Сладкий яд

***

      Тарталья пришел к ней, когда часы пробили полночь. Не договаривались — просто знал, что она ждет. Всегда ждет. Всегда открывает дверь до того, как его рука коснется дерева, будто чувствует за три комнаты, будто дышит с ним в одном ритме даже на расстоянии. Хотя, возможно, Люмин оповещают, когда кто-то приходит в ее обитель. В этот раз она встретила его молча. Просто посторонилась, пропуская внутрь, и закрыла дверь, щелкнув замком громко, окончательно, бесповоротно. В главной комнате горел только один светильник — тусклый желтый свет, рисующий глубокие тени на ее лице, делающий черты жестче, чем они есть на самом деле. Девушка улыбнулась, пробегая острым взглядом по предвестнику. — Ты позже, чем обычно, — бодро сказала она. — Пришлось задержаться по работе, — он так же оглядывает ее, с ног до головы, отмечая, что вместо привычного белого платья на девушке сейчас халат. Ненадолго. Последние их встречи наедине постоянно прерывали, потому остановить скопившеесе желание было невозможно. Они давно не виделись, девушка постоянно занята работой во всех уголках Тейвата, потому выкроить пару часиков друг для друга не выдавалось возможности. — Хочешь Мондштадского вина? — она подошла к столу, подняла почти опустошенный бокал, делая глоток. — Не откажусь, — он оказался рядом с ней в одно мгновение, едва девушка успела поставить бокал на стол. Взял ее за подбородок жёстко, заставляя взглянуть в глаза, а затем с силой прижался к влажным губам, на которых ещё остался терпкий вкус вина из одуванчиков. Она ответила моментально, не видела смысла тянуть и ждать. Хотелось здесь и сейчас, без всяких прелюдий и томного ожидания. Однако все же пришлось прервать поцелуй, в этот раз Люмин хотела по-другому, не как они привыкли, грубее, жёстче, ей хотелось оказаться по другую сторону их интимной жизни. В силу своего характера она часто была той, кто доминирует, а Тарталья просто принимал, не отказывался от ее необычных увлечений, как он даже сказал — ему понравилось, когда его любимая женщина возвышается над ним. Было в этом что-то особенное — Я хочу... — она запнулась, сглотнула. Почему именно сейчас было так неловко об этом говорить? Они не чужие друг другу, но все равно что-то стесняло говорить о своих желаниях прямо. — Хочу, чтобы ты взял контроль. Весь. До конца. — Уверена? — всего на миг парень удивился. Вместо ответа она опустилась на колени. Сама. Медленно, чувствуя, как холодный пол принимает ее, как по телу пробегает дрожь, как сердце колотится где-то в горле. Подняла на него глаза — снизу вверх, открытая, уязвимая, готовая. Он смотрел долго. Очень долго. Изучал, оценивал, решал. Потом кивнул один раз, коротко и отвернулся, прошел в комнату. В голубых глазах мелькнуло что-то необъяснимое, Люмин такого еще не видела. — Ползи, — он остановился в двернорм проеме, в последний раз взглянул на нее, прежде чем скрыться в комнате. В его обычно спокойном голосе прозвучала сталь. Она не сразу поняла. Замерла на коленях, глядя ему вслед. — Ты слышала, — донеслось с его стороны. — Ползи ко мне. Если хочешь продолжения. Краска бросилась в лицо, жаркая, стыдная, возбуждающая. Она сделала первый шаг, опустила ладони на пол, подалась вперед. Колени скользили по дереву, ладони хлюпали, дыхание сбивалось, но она ползла. Через порог комнаты. По ковру. К его ногам, к креслу, в котором он сидел, наблюдая за ней с высоты своего спокойного величия. Она доползла. Замерла у его ног, уткнувшись лбом в его колено, тяжело дыша, глотая воздух ртом. Ей было стыдно, но одновременно с этим она чувствовала сильно возбуждение. А Тарталье, кажется, нравилось продобное не меньше, возможно уже давно мечтал сделать нечто подобное, но не решался озвучить свои не самые хорошие мысли. — Хорошая девочка, — сказал Чайльд тихо, и эти два слова обожгли сильнее пощечины. Его пальцы легли ей на затылок, гладя, успокаивая, обещая. — Встань. Люмин поднялась, все еще стоя на коленях, глядя на него снизу вверх. Влажные глаза, припухшие губы, сбившееся дыхание. Он провел большим пальцем по ее скуле, очертил контур губ, надавил, заставляя приоткрыть рот. Жадно поцеловал. — Сними халат, — не просьба, приказ. Люмин послушно развязывает пояс, мягкая ткань без фиксации сползает с плеч, обнажая тело, грудь, спрятанную за тонким кружевом белья. Тарталья сглотнул, девушка проследила, как движется его кадык, облизнула свои губы.— Помнишь стоп-слово? — спросил тихо. Уж Люмин помнила, но обычно не для нее оно было. Однако и Тарталья за все время ни разу им не воспользовался, бросая вызов своей выносливости. — Да. Он кивнул, поднялся, обошел ее. Она слышала, как он открывает шкаф, в котором хранились вещи для их "игр", как звенит металл, как шуршит кожа. Каждый звук отдавался в теле дрожью, предвкушением, страхом, который был слаще любого удовольствия. — Руки за спину. Путешественница завела руки назад, запястье к запястью. Первое прикосновение кожи — веревка обхватила руки, он затянул ее, фиксируя. Не больно, но плотно, надежно, намертво. Она дернулась, проверяя — бесполезно. — Еще не все, — сказал он, и следом легла вторая петля, выше локтей, лишая подвижности окончательно. Она стояла на коленях со связанными за спиной руками, грудь вперед, голова опущена, и чувствовала, как внутри разрастается странное, пьянящее чувство свободы. Чем меньше она могла двигаться, тем легче становилось на душе. Тем проще было дышать. Не надо решать. Не надо выбирать. Только принимать. Чувствал ли Аякс тоже самое, когда она вытворяла подобное с ним? Он подошел спереди. В руках у него был кусок мягкой черной ткани — шелк, плотный, прохладный. — Ты знаешь правила, — сказал он, складывая ткань лентой. — Смотреть можно только когда разрешу. Кивать, если понимаешь, — озвучивает ею же установленные когда-то правила. Люмин кивнула. Ткань легла на глаза, закрывая свет, закрывая мир, закрывая все, кроме его голоса. Темнота обняла ее, укутала, приняла. В темноте слышно было лучше — его дыхание, его шаги, его пальцы, поправляющие повязку, проверяющие, не давит ли. — Ложись. На живот. Она легла — щекой на ковер, грудью на ворс, колени разъехались в стороны. Руки за спиной торчали неудобно, но это было частью — неудобство, дискомфорт, напоминание. Его ладонь легла ей на поясницу, скользнула вниз, по ягодицам, по бедрам, сжала, погладила, снова скользнула вверх, проникла под тонкое кружево, которое хотелось поскорее снять. Просто касание. Просто обещание. Просто проверка того, как она дышит, как напрягается под его рукой. — Расслабься, принцесса — сказал он тихо. — Пока я тебя трогаю — это просто ласка. Бойся потом. Путешественница попыталась расслабиться. Выдохнула, разжала зубы, отпустила плечи. Его пальцы гладили спину медленно, лениво, дразняще, спускаясь все ниже, убирая кружево с пути, открывая кожу. Потом тепло исчезло. Она услышала шаги к шкафу, обратно. И тишину. Тягучую, звонкую, предгрозовую. — Считай, — сказал он откуда-то сбоку. — Пропустишь счет — начнем сначала. Она не успела спросить, что считать. Первый удар пришелся по ягодицам резкий, хлесткий, обжигающий. Не плеть, нет. Что-то шире, мягче — ремень? Или что-то другое? Девушка не видела, не знала, только чувствовала, как вспыхивает кожа, как разбегается по телу горячая волна. — Раз, — выдохнула она. Второй удар лег рядом, чуть выше. Острее первого — край попал точнее, по нежной коже. — Два. Третий. Четвертый. Пятый. Она сбилась на седьмом — слишком больно, слишком ярко, слишком громко стучала кровь в ушах. Он остановился мгновенно. Ждал. — Семь, — выдохнула она, вспоминая. — Поздно, — сказал он спокойно. — Начинаем сначала. И первый удар повторился — по уже горящей коже, по уже ноющим следам. Она закусила губу, вцепилась пальцами в пустоту за спиной, выгнулась, но не закричала. Только счет: — Раз. — Два. — Три. В этот раз она дошла до десяти. Последний удар был самым сильным — он вложил в него всю силу, всю власть, всю свою темную энергию. Она вскрикнула — коротко, сдавленно — и замерла, ловя ртом воздух, чувствуя, как горит все тело, как пульсирует кожа, как где-то внизу живота собирается тугой, нестерпимый узел. Тарталья опустился рядом на колено. Провел ладонью по горящей коже — легко, почти не касаясь, и от этого прикосновения она застонала в голос. — Больно? — спросил он тихо. — Хорошо, — выдохнула она, не в силах подобрать другое слово. Ей и правда было невыносимо хорошо. — Хорошо... — повторил он, будто пробуя на вкус. Она лежала перед ним — связанная, слепая, открытая, и дрожала крупной дрожью, не от холода. Аякс не торопился. Смотрел на нее долго, изучая, как она дышит, как пульсирует жилка на шее, как раздвинуты колени, как блестит влага на бедрах. Потом наклонился и провел языком по обожженной коже — от колена до бедра, медленно, мокро, щекотно. Она дернулась, всхлипнула. — Лежать, — сказал он, и голос его звучал приглушенно, потому что губы касались ее кожи. Девушка замерла. Он целовал ее бедра — нежно, почти благоговейно, зализывая следы ударов, смачивая слюной горящие рубцы. Контраст был нестерпимым — только что боль, жесткость, власть, а теперь эти губы, этот язык, это обожание. — Ты моя, — прошептал он куда-то в складку между ног, и она выгнулась, ловя это слово телом, принимая, впитывая. — Слышишь? Моя. — Твоя, — выдохнула она в темноту повязки, и слезы потекли из-под ткани — горячие, освобождающие, ненужные. Он поднялся выше. Целовал спину, лопатки, шею. Затем вернулся обратно, стянул, хотя нет, с треском сорвал кружево, обнажая ягодицы. — Попроси, — сказал он. — Я хочу услышать. — Поцелуй меня, — прошептала она. — Не то. — Я хочу, чтобы ты... — она запнулась, чувствуя, как краснеет даже под повязкой. — Возьми меня. — Как? — Как хочешь. Просто... возьми, — ее голос звучал умоляюще нетерпеливо. Неудобно. Он взял ее под грудь, нависая. — Поверни голову. Девушка послушно выполнила просьбу. Было неудобно, но благодаря тому что он держал ее, ей удалось слегка повернуть голову через плечо, не сильно, но так, чтобы он смог поцеловать ее. Аякс поцеловал ее. Жестко, требовательно, глубоко, забирая дыхание, забирая волю, забирая последние мысли. Язык вторгся в рот, сплетаясь с ее языком, дразня, обещая, командуя. Она мычала в поцелуй, терлась связанными руками о него, пыталась податься бедрами навстречу, но он не пускал, удерживал, фиксируя, дразня. Потом он оторвался от губ. Послышалось шуршание одежды, он разделся, а затем вошел в нее. Резко, одним движением, без предупреждения, заполняя целиком, до предела, до боли. Она закричала — коротко, счастливо, и вцепилась пальцами в пустоту, потому что больше не за что было цепляться. Он двигался медленно. Тягуче. Глубоко. Каждый толчок отдавался в обожженной коже, в связанных руках, в слепых глазах — и это было нестерпимо хорошо. Люмин плыла, тонула, растворялась, теряла себя, находила снова и снова теряла. Он вышел ненадолго, девушка не успела возмущённо хмыкнуть. Повернул ее на спину, девушка заерзала, руки все еще были связаны. — Смотри на меня, — сказал он вдруг и сорвал повязку. Свет ударил в глаза, но она видела только его — склоненное лицо, мокрые рыжие волосы, прикушенную губу, расширенные зрачки в голубых глазах, в которых горело то же безумие, что жгло ее изнутри. — Не отворачивайся, — приказал он, и вновь вошел, замедляясь, почти останавливаясь, заставляя ее смотреть. — Смотри, как я беру тебя... Люмин смотрела. Не могла отвести взгляд, даже когда кончила — резко, ярко, ослепительно, выгибаясь дугой и крича его имя в потолок. Он кончил следом — глубоко, сильно, со стоном, в котором смешалось все: власть и нежность, собственничество и обожание, контроль и полная, абсолютная потеря себя в ней. Они замерли. Тяжело дышали, глядя друг на друга, не в силах отвести глаз. Он все еще был в ней, пульсируя, наполняя, не желая отпускать. Тарталья выдохнул и начал распутывать верёвку на ее руках. Осторожно, бережно, будто разбирал драгоценную реликвию. Когда последний виток упал, руки ее безвольно повисли, и он подхватил их, растирая, массируя затекшие мышцы, целуя красные полосы на запястьях. — Больно? — спросил он тихо, глядя на следы. — Нет, — соврала она. Было больно. Но это была правильная боль. — Ты как? — спросил он, носом утыкаясь в светлые волосы. — Хорошо, — ответила она сонно. — Очень хорошо. — Не засыпай, — он поцеловал ее в макушку, чувствуя, как все тело расслабляется. Это был интересный опыт, он был бы не против повторить, уж слишком ему понравилось быть главным, заставлять ее подчиняться. — Люблю тебя, — и вновь поцелуй, теперь уже в висок. — И я тебя...