Сладкий яд

***

      Он смотрел на неё, и кончики пальцев немели. Кровь в ушах шумела так громко, что заглушала голоса вокруг. Мир сузился до изгиба её шеи, и ему казалось: если он сейчас же не коснётся этого места губами, то просто разорвётся изнутри — тихо и беспомощно. Сяо пугался таких желаний, такой реакции, но уже ничего не мог с собой поделать. Её смех, её улыбка отзывались внутри голодом. Они так давно не виделись, что, кажется, адепт не сможет отвечать за свои поступки, когда они останутся наедине. Внутри всё горело, словно охваченное пожаром. Люмин поймала его взгляд — всего на секунду, но этого хватило, чтобы воздух стал вязким, а окружающее окончательно ушло на второй план. Лёгкий прищур золотых глаз, лукавая полуулыбка, и она невольно оказалась ближе. Всего пара шагов разделяла их, но он уже чувствовал сладкий запах её кожи с примесью новых, незнакомых цветов. Голос Паймон иногда пробивался сквозь неизвестную пелену, но этого всё равно было недостаточно, чтобы отвести взгляд от путешественницы. Новое платье на ней слегка колыхнулось, когда девушка сделала ещё шаг к нему, почти обнажая бёдра. Мечница встала рядом, мизинцем коснувшись его пальцев, и, казалось, даже сквозь перчатки Сяо почувствовал лёгкий разряд тока, пробежавший по всему телу россыпью мурашек. Издевательство. До прихода в его жизнь Люмин, Сяо было некогда думать о такой стороне жизни. Но она научила его многому. Любить и быть любимым, сгорать, растворяться друг в друге, сходить с ума от близости. И никакие устои и принципы не смогли бы разорвать эту связь между ними. Она была его самым страшным грехом и единственной молитвой. Когда она входила, в комнате словно гас свет, и зажигался тот, другой, дикий и тревожный, от которого хотелось спрятаться и одновременно выйти на слепящий свет. С их знакомства прошло уже без малого шесть лет. Целых шесть лет — и связь между ними с каждым годом, нет, с каждой встречей только крепла, становилась всё ощутимее. Небо пылало алым закатом, солнце доживало последние минуты этого дня, постепенно уступая права ночи. Скоро должны были зажечься первые звёзды, а следом за ними фонари. Сяо на краткий миг сжал руку девушки в ответ, но тут же отступил, хотя внутри всё горело от одной только близости. Хотя бы на секунду — кожа к коже. Прижаться к её розовым губам. Хотя бы на секунду. Этого хватило бы, чтобы унять тот голод внутри, избавиться от скопившейся тоски. Но было ещё рано. Они не одни, и это мешало дать себе волю. Сорваться наконец, не отпускать друг друга, пока в лёгких не кончится кислород, пока губы не начнут саднить, а на светлой коже не останутся отметины. Сяо сходит с ума. И виной всему Люмин. Ее присутствие хуже всяких демонов в голове. Те отступают, Люмин же всегда идет до конца, напролом, лишая всякой возможности спрятаться, отказаться, уйти. Или он сам не хотел? Факт. — Паймон так устала за этот день, — жалобный голос спутницы Люмин отвлекает, Сяо и не заметил, как та оказалась рядом, а остальные спешили разойтись по домам. Он настолько был погружён в себя? Неудивительно. Когда путешественница рядом, другие не имеют смысла. Заметив, что на фразу никто не отреагировал, фея лишь вздохнула, понимая все даже без намёка. Привыкла за столько лет. — Паймон будет спать в чайнике, не задерживайся, — обращаясь к Люмин, говорит она, а затем растворяется в воздухе, оставляя после себя мимолётный звездный блеск. Голоса стихли, остались лишь журчание воды, да пение вечерних птиц. — Сяо? — ее голос отзывается сотней мурашек по всему телу; его имя с ее губ всегда звучало по особенному. Он тянется первый. Больше не боится делать первые шаги самостоятельно. Объятия крепкие, лишённые всякой нежности, почти до хруста ребер. Люмин окутывает его горьковатый запах цветов циньсин. Его запах, который она узнает из тысячи других, родной, сводящий с ума. И Сяо поцеловал. Не так, как целуют девушек, когда любят, а так, как целуют, когда хотят выпить до дна, лишая всего кислорода в лёгких. Жестко. Требовательно. Так, что после поцелуя у нее губы слегка припухли. Люмин тихо застонала, почти жалобно, и Сяо сразу же отстранился, испугавшись, что вдруг сделал больно. — Прости, — шепчет он, поправляя светлые пряди. Адепт смотрит ей в глаза, пытаясь понять, что она сейчас чувствует, и почти задыхается от ее взгляда. Она смотрела прямо, не скрывая своего желания. — Все в порядке. Просто непривычно, — девушка тянется к нему, зарываясь тонкими пальцами в тёмные волосы на затылке. Целует его в висок, а затем шепчет на ухо, опаляя его горячим дыханием: — Давай уйдем, — она почти полностью опирается на него, толкает. Мгновение — и они оба падают на узкую кровать в его комнате. Пружины жалобно скрипят, принимая двойную тяжесть, старая деревянная спинка глухо ударяется о стену. На верхнем этаже постоялого двора Ваншу тихо, только ветер шуршит листвой за окном. Но они не слышат. Сяо не нужно было просить дважды, не нужно было ходить вокруг да около, не первый год знакомы, могут понять друг друга с одного взгляда, с полуулыбки. Его руки, облаченные в жесткую ткань перчаток, касаются ее открытой спины. Сквозь тонкую ткань платья он чувствует жар ее тела, или это у него самого ладони горят? Пальцы ведут вверх, надавливают между лопаток, притягивая. Ближе. Еще ближе, чтобы раствориться в ее запахе — цветы, ветер, солнце и что-то неуловимо сладкое, только ее. Утонуть в темном золоте ее глаз, которые сейчас совсем рядом, такие огромные, такие родные, с расширенными зрачками, затягивающими, как омут. Сяо торопливо стягивает перчатки, зубами за кончик пальца, дергает, освобождаясь от этой дурацкой преграды. Бросает на пол, даже не глядя куда. Ему нужно чувствовать. Нужно касаться. Нужно помнить, какая она на ощупь: живая, настоящая, его. Люмин целует его шею жадно, неаккуратно, позволяя желанию взять верх над разумом. Губы горячие, влажные, скользят по коже, находя ямочку под кадыком, где бьется бешеный пульс. Она кусает — легонько, дразняще, и по его телу прокатывается дрожь. Сяо запрокидывает голову, открывая ей больше, отдаваясь этой сладкой пытке, и пальцы его в это время уже справляются с платьем. Ленты на шее не слушаются — пальцы дрожат, слишком давно он этого ждал, слишком долго представлял, как именно развяжет их, стянет с плеч эту ткань, доберется до кожи. — Сяо, — выдыхает она его имя куда-то в ложбинку у ключицы, и это звучит как молитва, как заклинание, как приговор. — Я здесь, — хрипит он в ответ, наконец-то справившись с проклятыми завязками и стягивая платье с ее плеч. — Я здесь. Ткань комком падает на пол, туда же, куда перчатки. Теперь она перед ним — в тонком черном топе, сквозь который просвечивает светлая кожа, и он сходит с ума от этой полупрозрачности, от этой близости, от того, что может провести ладонями по ее рукам, по плечам, по острым ключицам, чувствуя, как дрожит она под его пальцами. Они действительно сошли с ума друг без друга. Потому так спешили восполнить все те дни порознь, изнуренные тоской по близости. Их нельзя было остановить. Они бы и не услышали, даже если бы их позвали. Даже если бы пришли стучать в дверь — они бы не отозвались. Потому что мир сейчас сузился до размера этой узкой кровати, до горячего дыхания, до губ, находящих друг друга в полумраке, до рук, сдирающих остатки одежды, не глядя, не думая, не заботясь о том, куда она полетит. Они меняются местами мгновенно. Теперь Сяо нависает сверху, целует так жадно. Люмин под ним выгибается, запрокидывает голову, и он видит, как бьется жилка на ее тонкой шее. Наклоняется, касается губами, пьет этот пульс, этот ритм, эту жизнь. Она стонет тихо, сквозь зубы, боясь, что услышат, но не в силах сдержаться. И этот придушенный звук бьет ему прямо в пах, заставляя забыть о всякой осторожности. Он берет ее жадно, торопливо, почти грубо — так, как и должен брать свое после долгой разлуки. Без нежности, без этих дурацких "тише-тише", без попыток быть аккуратным. Она не хочет аккуратности. Она вцепляется ногтями ему в спину, царапает, требует больше, глубже, сильнее, и он дает. Дает все, что может, все, что копилось в нем долгими одинокими ночами, все, что снилось и мучило. Кровать скрипит нещадно, ритмично ударяясь о стену. Но им плевать. Он ловит ее губы, целует глубоко, властно, заставляя замолчать, потому что если она еще раз так простонет, он кончит раньше времени, как мальчишка. Она отвечает, кусает его нижнюю губу, тянет, отпускает и тут же зализывает укус языком, глядя на него из-под полуприкрытых век. Взгляд пьяный, мутный, абсолютно бесстыдный. — Смотри на меня, — требует он хрипло, замедляясь, входя в нее медленно, до самого основания, почти останавливаясь. — Смотри. Она открывает глаза. Темное золото затянуто поволокой, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Губы припухли, раскраснелись, на нижней — капелька крови, его крови. — Ты мой, — шепчет она, и это не вопрос. Это утверждение. Приговор. Клятва. — Твой, — соглашается он и начинает двигаться снова, уже не сдерживаясь, позволяя себе утонуть в ней, потеряться, исчезнуть. — Только твой. За окном шумит бамбук. В доме тихо. И только старая кровать скрипит, в такт их дыханию, в такт их общему, единственному на двоих безумию.