, что смеются над ним. Глаза Азирафаэля засверкали в темноте, и Кроули с поражающей ясностью понял, что именно это выражение он хотел увидеть при их встрече, именно это, а все остальное было чепухой, блажью и вредностью. Сердце заныло. Еще больше ему захотелось схватить ладонь Азирафаэля и еще больше усилий ему пришлось приложить, чтобы не делать этого.       Вопросов Азирафаэль не задавал, а Кроули тоже пояснять ничего не стал. Поняв друг друга без слов, они решили отложить разговор до того, как приедут в книжный, и оставшуюся часть дороги провели в безмолвии, но уже более радостном, чем в начале. Усмешка теперь не сходила с лица Азирафаэля, изредка он отгибал шторку, чтобы посмотреть улицу, и его глаза светились. Кроули почти не отрывал от него взгляда.       Книжный и впрямь приобрел неузнаваемый вид; ангел оказался своего рода барахольщиком, и от его бесконечных находок и «трофеев» все пространство представлялось тесным, сжатым. Все стены были забиты стеллажами, полками, заставленными растрепанными, отличающимися одна от другой книгами, и более того – с пола и по краю столов тоже вырастали стопки книг, Азирафаэль ловко лавировал между ними, умудряясь не зацепить ни одной, хотя это чудилось почти невозможным. Судя по обстановке, книжный и не думал исполнять свою функцию – продавать книги – вообще не собирался быть удобным для покупателей, что, впрочем, вполне устраивало его владельца.       Кроули с любопытством оглядывался по сторонам, а Азирафаэль занавешивал окна, затем, закончив, повлек демона за собой, в заднюю комнату, к старенькому диванчику, на котором они лет восемьдесят назад впервые распивали вино. Тогда это казалось хитроумным – иметь под рукой вот такую комнатку, чтобы напиваться без свидетелей, но с тех пор они этот опыт не повторяли, а Кроули, между тем, периодически вспоминал и комнатку, и диван.       Расстегнув пиджак, Кроули рухнул на диванчик, а Азирафаэль тем временем достал из шкафчика старую бутылку вина, струсил с этикетки пыль, раздумчиво и взыскательно изучил год и урожай и, по итогу, счел их подходящими для этой встречи. Он раскупорил бутылку и разлил по бокалам. Кроули сцапал себе бокал, но не торопился пить – ждал, пока ангел сядет рядом и распробует первым. Сначала запах – запах был важен, и важно было покачать вино в бокале, и взять на язык небольшое количество, и все, и каждая мелочь была важна. Лишь после того, как Азирафаэль насладился вином, Кроули сделал большой глоток и заговорил:       – Вижу, что ты хочешь знать... Вижу, что хочешь, но не спрашиваешь – выжидаешь! И я не хочу тебе говорить, но там, тогда, пока ты ее еще не увидел, было гораздо интереснее не говорить. Сейчас уже нет никакой разницы... (Не сиделось Кроули на месте, так что он отставил бокал и вскочил, и принялся расхаживать по комнате, а ангел мотал вслед за ним головой, не желая выпускать его из поля зрения). Я с нею познакомился всего лишь месяц назад – может, чуть больше, но и это неважно, поскольку наш план зародился в первый же вечер нашего с нею знакомства. А ведь тут действительно план, не просто же я альфонсиком заделался. А, впрочем, знаешь – я понял, что это прекрасная роль. О, это великолепная роль, и зря я не поступал так раньше! Ведь это порождает такую волну слухов, сплетен, толков, что будь здоров! Захлебнешься! Столько злобы и зависти вызвало одно только мое положение – и почему, казалось бы? Ведь это светское общество, вроде как сливки, светлые умы! Какое им до всего этого может быть дело? Нет, они с жадностью ждали подобной истории, чтобы вцепиться в нее зубами, чтобы самим на моем фоне блеснуть, чтобы было, за счет чего еще себя превознести!.. Словом, статусом своим я доволен. Баронесса... сам видел – ее жизнь на исходе, да и то, может быть, ее жизнь давно кончена, а только злость ее осталась и оболочка от нее. У нее и план злой, оттого он мне и понравился. Своего мужа она похоронила уже очень давно – лет двадцать назад. Из детей у них были два сына и дочь. Дочь удачно вышла замуж, сыновья уже вроде бы владеют кое-какой землей, однако не всей! Большая часть переписана на баронессу. О, она очень властная женщина, в ее распоряжении много всего, и ее оттого все боятся. Но и ждут ее смерти. Знаешь, какими забавными становятся люди, когда вежливо ждут чьей-то смерти... Хе-хе! Уже лет пять ждут, откровенно, никак не таясь, а она назло им не умирает и не умирает. За это она презирает их. И она решила лишить их всего. Но как же – в досаде думала она – на кого переписать, ведь нету ни к кому доверия, а если и перепишу, то оспорят в суде, мол, кровные родственники идут первые в очереди... Тут на сцене появляюсь я. В самый подходящий момент, когда она уже отчаялась и хотела бросить свою затею, и ждала смерти. Не знаю, чем я ей приглянулся, что она выбрала меня – сама, безо всякого рода воздействий! Наверное, почувствовала нашу схожесть, почувствовала во мне эту непреодолимую тягу к мести... Не знаю! Словом, сразу же мы составили план. Что женимся! Да-да, женимся, она берет меня в законные мужья, и я даже себе для этого документы личности сделал, и все, как полагается! Хочешь посмотреть?.. (Он заблестел глазами). Впрочем, у меня сейчас не с собой. Нет, категорически никакой церкви, – ответил он на немой вопрос. – Конечно, никакой церкви, никакого венчания. Мы должны только юридически стать мужем и женой, чтобы она могла переписать на меня все свое наследство и никто бы потом не смог это оспорить. Тут, конечно, и свои сложности есть... Потом еще скажут, что она не в своем уме, выбрала себе женишка на сорок лет моложе!.. По крайней мере, поговаривают, что я моложе на сорок лет, сам я решительно не знаю... Хотя и по документам моим тоже как-то так выходит... Ладно, неважно. В общем, мы уже у нотариуса заверили, что она здравая, и с адвокатом переговорили, что никакой суд не оспорит мое право... Куда уж там я ее земли и деньги растрачу, ей, кстати, совсем безразлично. Имеет значение лишь то, что им, неблагодарным подонкам, ничего не достанется! И она сама мне так сказала. Говорит, мол, тут лишь месть и не более... Вот такая история! Мне она ужасно нравится. Ты вот не заметил, однако, когда мы шли с тобой по трибуне, на меня все косо оглядывались... и где бы я не появился, всюду на меня смотрят! Шепчутся! Я еще никогда не совершал такой фурор, никогда еще одним махом не скрадывал столько душ. А ты! Неужели ты не слышал об этой истории? – распалившись, спросил он.       Он остановился от беготни и вперился взглядом в Азирафаэля. Тот все это время внимательно слушал и с задумчивостью проводил кончиками пальцев по краю бокала. Его лицо ничего не выражало.       – Вроде до меня доходили слухи о чудачествах какой-то пожилой дамы, но имен я никогда не узнавал... и уж тем более не догадывался, что ты в этом замешан, – ответил ангел. – Но, что и говорить, это вполне в твоем духе.       – Я, между тем, стараюсь вести себя, как приличный человек. Вожу ее развлекаться. Вот на ипподром... Кстати, ты ничего не забыл?       – Чего? – растерявшись, спросил Азирафаэль.       – Так ведь свое благословение! Ты же хотел дождаться жокея.       – А, это... Это не к спеху, – как бы нехотя признал Азирафаэль.       У него, должно быть, совсем его дело вылетело из головы. Он бы и не смог приступить к нему, не выяснив всего в подробностях.       Кроули без стеснения изучал его, радуясь, что очки не способны его выдать. Несмотря на пакостность этого века, стоило признать, что он и вся обстановка его, и эта мода ужасно шли Азирафаэлю. Ангел потому мог позволить себе выглядеть небрежно – он чувствовал себя как рыба в воде. В этой небрежности, в молчаливом подчинении себе всего окружающего пространства была его невыразимая красота. Он и теперь сидел, закинув одну ногу на другую, с непоколебимым выражением спокойствия, очень притягательный, но непогрешимый. И вдруг не хотелось эту непогрешимость портить! Просто наблюдать за ней, запомнить ее, пусть Кроули точно знал, что память – крайне ненадежная штука.       Азирафаэль поднял на него нечитаемый взгляд, а затем, словно смутившись, отвел его, чуть нахмурил брови.       – Пока ты мне ее не показал, я смешную мысль подумал, – сказал он отрешенно. – Подумал, вот вы поженитесь, а как же вы состаритесь вместе? В моем воображении ты, чтобы не вызывать подозрения, притворился бы мертвым. Или просто исчез бы без следа. И я подумал – как же это было бы несправедливо по отношению к бедной женщине! Она, наверное, всю супружескую жизнь была бы от тебя без ума и после твоей погибели место бы себе не находила... За эту микросекунду, в которую существовала эта мысль, я ее даже пожалеть успел. Мне теперь это кажется ужасно забавным.       От этого внезапного откровения весь морок исчез и пришлось вернуться в разочаровывающую реальность. Кроули стиснул челюсти, подхватил свой бокал и выпил все залпом.       – Вот что ты подумал, – хрипло сказал он.       – Так, совсем мельком. Машинальная была мысль.       – И что, ты правда считаешь, что она была бы от меня без ума?       Азирафаэль растерялся, поняв всю двусмысленность своих слов. Весь рассказ Кроули он потихоньку выпивал и, кажется, уже немного опьянел, стал неосторожен.       – Забавно замечать за собой такое. Я ведь в первую минуту и не вспомнил ни про какой расчет, вообще не вспомнил, что так на свете бывает. Я ангел, и я сразу решил, что это... симпатия, – выдавил он, избегая нехорошего слова. – Ведь правда же, что это забавно? И, к тому же... – все не мог найти он верных слов, – она – ну, женщина, о которой я подумал в первую минуту – не знала бы, кто ты, и просто видела бы перед собой... И, наверное, от этого она была бы... Я тоже кому-то нравлюсь. Это неизбежно, когда мы проводим время в обществе, – заключил он бессвязно, но твердо и посмотрел на Кроули с каким-то выражением снисхождения, как будто то, что он говорил – истина и мудрость, а не распоследняя околесица, граничащая с хмельными признаниями.       – Кому? – спросил Кроули отрывисто.       Его мысли тут же ревниво метнулись к литераторам, но он отмахнулся от этого. Ответ его мало интересовал.       Ангел мягко повел плечами. Может быть, он и знал какие-нибудь конкретные имена, и имел какой-нибудь интересный опыт, но сейчас он не намеревался этим делиться.       – А вот что мне еще интересно... Ты говоришь: она не знала бы, кто я. А что, сложно меня полюбить, если знать, что я демон? – стиснув пальцы на бокале, спросил Кроули как будто бы невзначай.       Но и сама формулировка была необычной. Впрочем, Азирафаэль не обратил внимания – ни на внезапную скованность, ни на деревянный голос.       – Хотя количество верующих – и особенно искренне верующих – людей неуклонно уменьшается с каждым годом, все-таки народ у нас набожный. А ты, уж извини...       – Извиняю. А если речь не о людях?       Это вырвалось как-то само собой, и сразу же у Кроули от собственной дерзости перехватило дыхание. Он возвысился над диваном, от волнения не имея возможности на него присесть, и наблюдал за Азирафаэлем, который упорно смотрел перед собой.       Молчание длилось очень долго.       – Не понимаю, о чем мы вообще говорим, – с жалобностью сказал Азирафаэль наконец. – Ведь это была одна дурацкая мысль, которая не имеет ничего общего с сутью дела. Для чего мы это обсуждаем?       – Без понятия.       Кроули взялся за бутылку, но оказалось, что она уже пуста. Формально, это могло стать для Азирафаэля поводом его выгнать, но Азирафаэль как-то вдруг, ничего не говоря, поднялся, подошел к шкафчику и взял еще одну бутылку.       – А насчет «состариться вместе», – гнул Кроули свое. – Да, это решительно невозможно. Не знаю, сколько уж баронессе осталось. Наверное, не больше пары лет... Я как-то задумал провести эксперимент. – Он оскалился, подставляя бокал под красную струю вина, и ненавязчиво попытался поймать взгляд Азирафаэля. Тот, впрочем, слишком быстро отвернулся. – Ведь это будет не первый мой брак! Не первый, а второй! И тот, первый, тоже был интересный. Я был женат на девушке – специально именно такую выбирал – которой остался всего год жизни. Из-за болезни. Она была гораздо моложе баронессы – ей было двадцать четыре. И вот, ей оставался год. Она это прекрасно знала и намеренно обрывала все связи. Остались только самые близкие, семья... Я ее выследил и как-то на прогулке с ней познакомился. Втерся в доверие и стал ей другом. И потом сделал ей предложение – уже с тем, что она мне рассказала о своей болезни и о своих сроках. Она долго отказывалась. Я говорил, что мне это неважно. Мне хотелось широкий жест самоотречения сделать, непременно этот широкий жест. В этом жесте вся суть и заключалась. Когда мы поженились – сбежав от ее родителей, тайно – ей оставалось не больше семи месяцев. Она уже была бледна, слаба... Все, как и нужно. Я за ней ухаживал. Все семь месяцев... – Он еще пуще оскалился, когда заметил, что Азирафаэль внимательно его слушает и хмурится, не умея предугадать концовку. – Даже из Преисподней ко мне приходили из-за этих подачек, а я им рассказал свой эксперимент, от начала до конца, и они уж больше меня не мучили... Ты понимаешь, понимаешь? Это был апогей эгоизма, апогей себялюбия! Я ухаживал за ней, чтобы она меня боготворила!.. Когда ей уже было плохо и больно, и я только с ней сидел, она ото всех отказалась. Ото всех и главное – от Бога. Я был ей Богом. Мне непременно нужно было почувствовать эту власть, а это, это же самая высшая власть и есть! Я упивался этим каждую секунду остатка ее жизни. Я сидел с ней, говорил, что люблю, и она до последнего мгновения не догадывалась, что я ее обмываю! Все причитала, что не стала мне женой в полном смысле этого слова. А ведь я ее обманывал, в глаза!       Под конец он бросился к дивану и сел рядом с Азирафаэлем, повернувшись к нему всем корпусом и чутко его разглядывая. Со слабым удивлением он понял, что ангел не выражает тех чувств, которые ему бы хотелось получить – не было никакого осуждения, или упрека, или отвращения, или вообще... Азирафаэль приткнулся щекой к руке и взирал недоверчиво и даже с каким-то престранным интересом.       – И чего, рассказал ты ей об этом в конце? Перед самой смертью? – спросил он.       – Нет. И не собирался. Какое мне было дело до нее!.. Жила во лжи и умерла во лжи. Так даже еще подлее. А мне обязательно надо было быть очень подлым.       Презрение Кроули опять как бы развеселило Азирафаэля.       – Но тогда, выходит, что ты доброе дело сделал, – сказал ангел. – Она от тебя в последние месяцы своей жизни получала только любовь и заботу и умерла с радостной мыслью, что была любима, невзирая ни на что, и прожила не зря. А что ты там себе воображал – какая разница? Люди, ухаживающие за больными, думают вещи и похуже... А, впрочем, знаешь... Мне вообще кажется, что история эта придумана от первого до последнего слова.       Он спрятал ухмылку в бокале.       Кроули с досадой сжал кулак, стукнул себя по коленке и отвернулся. И чем это он себя выдал? Может быть, следовало название болезни упомянуть? Нет, зря он начал так скоро об этом говорить – стоило подождать, непременно стоило подождать хотя бы минут десять, еще немного выпить. И тогда уже все было бы сыграно, как по нотам.       Теперь Азирафаэль, рассекретив его обман и решив, что даже в своем обмане он непоследователен и благороден, ласково смотрел на него повлажневшими глазами. Совершенно разомлев от вина, он чуть ослабил узел своего галстука, опустил затылок на спинку дивана и все смотрел, смотрел, смотрел…       Этого уже Кроули не смог вынести.       Он, первый раз испивший эту чашу еще две тысячи лет назад! Почему его, в Риме, никого не искушавшего, ни о чем не подозревающего, живущего своей маленькой жизнью, почему его настигло вдруг это чувство, это дерзновенное желание к большему, которое он надеялся позабыть, но которое раз за разом к нему возвращалось? Почему он обречен быть любимым именно тем, кто любит его не так, как ему бы больше всего хотелось? Эта христианская любовь со всепрощением была не для него, он был, по всей видимости, всего лишь жалкой тварью, охотящейся за телесными наслаждениями. Ему приходилось чувствовать себя жалкой тварью рядом с Азирафаэлем, однако он знал, он точно знал, что в его способе любить, в его понимании было что-то совсем иное, чем просто грех, чем низменные желания. Ну почему же они были такими разными? Почему же для Азирафаэля никак это не откроется? Вот сегодня... почти... почти... ангел почти подумал об этом. И потом, что должно случиться, чтобы для него открылось, что для него должно стать «яблоком»? Ну раз при литераторах не открылось, то не о чем теперь и мечтать! Ведь уже почти шесть тысяч лет миновало и все никак, значит... значит, и не судьба.       – Мне пора! – выпалил Кроули, поднимаясь. – Скачки уже, наверное, кончились, и мне нужно встретить свою – хе-хе! – возлюбленную невесту. Возможно, и выигрыш забрать. Словом, дел еще много... Будешь ли ты послезавтра на финале кубка? – спросил он повелительно.       – Не знаю, – проговорил растерянный от такого внезапного порыва Азирафаэль. – Ведь это зависит от результатов сегодняшнего заезда. Не знаю, может быть, и не пойду в любом случае. Подстерегу его в другом месте.       – Ну, раз так... Прощай. Встретимся... черт его знает. Как обычно. Лет через двадцать.       В каком-то неистовом желании причинить себе больший вред он протянул руку, но, одумавшись, убрал ее. Нет, этого еще не хватало. Азирафаэль воззрился на него с недоумением и жалостью.       – Так ли важны эти твои дела? – спросил ангел. – Ну можешь же ты задержаться хотя бы на часик?       – Час, два – нет... нет никакого в этом смысла, – сказал Кроули, уже чувствуя, как что-то сдавливает ему грудь. – Все равно потом расставаться на двадцать лет. А один час что тут может решить?       Азирафаэль как будто бы сделал движение, чтобы поймать его за рукав, но Кроули резко отпрянул, так и не узнав наверняка, действительно ли было это движение или ему захотелось его усмотреть.       – Причем тут «решить», что еще за «решить»... – забормотал Азирафаэль. – Ну что еще за глупости? Я знаю, почему ты... Но я не могу, я ведь не могу, ты должен понять... А, впрочем, представь себе – совсем несложно! – вдруг со злостью огрызнулся он и отвернулся.       Кроули поглядел на него сверху вниз, на его светлую макушку и сложенные на груди руки, и вдруг тоже чему-то разозлился, махнул рукой и стремительно выбежал из книжного.