Homophobia is gay

Кухня ресторана — это не просто место, в котором разные люди выполняют свои обязанности и получают за это деньги. Кухня ресторана — это живой организм, который чувствует изменение в каждом отделе, малейший дискомфорт, и отзывается болью, аллергией, раздражением. Проще говоря: испорченным блюдом, утерянной атмосферой, летающей едой и вилками-ложками. Все, однако, не столь печально — стабильность или прогресс сопровождаются улучшенным настроением, премией и чуть меньшим желанием шеф-повара — Ли Минхо, — практиковать свое, безусловно, развитое до предела остроумие на каждом работнике кухни. Кухня — это единственный отрезок земли на планете, где Хенджин чувствует себя подходящим кусочком пазла, винтиком по размеру. Его не преследуют снедающие мысли о самоопределении или поиске идеальной версии себя; на кухне он просто шеф-парти, часть большого и дружного механизма — неотъемлемая, но равноправная с прочими. От того так явственно ощущаются изменения — до того, как причина появится, можно прочувствовать ее незримое присутствие. Поэтому Хенджин напрягается, когда входит в кухню — в атмосферу, точно в суп, добавили новый ингредиент, и мужчина пока не может ответить, нравится он ему или нет. — Доброе утро, Хенджин-щи! — радостно здоровается Чанбин, его коллега, шеф-парти. Он ответственный на станции соусов и жарки; по личному мнению Хенджина, лучше него мясо жарит разве что Минхо хен. — Как день? — Вроде неплохо. — неловко улыбается мужчина, сворачивая пальто в рукаве. Зря он в обычной одежде на кухню выходит, надо вернуться переодеться в раздевалку. Хенджину искренне хочется так и сделать, но что-то не дает уйти из помещения; странное, ковыряющее поджилки ощущение. — А что происходит? — О, да тут… Договорить Чанбин не успевает. Дверь кабинета шеф-повара открывается и оттуда выплывает…нечто. Хенджину искренне не хочется охарактеризовывать таким способом живых людей, но в первые мгновения он даже не понимает, мужчина перед ним или женщина — виднеется только облако ярко-розовых перьев и волны обесцвеченного блонда. — Будем рады видеть вас завтра на рабочем месте! — Минхо хен, непривычно улыбчивый и поразительно вежливый, кланяется и розовое облачко отвечает тем же. Хенджин теряет связь с происходящим еще больше — слишком добрый шеф хуже, чем разгневанный и орущий. Особенно, если речь идет о Ли Минхо. Однако одним потрясением сцена не заканчивается. Облачко разворачивается, и Хенджин едва не роняет только выстиранное в химчистке пальто. Что ж, теперь мужчина четко отличает пол, видимо, нового коллеги — острый кадык простора для фантазии не оставляет. Яркость вырвиглазного розового аутфита отлично сочетается с макияжем — на мгновение Хенджину кажется, что он ослеп, ведь…мужчина с тенями и тушью? И — что это? — помада? Блеск для губ? Кажется, что огромная косметичка чихнула на нового коллегу, а тот и не подумал отмыться. Бывшее нейтральным любопытство перетекает в едва скрываемое смятение: для Хенджина подобный внешний вид у мужчины — неприемлемый, странный, отвращающий. На секунду ему чудится, что одежда и яркие блестки на веках — пугающи, точно крошечные, но злые монстры, однако шеф-парти берет себя в руки и хмурится. Как его могут пугать макияж и розовые перья? Пока в голове звучат выстрелы мыслей, в ушах шумит собственное осуждение наперевес с тихим, тонким испуганным воем, мир вокруг живет. Парень, имени которого Хенджин не знает и знать не хочет здоровается с его коллегами, как-то представляется и, наконец, подходит к мужчине. Последний теряется, растерянно смотрит на довольных, переговаривающихся коллег, а потом переводит взгляд на протянутую ладонь для рукопожатия. Наманикюренную. Хенджин не знает, обучиваются ли мужчины с макияжем искусству чтения мыслей, или это у него самого лицо с субтитрами, но мягкое выражение незнакомца сменяется прямым, жестким взглядом. Кажется, новый коллега все понимает — уголки губ опускаются, взгляд тяжелеет, ложится десятикилограммовой гирей прямо на макушку. — Меня зовут Феликс. — перемалывает слова мужчина, крепко и даже немного больно стискивая вспотевшую руку Хенджина. На секунду его взгляд теплеет, но затем вновь прячется под ледяной крышкой радужки. — Ваш новый коллега. — почтительный поклон — насмешка. Хван ее чувствует и не знает, что ответить. — Хенджин. — тихо, уязвленно. Поклон выходит каким-то трусливым. Внутри набухает, точно почки деревьев весной, жгучее раздражение — на самого себя, на неловкую ситуацию, на странного, ненормально выглядящего парня. — Приятно познакомиться. — хмыкает Феликс, и Хенджин понимает, что нет, не особо ему приятно. Мужчине тоже, но он-то себя в руках держит! Пока Хенджин переодевается в рабочую форму, распускается в гневе пышной вишней. В голове — язвительный шорох шубы, гадкий блеск маникюра и неприятный, гнилой взгляд из-под накрашенных ресниц. Хенджина безгранично злит настигшее в момент знакомства смятение, то, что он по сути испугался напомаженного парня! Злит вся та ненависть, что копится и разъедает, оставляя язвы на органах внутри — и все снова из-за одного лишь — того же, — напомаженного парня! Хенджин хмурится, жует губы и ругается под нос — надо сделать глубокий вдох и глубокий выдох, пока он не отрезал себе палец. — Сейчас палец себе отрежешь. Да он знает, блять! — Доброе утро, хен. — бубнит Хенджин, продолжая методично разделывать рыбу. Он — шеф-парти, отвечающий за рыбную станцию. Мужчине нравится называть себя поасонье — то же самое, но по-французски, — однако Минхо хен, имеющий десяток плохих или попросту стыдных историй с французскими коллегами, каждый раз за подобный титул над Хенджином подтрунивает. — Могу помочь? — Если табло порадостнее сделаешь и прекратишь махать ножом так, словно ты мне нос оттяпать собрался. — хмыкает шеф и сверяется с часами — до превращения в злобного гада, варящего поваров в персональном адовом котле остается двадцать минут. Пока — Минхо немного саркастичный, но добрый и поддерживающий хен. — Что стряслось? — Ничего. Просто день не задался. Минхо жмет плечами и, глубоко вдохнув запах кофе, отпивает из кружки. Выражение лица у него — довольнее некуда, а значит стоит ожидать подвоха. — Видел нового сотрудника? Ах, вот и он. — Да. На какую он должность? — деланно безразлично спрашивает Хенджин, в глубине души надеясь на то, что это розовое недоразумение пойдет в кондитерский отдел. Ему со всеми блестками и украшениями самое место среди мастики и декора для пирожных. Умом-то он понимает, что вряд ли бы этот Феликс ошивался у Минхо в кабинете, если бы был в другом отделении, но за мечты платить и краснеть не нужно, не так ли? — Су-шеф. — довольно лыбится Минхо, а у Хенджина из рук все валится — мужчина едва сдерживается, чтобы не воткнуть нож в разделочную доску или приятелю в руку. Су-шеф — второй по значимости на кухне, буквально правая рука Минхо. Шефы-парти — Хенджин, Чанбин, Джисон, — все это время разделяли между собой обязанности этой должности, справлялись с ними идеально. Мужчина знал, что хен давно искал человека на эту позицию, но высокие запросы и требовательность Минхо отпугивали потенциальных коллег. Или, как говорил сам друг: «ни мозгов, ни таланта, ни стремления учиться — на кухне они должны готовить, а не я их». Проще говоря, снискать одобрения хена не удавалось никому больше полугода. А тут…такой парень и на такую должность. Зависть на мгновение захлестывает Хенджина с головой — он бы от такого повышения тоже не отказался, но, увы, мясо у него выходило совсем уж среднее для су-шефа. Осознание проигрыша розовым перьям разжигает гнев и неприязнь, точно сухая роща лесной пожар. — Он такой молодой…точно справится? — Он твой почти ровесник, Хенджин. На пару месяцев младше вроде. — удивляется Минхо и отталкивается ладонью от поверхности стола. — Выглядит куда моложе, согласен. Но Феликс очень хорош, мне его манера готовить очень понравилась. И как человек, вроде, ничего. — жмет плечами. Внутри Хенджина все бунтует — как можно, глядя на мужчину в розовой шубе и макияже, думать, что с ним все в порядке и он нормальный, ничего? — Посмотрим. — уклончиво отвечает Хенджин и мысленно воет — своей неприязни и отторжения не может скрыть совсем. — Посмотрим, да… — тянет Минхо, и в его глазах мелькает сомнение. Он отстраняется, задумчивый и какой-то грозный со сложенными на груди руками, но через мгновение наваждение сходит — друг расслабляется и тянется завязать фартук поуже. — Ладно, начнем работать нормально, а то вы мне соплей в блюда напускаете, как это народу подавать? Кенгуру с меня три шкуры спустит, если прибыль снизится хоть на вону. Минхо ненадолго пропадает в кабинете, а возвращается собранный и угрюмый — всегда такой на работе, будто вокруг его готовящей фигуры возникает незримая стена, отделяющая от людей и любых разговоров на кухне. До конца дня Хенджин ходит хмурый и мрачный — собственная невесть откуда-то взявшаяся трусость, бурлящие злые и гадкие эмоции не способствуют улучшению настроения. Он передвигается по кухне тенью, и даже привычные «пережарено!», «ты это грыз или резал ножом?!» и любимое «моя бабка восстанет, чтобы сказать тебе, что это жрать невозможно», которыми Минхо-хен жонглирует, перебрасывая по идеальной окружности с одного конца кухни на другой, не волнуют так, как делают это обычно. Хенджин впервые прощается так скомкано и фактически убегает из кухни, как прокаженный. Это так странно — их цех ощущается безопасным местом, там мужчина не думает, он творит. Но сегодня — решетка и цепи по ногам и рукам. Спокойствие нарушено, и, что самое гадкое, Хенджин чувствует себя крохотной лодкой в шторм, а не атомным ледоколом против льдинки толщиной в полметра. Дом встречает так же, как и два года до этого. Один и тот же голос ведущей подкаста, которую любит слушать Ханыль; тот же запах ее любимого мяса и радостная, немного глупая такса в ногах. — Ты гуляла с Онче? — кричит в мигающий гирляндой зал. Монотонный, пресный голос ведущей прерывается. — Нет. Сходишь? — Погрей мне поесть тогда, пожалуйста. На улице метет, а Хенджин и рад — а он, между прочим, весну любит, — потому что мысли превращаются в ругань на погоду, а не продолжают крутиться вокруг напомаженного, всколыхнувшего все, о чем мужчина успел забыть, паренька. Хенджин отплевывается от волос, с редко посещающей его сердце нежностью смотрит на купающуюся в сугробе таксу-сардельку и ругается на огромную снежинку, попавшую в глаз. Однако вернувшись домой, мужчина снова погружается в пространные, одинаковые рассуждения. Неправильно — странно следует по пути одежки Феликса (что за имя-то такое!): макияж — шуба — маникюр. Хенджину становится гадко от того, что он тратит на размышление об этом целый день. — Ты чего какой? — совершенно безразлично спрашивает Ханыль — за годы жизни с ней Хенджин так и не научился определять, все равно ли ей, или девушка просто спокойная, — закрывая транслирующее подкаст приложение. — Я в порядке. — Ты угрюмый. Хенджин вздыхает и мнется лишь для вида. Пожаловаться и излить душу хочется так, что на корне языка слова каленой кочергой клеймо ставят. Мужчина глубоко вздыхает и выпаливает как на духу — и про неординарный, не шибко мужской облик незнакомца, и про высокую должность, которая пусть и не была большим желанием для Хенджина, но разве бы он отказался? Ханыль слушает его с ужасно непонятным лицом — в один момент мужчине кажется, что девушка безучастна, в другой — чем-то крайне обеспокоена. В конце-концов, когда Хенджин заканчивает, ощущает себя пробежавшим марафон. Он поверхностно и часто дышит, а спину холодит — потеет. Ханыль смотрит спокойно, но излишне внимательно, будто мужчина — препарируемая лягушка. — Почему ты так на меня смотришь? — Пытаюсь понять, на что ты так разозлился. — прямо заявляет Ханыль и хмурится. — Тебя правда так обидела розовая шуба? — Не обидела! — восклицает Хенджин. — Это отвращает. Это же не по-мужски. — Не восприми мои слова как оскорбление, но выглядит так, будто ты завидуешь. — даже искорки веселья в ее глазах не мелькает. Ханыль обеспокоенно хмурится и даже излишне серьезно продолжает. — Ты можешь одеваться во что хочешь, Хенджин. Я тебя из-за этого не брошу, если тебя это беспокоит. Хенджин откидывается на спинку дивана и плотно смыкает губы. Ханыль его не понимает, но ругаться мужчина отказывается — насилие и крики вызывают в нем рвотные позывы. Тем не менее, внутри уязвленно воет маленький человек — и ничего Хенджин не завидует! Как такому можно вообще завидовать? На мгновение мужчина представляет себя в такой вырвиглазной шубе и тут же отчаянно машет головой — лишь бы образ скорее вылетел через какое-нибудь ухо. — Я считаю, что мужчины не должны так одеваться, краситься и носить маникюр. — Рассуждаешь как моя бабушка. — хмыкает Ханыль. — Что в этом плохого? У человека явно достаточно жизненного опыта. Получается, я такой же мудрый как она!       — Нет, Хенджин, ты — лошадь. — Что это еще значит? — Можешь смотреть только вперед, а что по бокам — не видишь. И никогда не увидишь, если не додумаешься повернуть голову. Хенджин позже не спит полночи, мысли сменяют друг друга, точно лошадки на круговой карусели. Он долго пытается понять — что же имела в виду Ханыль? И при чем тут его зрение? Затем в голову лезет Феликс — его низкий голос, образ и тысяча обрывков мыслей на перьях его шубы. Хенджин и сам не понимает до конца, о чем думает, но на душе как-то тоскливо. Замыкающая мысль — тревога о первом совместном рабочем дне. А что, если Феликс поднимет его на смех? По идее, все должно быть наоборот — Хенджину впору стыдить нового коллегу, — но иррациональный страх никуда не уходит, преследует даже в поверхностном, больном сне. На следующий день на работу он приходит угрюмее тучи. Стоит только войти в раздевалку — понимает, как раньше не будет. Даже запах в помещении меняется; как перед грозой озоном пахнет. Хенджину хочется проигнорировать все это, но кухня — его отдушина, на ней каждое изменение ощущается на собственной коже. Мужчине вновь становится страшно — вдруг все, что он любил и чем так дорожил, в мгновение ока испарится из-за этого выскочки? — Доброе утро, Хенджин-щи! — радостно — куда радостнее, чем обычно, — здоровается Чанбин, Джисон ему вторит. Мужчина глубоко кланяется в ответ, но упрямо молчит. Самому совестно становится — ведет себя как малое, разобиженное дитя. Было бы еще на кого обижаться! — Доброе утро, Хенджин. — будто булыжником в затылок кидают. Мужчина замирает, а потом шустро — почти ревностно разворачивается, — чтобы наткнуться на хитрый, немного презрительный прищур за стеклами очков. Сегодня Феликс выглядит вполне прилично — не считая тинта и все тех же длинных, обесцвеченных волос, скрытых за прозрачной шапкой-сеткой. Руки в перчатках на прикрытой форменной одеждой груди вышитое гордо су-шеф Ли Феликс не прикрывают. Хенджин отводит взгляд в сторону, сглатывает и, почтительно поклонившись, здоровается в ответ. Взгляд Феликса жжет висок, пока мужчина привычно разделывает рыбу. Это ужасно раздражает — бесит, если честно, но Хенджин держится. В качестве мести пялится в ответ — ну, по-крайней мере, таким образом он оправдывает частые взгляды в сторону коллеги. Со скрипом и жгучим раздражением приходится принять чужой профессионализм: до начала работы ресторана Феликс дает всем попробовать свое мясо, эдакий жест открытого к знакомствам человека. Чертов ягненок оказывается прожарен настолько идеально, что со всех сторон бока в соусе одного цвета, а внутри — идеальный розовый. Чанбин с Джисоном аж причмокивают от удовольствия, вызывая у Феликса смущенную улыбку. Хван ненавидит таящее, невероятно вкусное мясо, которое у него не получится, даже если он проведет у плиты восемь часов к ряду и впустую потратит жизни нескольких ягнят. — Хенджин, Вам не вкусно? — весело интересуется Феликс, с удовольствием руками поедающий ягненка. Соус течет по его пальцам к тонкому запястью, и он, не отрывая насмешливого взгляда от мужчины, слизывает кисло-сладкую дорожку. Хенджин не выдерживает эту сцену, отворачивается якобы за салфеткой и кривится. Внутри — пожар, перед глазами не привычный железный стол, а розовый язык, соус и медовая кожа. Мужчине становится ужасно гадко — он за мгновение приказывает разуму нагнать тысячи отвратительных, мерзких картин, лишь бы образ коллеги парня исчез. — Очень вкусно, Феликс. — хрипло проговаривает Хенджин, не оборачиваясь. Он уже, кажется, его ненавидит. Не прошло и двух дней с их знакомства, как повар ощущает отвращение и унижение. Миролюбивый нрав отвергает такое количество негативных эмоций; сформированные с детства убеждения и правильный взгляд на мир протестуют совершенно некорректному поведению нового коллеги. — Спасибо. — который это по счету проигранный бой? Хенджин с горечью думает о том, что Феликс даже не воспринимает их диалоги как столкновения. Балуется, наверное, думает, что мужчина странный, а не он — неправильный, неприличный. Вновь все время до вечера Хенджин проводит, занимаясь поеданием своих же мозгов. Получает нагоняй от Минхо за испорченную рыбу (задумался, она пригорела), выкидывает нож вместо трухи и едва не сносит с ног зашедшего за Минхо Сынмина. Кондитер при виде тухлой рожи коллеги едва не крестится и уносится в направлении кабинета шеф-повара. Два товарища-сплетника точно кого-то обсуждают. К концу дня, когда остается вымыть кухню и разложить ножи — самое ценное в работе его станции, — Хенджин ловит себя на мысли, что хочет, чтобы Феликса уволили. Точно тени, разум туманят гадкие идеи о подставе — их отвращенный, но честный повар отметает мгновенно. Пусть все как-то… само поменяется. Чтобы Хенджин не делал гадостей, но при этом больше не видел человека, вызывающего столько негативных эмоций. В том же облаке не самых добрых мыслей, мужчина входит в раздевалку и мгновенно заворачивает к своему шкафчику. Настроения болтать с коллегами нет, а вот у них с полуголым Феликсом — есть. — Это реально очень круто, Джисон! — восклицает он. — Давай обменяемся инстаграмами? Хенджин задумывается — точно, в свободное время они с Минхо ставят танцы. Странное занятие, которое до сих пор вызывает в мужчине множество вопросов, но со временем, он привыкает не находить на них ответы. — Продиктуешь мне тогда? — Да, конечно! — Хенджин замирает, точно диктовать должны ему и действительно вслушивается. Он за минуту заучивает наизусть простой, но красивый никнейм, а когда эта мысль оформляется и ударяет в голову едва не теряет рассудок от гнева. Изнутри обжигает каленым железом: сердце сжимается, в желудке тлеет яд, внизу живота крутит. Ему как-будто по-настоящему плохо, аж мир перед глазами плывет и совершает кульбиты — стоит вызывать скорую? Или это, что называется, умереть от стыда? Хенджин качает головой и сердится. «Я забуду, это совершенно бесполезная информация для меня.» Повторять про себя мантру можно сколько угодно, но если ты в нее не веришь, велик ли толк? Вечером того же дня, со спящей девушкой под боком, Хенджин открывает инстаграм и вбивает, почему-то, все еще на зубок заученный профиль. Ему потребуется больше времени, чтобы вспомнить собственный никнейм!.. Первое, что бросается в глаза — аккуратность профиля. Несмотря на экстравагантный внешний вид в первую встречу, на большинстве фотографий Феликс выглядит приемлемо: неяркие цвета, приличные блузки и брюки, собранные волосы. Хенджин долго смотрит на его блонд и почему-то примеряет его на себя. Какая глупость! Пытаясь отогнать наваждение, он трясет головой и будет Ханыль — она бубнит что-то о раннем подъеме, отодвигается на край кровати и отворачивается. Хенджин удивляется, но не расстраивается, профиль странного коллеги интересует его больше. У него…так много фотографий. Среднее количество постов, но каждая карусель — десяток фоток. Путешествия, красивые улицы Сеула и какого-то явно не азиатского города — Хенждин позже разберется, какого, — фотографии каких-то совершенно несочитающихся со словом «красиво» объектов и много разных животных, которых Феликс на каждой второй фотке гладит. Хенджин листает еще ниже, рассматривает каждый пост по минуте и узнает в разных локациях музеи Сеула. Он слышал что-то о тех выставках, что то и дело мелькают в фотографиях Феликса, как люди в окнах многоквартирных домов, но никогда не ходил. Каждый раз музеи манят, но чего-то мужчина патологически боится — он и сам не знает, чего. Хенджин, закончив рассматривать картину на фоне Феликса так досконально, будто он пытается проверить ее на подлинность, вновь листает вниз и замирает. От шока телефон выпадает из рук и припечатывает знанием по носу — Хенджин быстро его поднимает, потирает ушибленное место и листает шустро вниз, будто спрятаться от поста поможет ему забыть увиденное. Фатальная ошибка. Каждый последующий пост пестрит этим, видимо, Феликс из тех людей, кто не удаляет совместные фотографии даже после расставания. Хенджин не подумал бы ничего крамольного, если бы на фотографии была девушка. Однако на берегу океана, как великодушно было отмечено в посте, Феликс предпочитает целовать парней. Хенджин непозволительно долго пялится на его профиль, закрытые во время поцелуя глаза, и чуть влажные от слюны на следующем фото. Он улыбается ярко и ласково, держа лицо второго мужчины в ладонях; веснушки, собравшиеся солнечной рябью на носу, кажутся яркими следами их поцелуев. Хенджин в ужасе откладывает телефон и долго гипнотизирует потолок, слушая неровный, бешеный темп собственного сердца. Чувство, заглатывающее его, словно огромный, страшный зверь, не похоже на поверхностное отвращение, что он испытывал, когда увидел одежду Феликса; не похоже и на стыдное удовольствие от рассматривания его профиля. Это страх. Тот самый, что ест сердце, как червь яблоко. Тот самый, чей запах запоминается с детства, от того преследует всю жизнь, потому что однажды застал в самый в самом уязвимом положении. Точно парализованный, Хенджин лежит в постели больше часа. Сердце едва успокаивается — мужчине кажется, что Ханыль вот-вот повернется к нему и злым, но все еще безразличным тоном скажет ему угомонить любвеобильный орган, иначе мужчина пойдет спать в гостиную. В поисках поддержки, Хенджин поворачивает голову к окну, надеясь в блеске звезд найти решение проблемы, способ стереть себе память или науку, как разучиться видеть Феликса. Но бессовестное, насмешливое небо безучастно перед страданиями маленького, глубоко несчастного человека. Вокруг его глаза разбегаются морщинками улыбки звезды, облака — хитро вздернутые усы. Большой глаз луны пялится на него почти непрелично. Ни Боги, ни небо не смотрят на испуганного, глупого человека, не проявляют снисхождения. Ведь Луна сегодня такая красивая, да?

***

Хенджину кажется, что он проживает день сурка. Переодеваясь в форму, он тихо клянет себя за трусость и гадкий испуг, ругается на сломавшего мирную гладь рутины Феликса, на незавязывающиеся ленты фирменного фартука. — Давай помогу. — произносит кто-то вкратчивым тоном низкого голоса — Хенджин, точно внезапно обзаведшийся рефлексом собаки Павлова, застывает, чувствуя, как встают волоски на руках и загривке. До затылка долетает жаркое, тихое дыхание Феликса, завязывающего фартук — мужчина уже готовится возмутиться на критичное нарушение границ, как коллега сам отходит. Может, Хенджину чудится, но он слышит усмешку. Или насмешку? — Все. Мужчина оборачивается — насмешливый взгляд жалит сетчатку, как слишком яркое солнце. Хенджин жмурится и отводит взгляд в сторону. — Мы с вами толком не познакомились, Хенджин. — хитро тянет Феликс, будто уже все и про всех знает. Будто ему уже известно, что Хенджин вчера шерстил чужой инстаграм. — Вы… — Простите, я не особо разговорчив. — бубнит мужчина, шустро отворачиваясь. Пламенный взгляд коллеги прожигает лопатки, шепчет голосами страхов. — Давайте позже познакомимся, на общем корпоративе. На работе я предпочитаю работать. — Ах, вот как. — задумчиво мычит Феликс, и по его тону Хенджин понимает, что в покое его не оставят. — А я думал, вы любите поболтать в свободное время. Часто замечал, как с Чанбин хеном переговаривались. Что ж, видимо я ошибся! — деланно радостно заканчивает коллега, но тон его звучит столь прохладно и хлестко, что Хенджин ежится. — Может, тогда обменяемся инстаграмом? Начнем с такого знакомства. Мужчина вздыхает. Что ж, если это поможет ему отделаться от Феликса, то он принесет в жертву свой профиль. — Там нет ничего интересного. — проговаривает он, протягивая открытую страницу. У него закрытый профиль, может, просто Феликса не добавлять? — Позвольте мне самому решать, кто для меня интересен, а кто нет. — вежливо парирует коллега, но смотрит так хищно, что Хенджину снова становится не по себе. Это просто ужасно. Рядом с этим перекрашенным, переодетым парнем, он, Хенджин, перестает чувствовать себя мужчиной! — Всем собраться! — громко и строго произносит Минхо-хен, оглядывая поваров. — Сегодня у нас крупный банкет, придут важные гости и, возможно, ресторанный критик. Важно презентовать наш ресторан в самом лучше виде, иначе, завтра в меню появится ослятина, а вы все — таинственным образом пропадете, поняли меня? — для пущей убедительности мужчина достает самый крупный нож и обводит острием по кругу, как раз на уровне шей. Хенджин сглатывает. — Можно тебя на минутку? — Минхо смотрит прямо на мужчину и отходит к своему кабинету. — Что такое? — Это я должен спрашивать! — сходу рубит Минхо, взмахивая руками. — Ты в последнее время сам не свой — на тебе лица нет, ходишь с понурой головой, как будто учудил где. Как друг, я за тебя переживаю и немного обижаюсь, что ты мне ничего не рассказываешь. — хмыкает мужчина. — Что с тобой? — Ничего. — мгновенно выпаливает Хенджин. — Просто дни не задаются. — Ты ведь знаешь, что я тебя ни за что не осужу и не брошу? Только, надеюсь, ты не изменял Ханыль… — Что?! — вскидыватеся мужчина. — Как ты вообще так обо мне думать можешь! — А почему бы тогда тебе ходить таким…угнетенным! — парирует Минхо и массирует виски. — Слушай, я очень прошу, поделись этим со мной или…если не хочешь, с кем-нибудь еще, потому что это сказывается на твоей работе. Ты все чаще ошибаешься, приходится списывать продукты, переделывать блюда. — Ты хочешь меня уволить?.. — Ну, конечно, нет. — закатывает глаза Минхо. — Пока пьяным на кухню заявляться не начнешь — точно не уволю. Это, если что, тебе не план действий на будущее. — по-доброму хмыкает он, но тут же серьезнеет. — Однако я также не могу пропускать неоднократные нарушения, которых раньше не было, мимо. Соберись, пожалуйста, Хенджин. Иначе я начну угрожать. — Понял, прости меня. — кланяется Хенджин, по-настоящему испытывая стыд. Он позволил беспочвенным, глупым переживаниям по пустяку повлиять на любимую работу. Это не дело. — Больше не повторится. — Охотно верю. — кивает Минхо. — Но сегодня поработаешь рядом с Феликсом, ладно? Основными блюдами занимаюсь я, так что он сегодня, считай, на полставки. — ухмыляется друг, не представляя, как сильно усугубляет проблему. Хенджин стоит ни жив, ни мертв. — Последит, если вновь задумаешься, вернет с небес на землю. — Да, хорошо. — бесцветно отвечает мужчина. — Я пойду? — Ага, дуй. У нас пока только кондитеры отдуваются, можешь подготовить место к работе. Начинаем через двадцать минут. Хенджин выползает из кабинета, точно привидение. Он готовит хуже мальчонки с маникюром и длинными, высветленными патлами — теперь уже точно, ртом Минхо сказано. От разочарования мутит, глаза печет — что за дрянь с ним творится? Он не девчонка, чтобы рыдать или пугаться! Ему едва удается успокоить себя и уязвленную, скорее, пораженную гордость, как предмет обсуждения виднеется на горизонте. Он уже ждет его на месте Хенджина и беззаботно жует клубнику. Под сеточкой для волос настоящая прическа — какие-то косички, свернутые в хвостик. Не удивительно, что он в итоге…с мужчинами… Даже в голове неприятно произносить! — Тебе Минхо-хен уже сказал? — фамильярничает. Хенджин заводится еще хлеще. — Почему ты фамильярничаешь? Я старше. — сквозь зубы бросает он, доставая все необходимое из шкафчиков под плитами. — Всего на пару месяцев. — хмыкает Феликс. — К тому же, ты тоже не особенно вежлив, хм? — хитрый прищур жалит, бросает вызов. Хенджин оскорбленно пыхтит, но возразить нечего — коллега прав. — Значит, сказал. Тогда не буду мешать — только смотреть. «Этим ты мешаешь больше всего». Начинается все хорошо. Хенджин впервые за последнее время так ладно чистит рыбу — быстро, четко, — справляется с обжаркой, ставит вторую сковородку для другого блюда. Присутствие Феликса ужасно раздражает, но оно же держит в тонусе — не посметь оплошать, не дать ему повода открыть рот с нравоучениями или влезть руками в хенджинов очаг. Первые сорок минут упрямство, точно киты и слоны — Землю в старых легендах, поддерживает запал Хенджина. И он, окрыленный успехом, дает слабину. На секунду задумывается о том, как успешно побеждает страхи, не дает Феликсу себя уязвить — нож зависает над куском лимона, точно гильотина над шеей Хенджина. Рядом шипение становится громче, но погруженный в мираж триумфа, мужчина его не замечает. Зато замечает Феликс. — Хенджин! — тихо зовет он его и гневно зыркает. — Хочешь спалить нас всех? Следи за блюдом. — Я слежу. — выходит зло и жалко. Вот, что значит «не дели шкуру не убитого медведя». Напряжение и еще больший стресс пронзают тело молнией, превращают мышцы в камень. На охоту выходит Минхо — кружит по кухне, как орел над добычей, гаркает на всех — даже на Феликса, тому, кажется, тоже что-то приготовить нужно. Хенджин не может заставить себя даже позлорадствовать — стыд печет уши и душу. Коллега больше не злит даже, просто хочется, чтобы они друг друга видеть перестали. Невидимки. Последний кусочек рыбы, отдаваясь нежным запахом специй, меняет цвет и шипит маслом. Хенджин давно не жарил так много разных видов морских обитателей — странно, что не просят подать фугу. Даже жаль, это — его коронное блюдо. — Хенджин, помоги немного. — собранный тон втыкается штыком в позвоночник. Мужчина выпрямляется, оторопело смотрит на Феликса. — Пожарь ягненка, я боюсь не успеть. В целом, он и так достаточно сегодня опозорился, не так ли? Разве репутация может пострадать еще больше. — Я не умею готовить мясо. Только рыбу и различные блюда, состоящие из нее. Стук режущего ножа прекращается. Феликс поворачивает голову и смотрит — Хенджин отлично это ощущает, но не смеет взглянуть в ответ — это так унизительно. Рыба на сковородке румянится — вот-вот, и можно будет снимать с огня. — Понял. Тогда порежь овощи. Хенджин малодушно надеется, что хоть одно из его обвинений оправдается — молчание и игнорирование чернозема для шуточек над способностями мужчины, как повара, ощущается неправильным. Хенджин надеется хотя бы на что-то, лишь бы себя лучше почувствовать. — Сегодня все отлично. — коротко бросает ему Минхо-хен из-за спины — мужчина застывает над овощами и едва успевает выключить огонь, а то шеф-повар имел великую возможность, что называется, накаркать. Возможно, не все и так плохо? От него еще есть толк, как от повара, мастера своего дела — Хенджин всю жизнь учился работать с рыбой, от села в окрестностях Пусана до первой забегаловки, куда он устроился работать. Эти мысли молния разрубает и подпаливает как сухое, старое дерево — «а если без няньки?» С другой стороны — не было бы няньки, все было бы в порядке. Остаток банкета проходит хорошо. Хенджин сервирует суши и даже немного преуспевает в мысленном игнорировании Феликса — на краткие, ценные мгновения готовка снова поглощает его, укутывает в свои объятия. Мужчине больше всего нравится процесс сборки — как будто это не просто маленькое блюдо, которое люди уминают в один укус, а красивое здание с барельефом, колоннами, статуями у фасада. Наверное, за это он когда-то полюбил готовить — за красоту, за стремление к идеалу. Да и быть поваром-мужчиной — нормально. Это ни у кого не вызовет вопросов, не так ли? — Неплохо поработали. — хмыкает Минхо под конец рабочего дня, а затем, заметив оживление среди работников, громко осаждает. — Даже не надейтесь на премию. Все по домам, живо. Хенджин, Феликс, вы сегодня дежурные. Наверное, мужчина вздыхает слишком громко — ему чудятся смешинки в кинутом взгляде через плечо. Коллега провокационно фыркает и уходит в подсобное помещение — метлы и швабры сами себя не принесут. Несмотря на относительную престижность заведения, на кухне все и всегда убирают повара. Минхо-хен свято верит в неприкосновенность этого места; хорошо помыть сможет тот, кому с этими плитами и полами завтра работать — агитировал друг, заставляя из раза в раз полировать полы изможденных поваров. К его чести — Минхо также является завсегдатаем кухонной уборки. И на том спасибо. Тем не менее, благодарностей к старшему товарищу Хенджин испытывает мало — проводить лишние мгновения с Феликсом категорически не хочется. Хочется скорее уснуть, ведь во снах место назойливому, вездесущему коллеге нет. Мужчина готовит воду, тратит раздражающе-большое количество времени на поиск средства и почти взрывается от бешенства, когда, вернувшись в кухню, видит бездельничавшего Феликса. Он уже готовится открыть рот и от души, улыбаясь от уха до уха, предельно вежливо, поругаться, как коллега его перебивает: — Покажи, как готовишь мясо. — Что? — Я хочу посмотреть, как ты готовишь мясо. — повторяет спокойно Феликс, постукивая блестящими ноготками по железной поверхности стола. Хенджина это ужасно нервирует. — Ты сказал, у тебя не получается. — Я тебя старше. — цедит мужчина. — Соблюдай субординацию. — Хорошо, хен. — лучше бы обозвал. У Хенджина уши краснеют от того, как Феликс произносит это слово. — Покажи, пожалуйста, как готовишь мясо. Честно говоря, на мгновение мужчине хочется на сковородке пожарить Феликса — чтобы жизнь медом не казалась. Совладать с уязвленным эго получается не сразу — почти минуту Хенджин тратит на то, чтобы через взгляд передать возросшую до небывалых размеров степень неприязни; чтобы сделать как можно больше глубоких вдохов и выдохов и подавить в себе агрессию. Впрочем, вряд ли бы это закончилось чем-то ужасным в любом случае. Хенджин и сам знает, он — тряпка, силой доказать свое не сможет. Минхо говорил Феликс отличный повар. Минхо никогда не преувеличивает чужих достоинств, Хенджин может назвать его оценку максимально честной. Повару умение и небольшой урок от коллеги явно не повредит, но как же хочется сказать «разберусь без сопливых», потому что возраст — единственное, на что может посягнуть Хенджин, развернуться и уйти. — Хорошо. — скрипит верхняя челюсть о нижнюю. Мужчина выдыхает, включает конфорку и достает сковородку. Феликс ловит каждое его движение, чем безгранично раздражает; Хенджин ощущает себя распоротой в кабинете биологии лягушкой — вновь. — С нас потом спишут за потраченное мясо. — последняя попытка ухватиться за спасательный круг. — Я заплачу. Неудачно. Первые несколько минут проходят в тишине. Хенджин ждет, пока сковородка разогреется, Феликс гипнотизирует ее масляное днище. Комната должна наполняться теплом, но лед между ними замораживает всяческий жар. Мужчина все ждет, когда коллеге станет не по себе, но его будто бы невозможно смутить или сконфузить — веснушчатое лицо не выражает и единой эмоции. Когда Хенджин принимается за готовку, руки, уставшие за день и напряженные от того, что кто-то наблюдает столь пристально, не слушаются. Мясо выскальзывает из щипчиков и горячее масло попадает Феликсу на руку. — Прости. — Ничего, мне не больно. Мясо жарится, и Хенджин уже чувствует, что ничего не получается. Оно будто тушится — столько воды, вот-вот сейчас выпарится и сгорит. Мужчина, ощущая прогрессирующую нервозность, давит на кусок, наблюдая, как из него вытекает аномальное количество воды. Катастрофа. — Положи сюда мясо, хен. — веселится Феликс и протягивает тарелку. Хенджин готов пожарить себя целиком на сковородке от стыда. Щеки горят, точно вторую раскаленную сковородку прикладывают к его лицу. Феликс, кажется, замечает неблагосклонное настроение коллеги и снижает градус юмора в репликах. — Если ты будешь выжимать из него сок, оно будет сухим внутри. Лучше промокни салфеткой до того, как начнешь жарить. — Феликс протягивает другой кусок, Хенджин, не глядя, принимает. — Сковородка хорошая, но огонь сильный. Ты пытаешься жарить мясо также, как и рыбу, но это же совершенно разные продукты. Убавь на два деления. Мужчина слушается, параллельно давит в себе желание выключить огонь, развернуться и выбежать. Какой же он трус. — Не переворачивай его больше. — останавливает Хенджина коллега, схватив того за руку. Ладонь у Феликса нежная, мягкая, разве такая может быть у мужчины? Хенджин каменеет, фокусируется на скворчащем куске мяса. Внутри такой комок чувств, мужчине кажется, что он стоит на площади в толпе людей и пытается расслышать, что говорит глашатай без граммофона. Ничего не понятно, но дискомфорт ощущается, скребет ребра. Феликс, судя по тому, как громко он фыркает, все замечает. Как же Хенджина злит, что он не может ответить, отбиться, постоять за себя! Отец, тогда, наверное был прав. — Корочка не сформируется. Спустя пятнадцать минут под чутким руководством Феликса первый, прилично выглядевший, похожий на то, что готовят в статусных заведениях кусок мяса в жизни Хенджина готов. Мужчина не знает, что там внутри, но послушно ждет — коллега говорит, рано резать нельзя, вытечет сок. Хенджин верит, посему послушно уходит убираться. Он украдкой смотрит на собирающего мусор Феликса и…все еще не может найти ответа ни на один из своих вопросов. — Дыру прожжешь. — фыркает коллега и громко хохочет, когда мигом отвернувшийся Хенджин несильно, но забавно стукается головой о висящую сковородку. — Хен. Гад. Тишину, разрываемую лишь легким звоном железных покрытий, перебивает шум воды — Феликс моет посуду. Хенджин решает попробовать мясо, чтобы поскорее отдать тарелку и втайне надеется, что блюдо окажется несъедобным. Чтобы для гадких чувств внутри найти хотя бы какое-то основание. Мясо на языке практически тает. Внутри все, напротив, леденеет. Мужчина молча относит посуду, проверяет, что все его обязанности выполнены и уходит в раздевалку. Там сидит уже в своей одежде, нервно дышит и соскребает кутикулу с пальцев. Какая глупость. Уйти он без Феликса, однако, не может — закрывает помещение и сдает ключи охране Хенджин. Запереть бы коллегу тут… Инстаграм открывается сам собой. Аккаунт Феликса просто под руку попадается, а общественная зависимость от бездумного скроллинга заставляет листать карусели фотографий вниз; морщиться, на открытое проявление любви между мужчинами и заинтересованно приближать фотографии из музея. А ведь Хенджин…обожает музеи. Обожает аудио гидов, обожает подолгу, тщательно рассматривать полотна, обращая внимание на направление мазков и их толщину. Хенджин силится вспомнить, когда же в последний раз он посещал музеи — два года назад, кажется? Они с Ханыль пошли туда, потому что девушка загорелась, сам мужчина никогда не предлагал. Было…как-то неловко. В итоге, Ханыль стало скучно через двадцать минут, а Хенджин оторваться не мог. Однако девушка с того случая желанием посещать музеи более не горела, а ходить в одиночестве мужчине не хотелось. Он пробовал — ощущал себя голым перед толпой зрителей. Тем не менее…никто же не осудит его, если он просто посмотрит билеты? — Там сейчас отличная выставка. — Хенджин вздрагивает так сильно, что едва не роняет телефон. — Рекомендую сходить. — У меня нет компании. — спустя долгую паузу отзывается Хенджин, надеясь этим закончить диалог. — Зачем она тебе, если главная цель — сходить в музей? — веселье в голосе Феликса можно ложками черпать. Он, не моргнув и глазом, раздевается до трусов и достает что-то не менее аляпистое, чем ярко розовая шуба в самый первый день. Учитывая предпочтения Феликса, такая открытость и в целом нахождение в раздевалке полной потенциально привлекательных партнеров вновь ставят Хенджина в тупик. Поведение коллеги никак не сходится с личными представлениями, и мужчина не до конца понимает, что чувствует по этому поводу. — Иди один. — Это…неловко. — Неловко — пялиться на мой макияж и одежду, как на первозданное зло, а потом не отводить взгляда от задницы. — внезапно холодно припечатывает Феликс, одаривая Хенджина строгим, казнящим взглядом. — А это — совершенно нормально и полезно с точки зрения развития. — шкафчик лязгает металлом, точно крышка гроба Хенджина. Он ведь действительно только что пялился, и Феликс… — Пока, хен. Хенджин даже не замечает, как фигура коллеги исчезает в дверях служебного выдоха. Руки от пожирающего ощущения стыда трясет, даже уши горят ярким светом дальних фар. Мужчине не хочется домой, на работу, в парк — никуда. Просто провалиться в небытие. Дело даже не в том, что Феликс его поймал и пристыдил. Неужели Хенджин…такой? Неужели он тоже…? Пять минут самокопания, разочарования и паники приводят его в одну и ту же точку — гнев. Он может доказать, что нормальный! В квартиру мужчина не заходит — влетает. Толком не здоровается с Ханыль, бежит в ванную и, возможно, старается чуть больше, чем надо. В голове роятся мысли должные быть приятными, но чувства вызывают странные — Хенджин старается не концентрироваться и оказаться скорее в кровати с возлюбленной. — Детка. — тихим, томным голосом произносит Хенджин, оказавшись в полутемной спальне. Попытки звучать сексуально даже ему кажутся смешными — дело не в его непривлекательности, а в том, насколько, в сущности, мужчина не уверен в том, что хочет делать, а что чувствует, что должен. — Можно я тебя поцелую? Девушка ленно отрывается от просмотра рилсов и кивает, не скрывая зевоту. Мужчина подползает ближе, склоняется над красивым, но никак не реагирующим на его близость лицом, и целует. Выходит мокро и холодно; Ханыль гладит щеку Хенджина, но почти не отвечает. Мужчина, точно младшеклассник, пытается придумать, куда устроить руки — грудь, талия, живот, шея? Пытается томно целовать ключицы, щеки, нос, но ему кажется, что со стороны это выглядит так, будто он вытирает губы о кожу. К тому же, Ханыль никак не реагирует — может ей вовсе неприятно? Хенджин, тем не менее, пытается придумать, как хотя бы ее заинтересовать, но рука в штанах не трогает ни мускула на лице девушки. Ей будто бы плевать, кто и что там делает в ее же трусах. — Давай остановимся. — наконец, устало выдыхает она. — Я хочу спать, да и ты не хочешь. — Ханыль многозначительно кивает на абсолютно ровную ширинку Хенджина и тянется к торшеру со своей стороны, чтобы выключить. Мужчине кажется, что кто-то наступает ему кроссовком на горло и вдавливает кадык внутрь.

***

Хенджин не умеет глушить мысли в голове, но знает, что может перенаправить их, если что-то увлечет сильнее, поэтому включает Fall Out Boy погромче и не без странного, совершенно неуместного стеснения заходит в Музей-студию Пак Чхан Ука — нет ведь ничего неприемлемого в том, что он интересуется кино? Мужчина отгоняет мысли о том, как решил посетить это место — чужой пост в инстаграме с набившим оскомину лицом никакой роли не играет! Немного расстраивает безразличие Ханыль — с утра она даже не спросила, куда Хенджин уходит, молча кивнула на просьбу закрыть дверь и продолжила листать инстаграм. Мужчина задумывается о том, к какому странному, отчасти бесполезному симбиозу приходят их отношения — может, ему кажется, но раньше они оба были живее. Вдвоем комфортно, но это…не то. Как удобство проживания в оснащенном закрытом и заколоченном наглухо доме вокруг гор, водопадов и полей с лошадьми. Глубокий вдох, медленный выдох — вокруг знакомых с детства декораций мыслей становится меньше, искреннего, почти детского любопытства — больше. Хенджин всей душой любит искусство — современное, классическое, корейское, иностранное; картины, музыка, скульптуры, фильмы, пальцев на руках не хватает, чтобы все перечислить! Каждый редкий поход в музеи и выставки — как вдох воздуха в морозном лесу. Минуты растягиваются в час и медленно подбегают ко второму, когда мужчина понимает, что все экспозиции просмотрены. Взять телефон в руки — точно вынырнуть. Сообщения Хенджин редко получает, с родителями отношения сложные, мужчина и сам их упрощать не хочет, Ханыль и дома-то редко разговаривает, а из друзей — коллеги по работе, любящие ездить в кемпинг и отключать любую связь с внешним миром. Минхо и Чанбин вон семь часов назад в какао толке были. А почему Хенджин с ними никогда не ездил? Почему не ходил в музеи — на него никто и не взглянул, а вокруг было много других мужчин, бродивших в одиночестве. И еще один парень с черными ногтями… В этот раз внутри нет бури, лишь холодный интерес и взгляд на собственные руки; мысли в этот момент теряются и скромная, крохотная мысль возникает — а что если?.. Днем улицы непривычно разогревает — хотя казалось бы, еще вчера валил снег, а сейчас — лужи да слепящие лучи. В наушниках грустная, нагнетающая скрипка из последней песни альбома уже другой группы, ощущение раздрая и какое-то непонятное, неподходящее спокойствие. Проблемы — шум улиц, а он слушает Build God, Then We Talk по третьему кругу и вроде бы даже и не тревожится. От чего-то хочется купить цветы. Хенджина магнитом тянет в цветочные лавки, и сила это отнюдь не желание порадовать Ханыль. Мужчине становится стыдно за это, но если девушка не узнает его истинных мотивов, не расстроится? Хенджин постарается улыбнуться как можно шире. Если первые пару минут после того, как мысль осела, как какао на дне кружки, мужчина еще пытается себя отговорить, то проходя мимо красивого, пестрого цветочного магазина, заворачивает внутрь. Он обещает себе не рисовать, не брать карандаш или кисть в руки — впрочем, ему и нечего, все равно последние краски оказались в мусорке двенадцать лет назад, — но вес собственных обещаний и установок становится легче, точно через дыру в мешке, держащем тяжелые камни-постулаты его личности, сыплются глыбы, одна за другой. Хенджин чувствует страх, но какое-то практически болезное спокойствие тушит загорающуюся спичку ведром воды. — Здравствуйте. — вежливо кланяется он продавцу и замирает. Немудрено, что не заметил через витрину — Феликс в ярко-розовой футболке и (поразительно) черном пиджаке выглядит, как один большой цветок. Хенджин старается не развивать эту мысль, чтобы случайно не подумать о чем-то плохом, поэтому отворачивается. Успевает заметить милые косички в распущенных волосах — внутри что-то хрустит, как треснувший витраж. — Здравствуй, Феликс. — Привет, хен. — тянет он ленно, точно большой кот и облокачивается на стойку, в руке шуршит свернутая куртка. Юный парень позади него хитро улыбается, показывает ямочки и, поправив дужку очков, здоровается в ответ. — Какая встреча. — Д-да. — неловко отвечает Хенджин и старается сконцентрироваться на прилавке. Мужчина очень любит лилии, но их грустное значение делает их красоту ужасно тоскливой. Хочется чего-то более радостно, быть может, даже простого, спокойного. Хенджин до сих пор помнит значения цветов наизусть, поэтому без сомнения уходит к стенду с альстрометриями. — Я могу вам чем-то помочь? — улыбающийся юноша появляется слева, и мужчина от неожиданности дергается. — Нет, спасибо. Он долго выбирает букет — между тем, в котором больше зеленого и тем, в котором больше цвета. Выбор кажется почти невозможным — от натуги на лбу выступает пот. Вот поэтому Хенджин не ходит в магазины, где ему что-то интересно — всегда этим заканчивается. — Не можешь выбрать цветы любимой, хен? — справа, облокотившись на витрину, возникает Феликс, жалит колючим весельем в голосе. — Да. — тихо, но не отводя взгляда отвечает Хенджин. Мысль о том, что он смотрит в глаза «страху» немного злит, но то самое спокойствие, укутавшее его одеялом несколько часов назад, никуда не пропадает. — Знаешь язык цветов? — Да. — чуть тише. Неловко признаваться. — Поэтому выбираю альстрометрии. — Интересно. — мычит Феликс и цыкает на просьбу юноши за кассой не облокачиваться на стекло. — Выбираешь между этим и этим? — он указывает на те самые букеты, меж которых мечется Хенджин. — Да. — Возьми этот. — Феликс указывает на тот, в котором много зеленого. — Я думаю, твоя женщина оценит. Хенджин не думает, прежде спросить. Фраза получается настолько случайной, что мужчина даже позже не ломает над ней голову — забывает, наверное. — А ты бы какой выбрал? Феликс смотрит долго — Хенджин чувствует, как горит правая щека. Подходит ближе и почему-то мужчине чудится нежность в голосе коллеги. — Я бы взял тот, что ярче.

***

Ханыль благодарит сухо — это Хенджина даже не расстраивает. Поздно вечером, когда она уже спит, мужчина уходит на кухню и заваривает чай. Хочется зажечь свечу, но он боится, что девушка проснется и застанет его за этим. Книга кажется ужасно скучной, а вот букет, стоящий по центру кухонного стола — очень красивым. Мужчина захлопывает Мураками — пожалуй, оставит это чтиво любителям, — и откладывает, зная, что уже никогда более не откроет. Пять минут уходит на то, чтобы просверлить дырки в тупом, дешевом карандаше, который Ханыль использует для судоку, и кипе салфеток. Цветы расцветают в уголках салфеток быстрее, чем Хенджин моргает. Он смотрит на две штуки, разрисованные вдоль и поперек, и, наконец, вздыхает. Мужчина даже не помнит, как набросился на кусок салфетки скетчами — точно голодный нищий на свежий кусок хлеба. Не сдержался, все же. Что ж, гори сарай — гори и хата; Хенджин ковыряет стопку салфеток ногтем, чтобы попробовать нарисовать цветочки в вазе, как слышит шаги из спальни. Он комкает и выкидывает наброски быстрее, чем человек моргает. — Ты чего тут делаешь? — сонно спрашивает девушка. — Читал. — Ясно. И все. Интересно, она бы заметила, будь под столом другой человек, например? А если бы заметила, что бы почувствовала? Хенджин мотает головой. Думать об измене — низко и глупо, он совсем не такой человек. Но чужое безразличие…высасывает все эмоции и из Хенджина тоже. Цветы будто тускнеют, а карандаш — тупой и дешевый, — кажется совершенно бесполезным. Мужчина громко вздыхает и уходит спать. В том мире, где он свой единственный и полноправный хозяин, нет безразличия; есть много цветов, теплое, нежное чувство внутри и чьи-то крепкие, любящие руки, обнимающие со спины. Почему-то, Хенджин уверен, что это не Ханыль. Следующее утро — плановое собрание всего персонала заведения и начальства. Главный в ресторане — Чан, или как все его тихонько зовут «Чан-и», за добрый, неконфликтный нрав, хвалит всех и каждого, корректно ругает за недочеты и указывает цели на следующий месяц. Хенджин, честно, старается слушать, но листик и обычная, синяя, шариковая ручка оказываются привлекательнее. Он вновь рисует где-то в уголках, будто даже в рисунках старается спрятаться; и снова — цветы. Хочется закрасить их розовым — какие-то лепестки сделать яркими, ослепляющими, а прочие — нежными, как цвет рассвета у океана. Хенджин вздыхает, вновь обращаясь в слух, и поднимает глаза. Напротив, как ни странно, сидит Феликс — в его одежде нет ярких цветов, но есть рюши и серьги-висюльки. Хенджину даже…нравится. Хотя он все еще находит это странным. Что необычно, сам Феликс на него не смотрит, а когда мужчина понимает, куда направлен взгляд коллеги, тушуется, прикрывает ладонями, как обнаженные части тела. Феликс точно смотрел на его рисунки — и слепой понял бы. Но зачем? Посмеяться? Поиронизировать над Хенджином? Мужчина накручивает себя весь день, едва вновь не палит рыбу, но, благо, день проходит без эксцессов. Ближе к вечеру, когда все расходятся Феликс, ожидаемо подходит к Хенджину в раздевалке. Последний на голый торс коллеги старается (не) пялиться и ругается на беспечность и неотесанность Феликса — ну кто вот так подходит к людям, с которыми только-только познакомился?! Ладно, может и не только-только, но!.. Хенджин просто возмущен. — Ты рисуешь, хен? — Нет. — быстро выпаливает Хенджин, хлопая дверцей. Хочется уйти, но он делает усилие и смотрит Феликсу в глаза. — Просто каракули. — Очень красивые и точь в точь те цветы, что ты купил вчера. — на удивление, Феликс не смеется и не язвит, лицо у него серьезное, но взгляд — мягкий и добрый. — Это выглядело профессионально. — Профессионально, да… — хмыкает Хенджин, впервые, кажется, улыбаясь Феликсу. — Не более, чем очень старое увлечение. — Почему бросил? — Почему спрашиваешь? — Мне любопытно. — весело щурится Феликс, облокачиваясь на железные дверцы так, что завидные кубики пресса слепят Хенджину глаза. Мужчина сглатывает и чувствует, как краснеют уши. — Потому что нужно было заниматься чем-то более полезным. — вздыхает Хенджин. — Да и…ладно. — Да и? — Что я буду, всю жизнь картины малевать и жить впроголодь? К тому же искусством заниматься как-то…не круто для мужчины, в общем. Феликс хохочет так громко, что эхо его смеха преследует Хенджина до самой постели. — Как на тот свет попаду, передам Ван Гогу, что он — лох. Чувство стыда настигает Хенджина, точно товарищ по команде во время эстафеты: подбегает со спины — хлоп! — и скакать, словно юный сайгак уже надо тебе. На прохладном вечернем воздухе проветривать алые щеки проще, но возвращаться к прошлому — неприятнее, потому что дурные картинки портят романтику вечера. Перед глазами — старенькие, аккуратно поклеенные, но пожелтевшие от потопа соседей обои. Папа наворачивает круги, ругается с мамой и тыкает на тринадцатилетнего Хенджина скрюченным, узловатым пальцем. Мама качает головой, морщится, когда ее хватают слишком сильно и с тоской и жалостью смотрит на сына — она всегда его защищала, но была не той комплекции и склада характера. Отец не поднимал на них руку, нет — по крайней мере, пока мама была жива, твердила, что все хорошо и отмахивалась от настойчивых вопросов еще слишком юного, живого Хенджина. К пятнадцати годам от него не осталось и половинки. Отец никогда не орал, не кричал, не бил сына и не разрывал его вещи. Он подолгу смотрел, говорил таким тоном, что Хенджину хотелось отрастить ракушку и в нее заползти. Или отрезать себе уши и больше никогда и ничего не слышать. А еще…отец знал рычаг давления, знал, что пугало мальчишку больше всего: — Рисуешь, да? — он тогда хмыкал, но не моргал. Продолжал пялиться, будто мог ядом проникнуть под кожу, пустить гниль по венам одним лишь взглядом. — Твой дядя тоже любил рисовать, Хенджин-а. — мальчик слышал это сотни раз, когда отцу казалось неприемлемым занятие сына, но замирал, задерживал дыхание, как в первый. — Часто рисовал, а еще говорил, что у хобби нет пола. — он клал руку Хенджину на коленку и вел выше. В такие моменты мальчику хотелось кричать, взреветь раненным зверем — лишь бы он не смел напоминать, не смел использовать это против Хенджина. — Хочешь быть таким, как он? — Нет! Собственный громкий, сломленный крик настигает Хенджина до сих пор, как эхо в слишком глубоком колодце. Он ежится и шустро стирает слезы с лица, натягивая капюшон пониже. Мужчина — жалок, и знает это. Голос отца в голове может более не утруждаться. Вернувшись домой, Хенджин застает Ханыль смотрящий модный показ. Она не отрывает взгляда, чтобы поздороваться, но бормочет что-то об ужине в холодильнике. Мужчина смотрит на нее и приевшуюся квартиру с минуту — возвращаясь в нее, он будто чувствует покрывающий макушку и легкие изнутри слой пыли. Тут все застывшее, неподвижное, кроме смешной собаки таксы, которую, теперь мужчина это отчетливо видит, Ханыль очень не любит. Со временем Хенджин начинает находить их жилище жутким. — Что смотришь? — Показ Диор. Комп свободен, можешь посмотреть футбол, если хочешь. Хенджин никогда не смотрел футбол. Вместо ответа он молча уходит вглубь комнаты с ноутбуком и украдкой, как вор, наблюдает за тем, что происходит на шоу. Костюмы не поддаются пониманию Хенджина, как и то, что множество из них носят мужчины, но один большой, похожий на распустившийся бутон цветка, щекочет душу, как тычинки подушечки пальцев. Вещь такая красивая, что Хенджину мгновенно хочется ее нарисовать. Пытаясь сдержать порыв, он ковыряет кожу на больших пальцах, кусает губы до крови, но, в итоге, дождавшись, когда Ханыль уйдет спать, вновь уходит на кухню и под тусклым светом крохотного ночника рисует — уже на крохотном листе блокнота. Увлечение рисованием помогает отодвинуть страх и стыд на задний план — кажется, их голоса становятся на полутон тише, — но они все равно мешают, зудят, как сыпь от аллергии. К двум часам ночи на крохотном куске бумаге расцветает красивое, пышное платье. Хенджин любуется им от всей души, пока не понимает, что ненароком сделал модель мужчиной. Внутри все сжимается в тугой, раскаленный узел; под кожей будто муравьи бегать начинают. Хенджин вскакивает с невероятным ощущением чужеродности — он не должен быть здесь, не должен рисовать это, не должен быть…таким, как его дядя. Он смывает бумажку в унитаз — чтобы не было соблазна достать из мусорки, — ломает карандаш, выкидывает ластик. В кровать он ложится разбитым, расстроенным и злым. Рабочее утро — еще и, как назло, с семи часов, — ситуацию приятнее не делает. Готовит Хенджин без осечек — Минхо хвалит его тихо, все равно упрашивая поделиться тем, что беспокоит, — а потом громко и грозно терроризирует всю кухню. Мужчина слышит обрывки фраз навроде «олухи», «единственный твой атавизм находится в мозгу» и ругань Чанбина и Джисона: каждый пытается доказать другому, что «руки у тебя, дебил — рудимент!» Мужчина, хоть и пребывает в крайне дурном настроении, ловит себя на том, что иногда улыбается от громкого крика или смешной ругани. Феликс, так быстро полюбившийся всему коллективу, предметом шуток, на удивление, не становится. Он весело хохочет над перепалками Чанбина и Джисона, подтрунивает последнего за что-то, да так, что он непомерно краснеет и вопит на всю кухню; отвратительно быстро находит общий язык с бар-леди — Шухуа и бегает на перекуры только с ним. Хенджин даже завидует — его-то коллега принял только спустя полгода работы. В общем-то, день проходит как обычно, пока не наступает время закрытия смены. Сегодня по расписанию убирается Хенджин и Джисон, но последний сбегает пораньше, откупаясь оплаченным такси уже едущих к мужчине в ресторан роллами. В целом, Хенджин бы и сам прибрался, но раз предлагают, надо принять. Он надеется спокойно и в тишине переодеться, дождаться доставки, а потом уехать, но натыкается на сидящего на скамейке Феликса. У него низко-посаженные штаны, укороченная черная майка, большая кожанка с мехом внутри — ярко красного цвета и заплетенные в два небольших пучка волосы. Хенджин ищет в груди возмущения, но…может только пялиться. Феликс, не скрываясь, пялится в ответ. Сегодня у него темным подведены глаза, выглядит очень дерзко и контрастно с откровенно милой, ангельской внешностью. Почему Хеднжин вообще это анализирует? — Ты что-то хотел? — тихо произносит Хенджин, но вновь не отводит взгляд. Может, он все еще трус, но делает хоть какие-то шаги вперед. — Да. — произносит так, будто кто-то небрежно кидает теннисный мячик. Встает с насиженного места и с ухмылкой протягивает обычный пластиковый пакет. — Бери. — Что это? — Дают — бери, бьют — беги. — закатывает глаза Феликс и дергает рукой в жесте нетерпения. — Я и так тебя заждался, забирай уже. «Я же не просил тебя ждать…» так и не срывается с языка, остается замурованным любопытством. Мужчина забирает пакет и пока развязывает, не замечает, как сматывается Феликс. Хитро. «Ох…» Внутри лежат краски — простенькие, но хорошие. Хенджин невольно задумывается — разбирается ли в художественном деле Феликс? — ведь либо он знал, что покупать, либо ему подсказал кто-то знающий. О бока упаковки бьются карандаши и кисти, набор маленьких акварельных листиков. В первые мгновения Хенджин чувствует искреннюю, честную и чистую радость — всю жизнь за принадлежности приходилось бороться, а тут ему их прямо в руки суют, на делай, что хочешь! А через секунду, точно горчицу в сладкий чай пустить, приходит горечь. Тяжесть разговора, ужас от одной мысли о том, кому он посвящен, вчерашний инцидент ночью. Хенджин злится: Феликс постоянно, постоянно заставляет мужчину вспоминать о самых жутких, дискомфортных воспоминаниях в его жизни. «Но он же не со зла? Он же не мог узнать?» Феликс действительно не мог узнать такую информацию — крохи ее знает Минхо, больше — никто. Даже Ханыль не посвящена и никогда не будет; Хенджин все чаще ловит себя на том, что им пора поговорить, и результат разговора вполне определен. Тем не менее, несмотря на все злые и тоскливые думы, Хенджин подарок не выкидывает. Прячет в старые коробки из-под обуви, но не выкидывает. Вечер наступает быстро, Хенджин и успевает, что приготовить поесть и немного поиграть в нинтендо. Ханыль приходит домой так, будто живет одна. — Не хочешь посмотреть вместе кино? — Хенджин сделает последнюю попытку, а если не сработает… То что? Ничего, что ж. Тяжелый вес душащего осознания падает на плечи — кажется, Хенджин настолько застрял во всем этом, что не может поменять ничего. Мысль о том, что его жизнь будет навсегда такой раздавливает, расщепляет в мелкую крошку. Любовь к миру и всему красивому, похороненная за грудами разрушенного детства и подросткового возраста пробивается, точно цветок через асфальт, тянется вверх, к солнцу, восстает против . Хенджин, точно пытается уязвить сам себя, вновь заходит к Феликсу на аккаунт и без раздумий смотрит новую актуальную историю. Адрес музея быстро входит в планы ближайшего выходного.

***

Сталкерские вылазки в арт-пространства и музеи, которые с невероятной частотностью мелькают у Феликса в инстаграме превращаются в традицию. Хенджин почти не чувствует вины или отвращения к себе по этому поводу — та мысль становится главным раздражителем, затмевающим собой прочие. Мужчина искренне считает, что отследить его невозможно — он приходит минимум через день или два, — поэтому без страха фотографирует, постит в близкий круг, копит в кармане легкого пальто билеты. Жизнь над его бесстрашием смеется в полный голос. В один из вечеров, когда они, измотанные двумя банкетами и полной посадкой в другом зале, собираются домой, Хенджин совершает оплошность. Одно неаккуратное движение и, вынимая из пальто телефон, он достает зацепившиеся за кольцо паззлы билетов. Точно в насмешку, они разлетаются по полу и кучкуются прямо у ног Феликса. Тот, не глядя, начинает собирать их, а потом, завидев третье знакомое название, поднимает взгляд. На Хенджине лица нет — естественно смуглая кожа сереет, вместо рта, носа, скул, бровей — огромные, испуганные глазища. — Это не то, что ты… — Я думал, искусство — это не по-мужски. Раньше Хенджин думал, что познал все грани стыда за время знакомства — если это так можно назвать, конечно, — с Феликсом, но оказался не прав. Быть пойманным с поличным, да еще и высмеянным — жар заливает глаза, внутри будто надуваются шарики, давят на органы. Мужчина стоит ни жив, ни мертв; просто пялится на Феликса, как загнанный в угол крольчонок. — Хен, хочешь вместе в музей сходим?

***

Как Хенджин оказывается в Национальном музее с Феликсом, совершенно не понимает. Тот вышагивает рядом донельзя довольный — в обычных джинсах, толстовке, с распущенными волосами и каким-то дурацким вязаным цветочком-брелоком. Они берут аудиогида, но впервые Хенджин не может сосредоточиться: взгляд, точно человек, поскользнувшийся на льду, каждый раз косит в ту сторону, где находится обесцвеченная макушка коллеги. От этого становится еще более неловко — мужчина привыкает ходить один по музеям, но рядом с Феликсом вновь чувствует себя голым. — Не хочешь перекусить? — бормочет коллега и широко ухмыляется, видя смущенного и судорожно отводящего взгляд Хенджина. — М? — Да, давай. Они выбирают еду, а затем мужчина молча, схватив Феликса за запястье, оплачивает. Хенджин сам до конца не понимает, почему сделал это, но чистый взгляд больших, красивых глаз почему-то кажется оправданием любой трате. Когда они садятся за стол, Феликс выглядит задумчивым и озадаченным. — Хен, ты когда-нибудь ходил в художественную школу? — Да, было дело. — Значит, ты любишь рисовать? Что любишь больше всего? — Цветы, наверное… — жмет плечами Хенджин, варварски втыкая ложку в мороженое. — Да, думаю, что мне больше всего нравились цветы. — Нравились? Сейчас нет? — Сейчас я почти не рисую. — От чего же? Хенджин Феликсу на этот вопрос ответ уже давал. Единственный просчет — сам себе мужчина внятного объяснения так предоставить и не может. Вернее может, но…живой страх прошлого становится фотопленкой, старой, смазанной. Отвращение к Феликсу от отождествления его с…ним кажется сейчас чем-то очень сомнительным. Коллега совсем не похож на дядю Хенджина. Феликс вообще ни на кого из знакомых мужчины не похож. — Нарисуешь мне что-нибудь на листах, которые я тебе подарил? — А что ты хочешь? — Хочу лошадь. — вздыхает Феликс. — А так — рисуй, что хочешь. Может, цветок, который похож на людей? — Люди не похожи на людей. — хмыкает Хенджин. — Это еще почему? — Цветы красивые. Смех Феликса оказывается переливчатым и звонким. Посетители буфета даже смотрят на них косо, но коллеге, кажется, плевать — он продолжает заливаться, пока не добивается робкой улыбки Хенджина. Внутри все еще скребется и шипит; где-то сзади, точно несуществующая тень человека, преследующего нас, нервных, по ночам, скрываются холодные, жестокие глаза отца. Но, кажется, уже не так страшно. По-крайней мере, думать об ужасах своей жизни под радостную, немного забавную и манерную болтовню Феликса о грядущей весне — неудобно. — Пойдем в театр через неделю, хен? — Пойдем. — На балет не хочешь? — Я никогда не был на балете. — Ты…что?! — Хенджин клянется — видел, как Феликс закатил глаза. — Чудовищное невежество. Я забронирую нам билеты. — Спасибо. — А твоя девушка не будет против? Хочешь, позови ее тоже. Что-то внутри Хенджина мгновенно отторгает эту идею. Сама мысль присутствия Ханыль в настолько личной части жизни мужчины… — Не думаю, что она захочет. Не думаю, что она будет против. — жмет плечами Хенджин. — Ей все равно. Феликс грустнеет, но ничего не говорит. Продолжает вести Хенджина по закоулкам к каким-то очень вкусным корн-догам и ворчит. — Хен, тебе нужно научиться выражать мысли другим способом. — А что с моим не так? — Ты просто пожимаешь плечами. — А что не так?.. — дергает плечами Хенджин и тут же хихикает — правда много так делает. — Язык тебе за тем, чтобы им говорить, а не мариновать во рту. — Учту на будущее… Феликс. Имя коллеги на вкус, как самое вкусное мороженное из детства, как сладкая конфета или колкая шипучка. Хенджин долго не может подобрать точного сравнения, но зато быстро находит цветок, подходящий Феликсу. От вида измазанной палитры внутри все оживает. Хенджин чувствует, как что-то выпрямляет ему плечи, впрыскивает в вены эликсир жизни. Руки в цветных разводах, ляп желтого на скатерти на столе, темно-зеленая жижа вместо обычной воды — чувство встречи с близким другом спустя года разлуки разъедает душу, как осветлитель — краску, а потом закрашивает яркой, густой гуашью. На маленьком кусочке бумаги распускается подсолнух. Феликс весь из себя эпатажный, яркий, непонятный, но почему-то при мысли о нем в голове нет алых роз, синих орхидей, больших пятнистых лилий. Только громадная тарелка ярко-желтых лепестков. — Хэй, Феликс, привет. — на следующий день поймать коллегу оказывается задачкой не из легких. Полюбившийся всему коллективу, он в перерыве ошивается то тут, то там, разжигая хохот, распространяя веселье, как один вирус целую эпидемию. — Хенджин-хен, привет. — Феликс не пытается скрыть удивление, подтягивает рукава формы и облокачивается на стол в столовой для персонала. — Что-то случилось? — Нет, я просто… — Хенджин совершенно не может смотреть ему в глаза — отвратительно хитрые, цепкие, точно он знает обо всем, что происходит в голове мужчины. — Это тебе. — он протягивает крошечную картинку с цветком и…наблюдает за тем, как впервые на его памяти, краской смущения заливается Феликс. — Я много лет не рисовал акварелью, могло получиться криво, но я старался. — Это очень красиво, хен. — тихо произносит Феликс и подносит рисунок поближе, чтобы рассмотреть. — Ты говорил, ты не рисовал много лет. — Ну, да… — Совсем на то не похоже. Спасибо, для меня это очень ценный подарок. — Феликс искренне улыбается, и Хенджин ощущает, как его сердце замирает. Картинка разбивается осколками, такими красивыми, но такими острыми — припорошенные смущением веснушки, теплые, нежные глаза, в свете которых душа купается, широкая, добрая улыбка. На загривке выступает пот; Хенджин чувствует, что ему пора бежать. — Я-я рад, что тебе понравилось, мне пора… — Пойдем вечером в театр, а, хен? У меня есть бесплатные билеты. Что уж говорить о том, что мужчина мгновенно соглашается, хотя и так на выходных договаривались идти на балет. Он спешно прощается, забегает в туалет и тут же ныряет под прохладную воду. Сердце колотит так, что в пальцах отдается. Ему так стыдно, боже мой, и так хорошо одновременно. Так стыдно, что он, мужик, залип, бессовестно и мерзко, на другого мужика! Стыдно, что он смеет даже допустить мысль о… Мысли голосом отца, но последние несколько недель открывают в Хенджине одну простую истину — следовать голосу родителя больно, гадко, хочется рвать волосы на голове каждый раз, лишь бы не слышать его жестоких, едких слов. Но нарушать его устав, непреложный закон…так приятно. И никто его не осуждает. Может, он и не делает ничего плохого? Хенджин считает до десяти и позволяет оскорблениям отца превратиться в радио шум на фоне. Больше это не проблема мужчины — и никогда ею не станет. В голове остаются только красивые, подсвеченные блестючками какой-то косметики веснушки. Их сияние для Хенджина — точно Полярная Звезда для заплутавшего путника. Вечер в компании Феликса и театра проходит потрясающе, поход на балет — тоже, поэтому еще через три дня они снова выбираются в художественную галерею — Хенджин и не подозревал, что в Сеуле их настолько много. Пока Феликс бродит в соседнем зале, голову мужчины занимает красивое полотно. Он рассматривает его долго, шумная экскурсия успевает настигнуть его с начала выставки. Мелкий экскурсовод со звонким, переливчатым голосом, вещает: — Это картина Грим Пака. В его работах сочеталась традиционная буддийская живопись и мужеложство! Проще говоря, он — один из крупнейших художников, рассказывающих в своих картинах о любви меж мужчинами!.. Сзади кто-то хихикает, кто-то даже аплодирует. Хенджин же не может оторваться от картины, перестать думать о том, что же на ней на самом деле происходит. — Чего застрял? — лицо Феликса оказывается слишком близко, мужчина немного пугается. Ну что за манера подкрадываться! — Пойдем, там очень красивый натюрморт! Два вечера следующей недели они снова проводят вместе — один раз в музее, один раз на выставке ваз. Поначалу мужчине неловко — он ведь такой молчун, Феликсу должно быть некомфортно, но чувство это пропадает соразмерно приходящему пониманию — коллега просто очень любит поболтать сам. После их вылазок Хенджин рисует всего один рисунок, смущенно оставляет его только для себя, но чувствует эти две недели жизни больше, чем десять серых лет существования до. Он давно не был так счастлив. Вместе с тем, возвращаться домой и видеть безразличное лицо Ханыль становится все сложнее. Единственная отрада — смешная такса сосиска, которая, кажется, и сама тухнет от жуткой атмосферы дома. Однажды Хенджин потратил минут десять вглядываясь в лицо девушки, пытаясь догадаться, о чем она думает; ответа не нашел никакого, так и она не заметила. С тех пор мужчина еще больше ощущает свою ненужность — они просто привычный фасад знакомой, но уже давно слишком тесной улицы друг для друга. Лучше приходить в дом, где нет никого, чем тот, от кого ждешь тепла, а получаешь… Хенджин собирается с мыслями три дня — маринуется в своем соку, точно капуста, даже с Минхо толком не разговаривает. Наконец, заставив себя быть громче, чем обычно в их мертвом доме, мужчина подходит к смотрящей на диване телевизор Ханыль и садится напротив. — Нам нужно поговорить. — Мгм. — без интереса отзывается Ханыль, даже не отводя взгляда от телевизора. — Выключи шоу, пожалуйста. Разговор серьезный. Девушка не выказывает раздражения или недовольства. Ей будто бы действительно плевать. Она нажимает на стоп и сверлит Хенджина безучастным взглядом. — Так? — Я хочу расстаться. — Зачем? — мгновенно, будто заготовленный ответ. — Как — зачем? — мужчина моргает, глупо и обескураженно пялится на ровное лицо Ханыль. — Я больше тебя не люблю. — Я тебя тоже. — хмыкает она, будто что-то само собой разумеющееся. Ее лицо не выражает ни злорадства, ни печали, ни сожаления — девушка будто говорит ему о чем-то само собой разумеющемся, это Хенджин, дурачок, почему-то забывает азы этого мира. — Зачем расставаться-то? — Но зачем нам жить вместе и быть рядом, если мы не любим друг друга? Пары должны любить, иначе…зачем это все! — Что за глупость. — невесело усмехается Ханыль. — Мы нормально живем. Если захочешь семью: детей, свадьбу, начинай откладывать. Я не против. — Ханыль, мы не будем этого делать! Нельзя растить детей в семье, где родители друг друга не любят! — срывается Хенджин, подскакивает и, наконец, видит первые проблески эмоций на лице девушки. Она начинает злиться. — Мы не живем нормально! Смысл нашей совместной жизни, если, что есть ты дома, что нет тебя — все одно. Мы не больше, чем мебель друг для друга. Так же нельзя. — Наоборот радуйся. — раздраженно фыркает Ханыль. — Что тебе неймется? Мы притерлись друг к другу, у нас есть жилье. Хочешь перекраивать свою жизнь заново? Искать новую квартиру, нового партнера, снова притираться? Все нормально же, зачем ты усложняешь? — Я не усложняю! Ты…ты так жестока. — пораженно выдыхает Хенджин, утерявший весь запал. — К себе в первую очередь. — он молчит минуту, пытаясь найти последний аргумент, за который можно уцепиться. — Я даже не хочу тебя. Какие дети? — Значит, без детей. Хенджин оказывается настолько обескуражен, что не находит в себе сил продолжить разговор — уходит в кухню и весь вечер рисует грозу. Получается совсем крошечный триптих, складывающийся в настоящий апокалипсис. Поздно ночью он все еще сидит на кухне, не имея ни малейшего желания возвращаться в постель к девушке, которая его не любит, и которую ни капли не любит он. Спустя столько времени Хенджин чувствует четко, незамутненно — будто кто-то снимает с аквариума, в котором он сидит, ситцевую простынь. Мир обретает краски, и мужчина понимает, насколько сер его. Как застрять в снегу и перестать пытаться выбраться. — Че киснешь? — Минхо бесцеремонно врывается в думы Хенджина в столовой. Сам он выглядит так, будто кто-то час назад хорошенько взбил его венчиком, а потом придавил лопаткой. Так себе, в общем. — Я не кисну, просто хочу кое-что важное сделать. — Что? — Расстаться с Ханыль. — Можно я гадость скажу? — Разве тебя остановит, если я скажу нет? — На-ко-нец-то. — по слогам проговаривает Минхо и широко улыбается. — Я уж думал, ты не созреешь. — Внезапно…понял. — жмет плечами Хенджин, но тут же старается облечь чувства в слова. — Мы не жили, как пара, скорее, как соседи в коммуналке. Надоело. А еще я хочу еще одну собаку, а Ханыль и об этой не заботится. Минхо громко хохочет, но взгляд у него совсем не веселый. Хенджин хочет спросить, поддержать, но всегда стесняется — чем он, с трудом разбирающийся в своих чувствах, сможет помочь близкому другу? Тем не менее, вчерашний день учит быть чуточку смелее. — Я…поругался с одним человеком. — нервно выдыхает Минхо, явно жаждущий поделиться этой мыслью с самого начала. — Мне кажется, я излишне груб. Скажи мне, я очень грубый человек? — На работе — немного, но в жизни скорее просто…подколоть любишь. — беззлобно улыбыется Хенджин, откладывая стремительно остывающий обед в сторону. — А так нет, не сказал бы. — Мне кажется я перегнул. — выдыхает Минхо и целует потолком поверхность стола. — Я уже пытался извиниться, но меня…мягко попросили нахер сходить. — Будь настойчивее. Если почувствуешь, что совсем никак сегодня, может, стоить дать человеку время? — Хенджин задумывается и примеряет одежку, что продает Минхо на себя. Возможно, и с Ханыль сработает. — Попробуешь, скажем, через день. Друг кусает внутреннюю сторону щеки и, подумав, улыбается. Он все еще взвинчен, крутится туда-сюда во время обеда, как юла, но Хенджин от всей души надеется, что ему станет лучше. — А тебе идет идея о расставании. Ты прям ожил! — Минхо задорно хлопает его по плечу и подмигивает. — В смысле? — Не знаю. — жмет плечами друг, вставая с насиженного места. — Просто ты…порадостнее в последнее время. А то последние полгода, а то и больше, как в пещеру голову сунул. Ну, не хандри! А если хандришь — обязательно приходи, я помогу. — Я думаю, мне нужна твоя помощь! — чуть громче, чем до этого говорит Хенджин — боится, что уходящий друг не услышит, а мужчине дальше не хватит смелости. — У тебя случаем нет знакомых, сдающих квартиру? Или комнату — не знаю, как там с деньгами будет… Ханыль не хочет расставаться, но я постараюсь убедить ее. Если не выйдет, будет ли нормально съехать? Или это как-то некрасиво? — Как-то некрасиво держать человека в отношениях, в которых он не хочет быть. — фыркает Минхо. — Так что все окей. Я поспрашиваю у друзей, но, думаю, что ты можешь жить в моей старой однушке. Конечно, не лучший вариант, но на первое время сойдет. За коммуналку плати, стриптизеров не води, тараканов не плоди, вторую собаку, если хочешь, заводи, но если погрызет диван — будешь новый покупать. — Минхо оглядывается и, заметив выходящего из столовой Джисона, подпрыгивает, точно теннисный мячик. — Я побежал! Напиши завтра или послезавтра, что решишь! Хенджин и пискнуть не успевает — лучший друг исчезает в дверях столовой, едва не снося с ног опешившего Феликса. Он цокает и что-то ворчит Минхо вслед. Затем поворачивается и в упор смотрит на Хенджина. Мужчина сегодня прямо нарасхват. Меньше, чем через пять секунд немного усталое, но хитрое лицо Феликса оказывается на расстоянии меньше метра. — Ты занят сегодня? Сестра подкинула билетов на оперу. — Не занят. — лепечет Хенджин, заправляя прядь за ухо. Движение — глупое, но мужчина запрещает себе самокритику до окончания разговора. — Я никогда не был на опере. — Серьезно? — лицо Феликса забавно вытягивается. Он щурится и приближается так, что становится неловко. — Не могу гарантировать, что тебе понравится, но это опыт, который однозначно стоит пережить! Что ж, Феликс не врет. Опера — удовольствие явно не для всех, но Хенджину, несмотря на то, что само выступление мало импонирует, очень нравится рассматривать разномастные, пышные костюмы и парики актеров. Декорации, передающие быт и облик Кореи много веков назад, завораживают не меньше. Традиционная живопись в какой-то момент захватывает все внимание Хенджина, да так, что даже Феликс подмечает. — Тебе так понравилось? — Никогда раньше не обращал внимания, а тут… — Хенджин жмет плечами и ждет, пока Феликс докурит. — Очень красиво, я бы хотел попробовать. — У нас рядом с рестораном часто мастер-классы проводят. — коллега отрешенно выпускает дым и выглядит более задумчивым, чем обычно. — Загляни к ним завтра, узнай расписание. — А ты не хочешь со мной? Какое-то время Феликс не отвечает — его эмоциональное, подкрашенное сегодня яркими, зелеными тенями лицо, становится непроницаемым. Он выкидывает окурок и, поплотнее закутавшись в модную кожанку с мехом по вороту, поворачивается лицом к лицу к Хенджину, делает шаг ближе. — А твоя девушка не против, что ты проводишь так много времени не с ней? — возможно, Хенджину чудится, но в голосе Феликса слышится обида. — Ей все равно. — поджимает губы Хван. — Да и я же ничего такого не делаю. — Это правда, но у меня бы хотя бы возникли вопросы, где и с кем мой партнер шатается вечерами. — хмыкает Феликс. — А она тебе даже не пишет. Или ты не отвечаешь. Хенджин жует губу, размышляя, стоит сказать или нет. Он ничего не теряет, но как будто и так ноет слишком много в последнее время. Мужчина хмурится и сильно дергает головой — долой голос человека, причинившего столько зла. Он ведь…он ведь все врал. Хенджин не такой, как его дядя. И Феликс тоже не такой. Хенджин, наверное, слишком торопится в выводах, окреащая коллегу едва ли не святым, но представить Феликса в гетеросексуальных отношениях проще, чем в этой…грязи. «Он все лгал. Все лгал!» — Я пытался с ней расстаться, но она не хочет. Говорит — мы нормально живем, зачем расходиться. Я вот недавно понял, что совсем ее не люблю, а Ханыль, оказывается, давно так живет. И ее это не смущает! — Хенджин выдыхает и невесело усмехается. — Я так не могу…хочу любить и чтобы меня тоже любили. Сильно любили. — тихо бубнит последнее, осознавая это скорее внутри себя, чем проговаривая для Феликса. Да, Хенджин хочет, чтобы череда безразличия и ненависти закончилась. Пусть он уродливый, ужасный, слюнтяй и тряпка внутри — пусть его и так полюбят! Хотя бы раз в жизни, раз уж родители не справились. — Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. — тихо отвечает Феликс — один из тех редких моментов, когда он не улыбается и не хитрит; не оборачивает слова-конфетки в веселую обертку. — Имеешь полное право уйти. — Я знаю. Просто нужно собраться с духом — тяжело разворачивать жизнь на сто восемьдесят градусов. Феликс ничего не отвечает — лишь осторожно приобнимает Хенджина за плечи. Последний замирает, точно дичь на мушке охотника, боится пошевелиться, но…так искренне радуется. Кроме Минхо, давно никто не трогал его просто с хорошими, благими намерениями. Мужчина старается расслабиться, растягивает момент так долго, как только может, а потом, по дороге домой, прислушивается к ощущениям и старается в памяти воскресить касание маленькой, но теплой ладони. — Ханыль, я бы хотел закончить наш разговор. Девушка раздраженно фыркает — материя разговора известна и неприятна, — и ставит шоу на паузу. — Я ведь все уже сказала, почему… — Я не все сказал. — твердо произносит Хенджин. Он тянет слова и себя, точно сорняк из земли — с корнем. — Мне некомфортно с тобой жить. Я хочу, чтобы меня любили, и чтобы любил я. Не хочу продолжать топтаться на одном месте — у наших отношений не то, что будущего нет — даже настоящего. Я понимаю, ты привыкла, но нужно двигаться дальше. До конца месяца аренда оплачена, я съеду в течении недели. Если тебе понадобятся деньги, то могу помочь и… — Я поняла. — жестко чеканит Ханыль. — Иди. Хенджин понимал, что полюбовно они вряд ли закончат долгие отношения, на рутине которых они бесконечное время паразитировали, но все равно расстроился. Мужчина не злится на Ханыль — она никогда не была жестока, не была зла, не обижала Хенджина. Он думает, что даже если бы узнала про пристрастие к искусству, про более личные и тяжелые моменты — не осудила бы. Но Ханыль тоже застряла. Ей тоже нужно выбираться, спасать себя; иначе их серый кошмар станет бесконечным. — Хен, я точно буду переезжать. — даже слишком радостно объявляет Хенджин на следующий день. Минхо заинтересованно поднимает голову, Феликс за его спиной оборачивается. Хорошо, что других рядом нет — мужчина бы задохнулся от неловкости, если бы Чанбин или Джисон начали расспрашивать его наперебой. — Ты не знаешь, что насчет… — Да, заезжай, я сегодня вечером остаток вещей оттуда заберу и хоть завтра заселяйся. Расстались таки? — Ага. — Ну и правильно. — выдыхает довольный, непривычно разморенный Минхо. — У меня послезавтра выходной, тебе помочь с переездом? — Честно? Было бы прекрасно. — И присмотри себе собаку. Я, если что, могу посоветовать хорошие приюты. — он подмигивает и, хлопнув по плечу Хенджина, удаляется в кабинет. Наверное, вновь потратит остатки перерыва на судоку. В столовой шумно, много работников — кондитеры, уборщики, менеджер, — но мужчина ощущает все так, будто они с Феликсом совсем одни. Тот смотрит внимательно, пристально. Хенджин с каким-то странным энтузиазмом понимает: смешинки из взгляда коллеги пропадают, он меньше язвит, больше просто…говорит. Наверное, это прогресс? — Вы справитесь вдвоем? — наконец разрывает тишину Феликс. Шоколадные тени ему идут. Хенджин свободно вдыхает — глухое раздражение загнано в угол, больше не травит завистью разум. Мужчина чувствует его дух, но наконец-то он сам в своей же голове громче, чем голос, вживую который он не слышал уже много лет. Да и слава Богу. — А что…ты можешь помочь? — Да, я могу. — Я был бы очень рад. — улыбается Хенджин и просит подождать — энтузиазм ненадолго ослепляет, но чувство голода все равно возвращается. Он вновь подходит к столу с подносом и ставит напротив Феликса желе. — Ты ешь? Я не очень люблю. Мужчина тут же дает себе по лбу. Во-первых, чем он занимается? Во-вторых — это наглая ложь, Хенджин обожает желе. В-третьих, мужчина также знает, что Феликс любит эту сладость — три из десятка рассмотренных вплотную поста в инстаграме подтвердят. — Спасибо. — щурит хитрый взгляд Феликс — куда более добрый, чем раньше. — Так ты расстался с девушкой? — Да. — Как себя чувствуешь? — Отлично. Странно такое говорить после расставания, да? — задумчиво усмехается Хенджин. — Если расстался с мудаком — самое то. Хенджина на секундочку коротит от мужского рода в таком контексте, но он насильно затыкает ватой чужие слова и говорит то, что хочет сам. Все еще боязно, но тут, напротив Феликса, так приятно. — Ханыль не плохая. — Она не хотела с тобой расставаться, хотя ты прямо заявил о своих желаниях. Разве это хорошо? Мужчина хихикает и смущенно заправляет пряди за уши — практически каре отросло, — разница между ним и Феликсом так очевидна. Последний, видно, всегда честен с собой, раз не знает как трудно иногда бывает признать, что ты живешь не так, как хочешь, живешь поперек своему «я». — Она, как и я, имела причины долго сохранять отношения, хотя мы давно друг друга не любили. — жмет плечами Хенджин. — Я бы не стал ничего менять, если бы… «Если бы не ты». Мужчина пугается произносить такое вслух — громко, претенциозно, с намеком на что-то в будущем. Хенджин не знает, может ли он что-то обещать — нестабильность внутреннего каркаса ощущается так явно. Как он мог столько лет жить на гнилых подпорках и не замечать этого? — Если бы не некоторые обстоятельства. — уклончиво тянет мужчина. — У нее такой форы не было. Феликс ничего не отвечает, но фыркает. Наверное, согласен, но все равно осуждает подобное поведение. Вечером сбор вещей проходит в тишине, толкьо Онче в ногах радостно тявкает - ее мужчина забирает с собой. Ханыль ничего не говорит, даже не смотрит на Хенджина и таксу — мужчина с горечью понимает, она не зла и обижена, а растеряна. В лихорадочном дыхании и пустом взгляде видится он сам некоторое время назад. — Я не знаю, что мне делать. — тихо произносит она под конец вечера, когда Хенджин собирается идти в душ. — А что ты хочешь делать? — так же негромко, будто боится спугнуть бабочку. — Я не знаю. — надломленным голосом. Хенджину грудь сводит чувством сострадания. — Я хочу…ничего я не хочу. — Тебе есть где и на что жить? — Да. — Надолго? — Да. — Тогда попробуй сходить…на терапию. Может, ты себя так чувствуешь, не потому, что с тобой, как с человеком — покончено, а потому что ты болеешь. Лицо Ханыль будто сереет, но она не кричит, не протестует. Смотрит мимо лица Хенджина, а затем отворачивается, будто потеряла всяческий интерес к происходящему. Мужчина вздыхает и продолжает сбор вещей. Таким странным ощущается то, как он с легкой руки заговорил о психотерапии всего минуту назад. Раньше эта тема — и в семье, и для него лично, — была табу, а сейчас, когда в голове тишина и только собственные мысли бьют набатом, становится гораздо легче. Все еще странно, немного неприятно, но попробовав то, что Хенджин запрещал себе много лет, усталость от «нельзя» и «это не по-мужски» выигрывает. «Похуй» — и щелчок чемодана. На следующий вечер Минхо и Феликс приезжают на большом внедорожнике. Хенджин пялится удивленно и выпаливает, как на духу: — Хен, не знал, что у тебя такая большая тачка. — Это моя. — цокает Феликс и недобро косится в сторону ухахатывающегося Минхо. — Не смей. — Я говорил тебе, что Хенджин так же подумает! — обороняется лучший друг, переводя веселый взгляд на мужчину. — У кого-то явно комплексы. — Не переноси свои проблемы на окружающих. — Ой-ой, на кого замахнулся! — щурится Минхо. — Совсем я вас разбаловал, молокососы. — Я не хочу прерывать обмен цитатками восьмилетней давности, но я бы очень хотел забрать вещи и уехать поскорее. — это должно звучать грозно, но пока выходит обычный, повседневный тон. «Все лучше, чем затравленно пищать в себя». — Показывай квартиру. С удивлением Хенджин понимает, что никогда не приглашал Минхо к себе. С другой стороны, оно и к лучшему. Смотреть в этой дыре можно разве что на уже увядшие цветы. А так…выглядит, как очень ухоженная, красивая, но ночлежка. Не место, которое можно назвать домом. Все немногочисленные шмотки Хенджина они затаскивают в машину за рекордные полчаса. Мужчина, не скрывая удивления, пялится на сухие мышцы Феликса. Тот в одежде выглядит откровенно щуплым, а оказывается очень даже сильным. Уши краснеют. И что делать? Нет, Хенджин уже давно все понял, но даже в мыслях называть это тем, что есть — страшно. И голос отца становится громче — это была самая частая тема обсуждения между ними. Перед уходом Хенджин хочет попрощаться с Ханыль, но дверь в спальню оказывается заперта изнутри. Он зовет девушку, но та не откликается. Постояв, как дурак, под дверью еще пару минут, мужчина, пожелав всего хорошего, берет поводок с ужасно радостной Онче и спускается к машине. — Я хочу в мак. — стоит им тронуться, объявляет Минхо. — Заедем? Можем с собой взять, у тебя дома уже поедим. — Там кроме мебели ничего нет… — Да я хоть на полу сожру. Я такой голодный, как будто три дня не ел. — Ну…тогда поехали. Феликс никак не комментирует их диалог, но в нужный момент поворачивает к МакАвто. В машине тепло и пахнет чистотой, кресла — мягкие-мягкие. А еще Хенджин находит очень забавным то, как близко придвинуто огромное водительское сиденье к рулю. Тем не менее, он ничего не говорит — когда только садились, имел неосторожность хихикнуть, Феликс посмотрел так, будто еще один звук — и Хенджин поедет на картонке, привязанной к выхлопной трубе. Устрашающе. Когда они, наконец, добираются до новой квартиры мужчины и затаскивают все коробки, массово игнорируют диван, стулья, одно очень мягкого вида кресло — уваливаются на ковер и вгрызаются в бургеры, будто это их первая еда за неделю. Хенджин чувствует себя ужасно счастливым и довольным. — Неплохая квартирка. — кивает Феликс. — Но район дорогой. За сколько снял? — Это моя. Пусть живет тут, пока я добрый. — У тебя две своих квартиры и нет машины? — И че? Ноги мне на что? — Чтобы бегать три километра каждое утро. Хен, ты же всегда такси заказываешь. — Хенджин улыбается и привстает на локтях, чтобы лучше видеть лицо Минхо — весьма недоброжелательное к слову. — Ты слишком много болтаешь. — щурится Минхо и тянется рукой к картошке фри. — А ну-ка иди сюда, ты, мелкий… — Хен, прекрати! — крепкие пальцы друга хватают его за щеки, тянут ближе и запихивают картошку. Хенджин брыкается, но понарошку — его-то картошка закончилась, а он еще хочет. — И после этого ты нас молокососами называешь… — Тоже картошки хочешь? — Не, у меня своя есть. Этот-то смотри какой довольный, — кивает он на жующего с довольным лицом Хенджина. — У него картошка закончилась, а ты сам целый рот запихал. Мужчина хохочет — что очень трудно с набитым ртом, между прочим! — и пытается ускользнуть от загребущих рук Минхо. Давно Хенджин не хохотал так, чтобы собственный нестройный и визгливый смех отлетал от стен мячиком. Лицо болит, пресс — тоже. — Ну мы конечно долбоебы… — через некоторое время выдает Минхо и оглядывается. — Почему? — Шмотье твое натаскали потому что! Мыть-то мы как все это будем? В общем-то, пришлось перетаскивать все в ванну, драить пол в квартире, потом перетаскивать коробки из ванной обратно, мыть кухню, небольшую комнату — уборка и погрузка заканчиваются только к одиннадцати. Хенджин, испытывающий невероятные приливы энергии и счастья, совсем не устает, но когда отрывается от блестящего пола, видит — Минхо и Феликс ужасно вымотаны. Еще бы — они все тут после рабочего дня. — Езжайте домой. — Даже отпираться не буду. — машет рукой Минхо. — Для ночных тусовок я староват. — Если хочешь, я останусь. — жмет плечами Феликс. — Еще помогу. — Не надо, правда. — Завтра все равно выходной. — У вас двоих только. — фыркает Минхо. — Хенджин, не кобенься, ты даже на своей счастливой тяге все за один выходной не разгребешь. Только поешьте, а то мы пять часов без перерыва гребли тут все. — Спасибо вам, правда. — Хенджин глубоко кланяется и неловко закусывает губу. — Буду вам должен. — Конечно будешь! — увещевает Минхо, подхватывая рюкзак и уходя вглубь квартиры. — Бля…такси не вызвал. — Я тебя подброшу. — подрывается Феликс. — Пока будете ехать, сделаю поесть. — сдается Хенджин, не без смущения принимая помощь коллеги. — Что хочешь? — Учитывая пустоту квартиры, надо исходить из того, что есть. — хмыкает Феликс, обуваясь. — Тут мясо в морозилке… — рассуждает мужчина. — Будешь стейк? — Разумеется. — Давно ты мясо научился готовить? — кряхтит Минхо, запихивая ногу в кроссовок. — Не очень. — легко улыбается Хенджин и смотрит на Феликса. У того взгляд нечитаемый, но нежный и невесомый, как перо. — Кстати. — друг сдувает с лица прилипшую прядь. — Мне нам тоже за мясом надо. — Нам? Ты же один живешь. — Нет, с чего ты…а. — Минхо хлопает себя ладонью по лбу и смущенно улыбается. — Я так замотался, забыл тебе сказать… Мы с Джисоном съехались. Ну, вернее он ко мне. — А вы…в-встречались? — голос дергается против воли; Хенджин прикусывает щеку так сильно, как только может, чтобы сдержать все чужие злые чувства и оставить только свои настоящие. Искреннюю радость за друга, например. — Ну…долгая история. Я никому не говорил, там одно хуже второго. — неловко ведет плечами Минхо. — Но сейчас все хорошо! Приходи к нам на следующей неделе. — Приду… Дверь захлопывается от сквозняка, грохот разносится по стенам, дребезжит у входа. Хенджину бы напугаться, но он обескуражен настолько, что едва может оторвать стопы от пола — а ведь готовить нужно! Все это время рядом с ним был…тот, кем отец пугал всю жизнь? Но Минхо не был плохим человеком, может, немного грубым, прямолинейным, но самым добрым и честным другом, опорой для окружающих. Он полюбил человека чуть младше себя и…наверное Хенджин соврет, если скажет, что Джисон — неподходящий. Мужчина может и сразу заметил, просто сквозь жалюзи, навешанные отцом, не смог рассмотреть и признать. Значит, Минхо такой же, как и Хеднжин, да? Но если лучший друг не плохой человек, то… Хенджин трясет головой и с силой проводит руками по лицу. Как же надоедает постоянно думать об этом, будто весь его мир крутится вокруг одной лишь ориентации! Почему он не может чувствовать себя свободно в любви — единственном светлом и незапятнанном, что на этой чертовой планете осталось! Плевать, мужчина больше не хочет думать об этом. Его ведь так сильно тянет, порою тяжело удержать ноги на месте. Хочется…хочется быть рядом с Феликсом, потому что он — тот, кем Хенджин в глубине души мечтал быть. Свободным хотя бы в черепной коробке. Лояльным. Незлым, независтливым. Феликс возвращается чуть дольше, чем Хенджин ожидает — почему-то в его пакетах звенят бутылки соджу. — Подумал, так будет веселее. — пожимает плечами Феликс и уходит в ванну мыть руки. Шлагбаум открывается и выпускает энергии, как открытый шлюз дампы воды. Сдернутые наклейки запрета позволяют не отводить взгляда, делать шаг ближе и не скрывать любования. Самое приятное — Феликс замечает, рдеет. Что ж, веселее действительно становится. — И вот что ты ржешь? — Феликс, не лезь в коробку с трусами! — Ты можешь не выливать на меня половину своей стопки? — Феликс! В общем-то, трезвый коллега, оказывается — подарок судьбы. Когда он пьян — может стать тринадцатой причиной, без шуток. Неконтролируемый, выплевывающий по тысяче фраз за три секунды, тем не менее, умудряющийся действительно помогать, а не делать вид. Из минусов — на то, чтобы успокоить резкие всплески активности Феликса приходится тратить немало сил. Еще одним довольно глобальным нюансом становится то, что Хенджин — тоже пьян. Он не может противостоять шалостям Феликса, краснеет, когда тот подшучивает над ним, тянется ближе, лишь бы ощутить прикосновение. И так хочется целоваться! Удивительно ясным становится то, что подобного желания Хенджин не испытывал очень давно. Так хочется сделать комплимент! Или, скажем, нарисовать? Найти бы все принадлежности… — Ты на меня пялишься. — икает Феликс, все равно умудряясь выглядеть при этом ужасно хитро. — Да…ты очень красивый. — шепчет Хенджин, твердо и уверенно, глядя коллеге в глаза. Выражение лица последнего смягчается, щеки розовеют. — Спасибо. — Хочу тебя нарисовать. — А я хочу тебя поцеловать. — фыркает Феликс с вызовом — поднимает бровь призывно, мол, ну, я знаю, что ты ничего не сделаешь. А Хенджину ужасно хочется — до зуда, какого-то глухого гнева и горящих ушей, — поцеловать Феликса. Крепко, нежно, но так, чтобы у последнего дух отнялся! Со скудным опытом мужчины это, конечно, вряд ли исполнимо, но так желанно, что тело дрожит. Хенджин перестает с собой бороться и отчаянно бросается корпусом вперед. Неуклюже и криво впечатывается в губы Феликса, каким-то случайным, незнакомым чувством, только появившимся, улавливая его удивление. Которое, тем не менее, через минуту становится крепким и жадным ответом. Получается все ужасно мокро. Хенджин так торопится, хочется вжаться близко, сколь возможно, от чего языком широко лижет Феликса, как собака. Наверное, он так себя и чувствует сейчас — гиперболизированно радостный, дорвавшийся до «хозяина» всех его мыслей. Феликс отрывается первым и берет лицо Хенджина в крепкий хват, так, что щеки смешно сплющиваются, а губы становятся гармошкой. — Ты милый. — произносит он, хотя с его выражением лица просится что-то язвительно-дразнящее. — Не боишься целоваться со мной? — Почему я должен? — собственное вранье ощущается так, будто он с ртом, перемазанным шоколадом, пытается доказать маме, что сладкого еще не ел. — Это же приятно. — Вот и я долго задавался вопросом, почему. — хмыкает Феликс и, сделав быстрый чмок, отпускает Хенджина. Тот остается в той же позиции, точно каменный истукан. — Давай еще выпьем. Через два шота мужчина теряет интерес к алкоголю. Голова идет кругом, но не сильно — ясно мыслить он возможности не теряет. Феликс же пьяным не выглядит совсем — немного грустным и задумчивым. Между ними завязывается разговор — очень искренний, но Хенджин не может избавиться от ощущения хождения по трясине. Шаг влево, шаг вправо, и он провалится в бездну недоговорок между ними. Там, под хлипкой землей, мужчине придется лицом к лицу столкнуться с Феликсом, который все знает, который видит каждую грязную мысль Хенджина о нем, знает о каждом желании коллеги. — Что-то ты загрузился. О чем думаешь? — лениво тянет Феликс, весело щуря глаза. — О жизни. — Переживаешь кризис ориентации? Хенджин давится большой чипсиной. Внезапная прямолинейность вышибает пробки в идеальной механике работы мозга. Ладно, про идеальную это, конечно, очень преувеличенно, но… — С чего ты взял? Я уже давно определился… — тихо, почти немощно — потому что это неправда. Феликс, демонстрируя знание о чужой лжи, громко, надсадно смеется и фыркает. — Я заметил. — он вздыхает, как-то долго, странно смотрит на Хенджина и распускает волосы. — Какой кайф… — мурчит Феликс, массируя голову, а мужчина почти взрывается от стыда. Несколько недель назад у него не встало на красивую, полуголую девушку, а сейчас печет и тянет от одного вида острой челюсти, тонкой шеи и тихого, томного выдоха. Кто ж знал, что пубертат приходит вместе с кризисом ориентации, даже если тебе за двадцать пять. Хенджин краснеет и отворачивается, давит себе на совесть — в конце-концов, он толком ничего с Феликсом не обсуждал, чтобы позволять себе такие мысли, — но позорно проигрывает благодаря фонарям-ушам. Феликс весело хихикает и подмигивает Хенджину, прежде чем встать. — Я поеду домой. — Ты уверен? — тут же вскидывается Хенджин и не с первого раза натыкается взглядом на электронные часы. — Уже половина четвертого. Я тебе постелю, оставайся. Мне и так неловко, что ты… — Тише-тише. — Феликс опускает руки на покатые плечи мужчины и наклоняется ближе. Хенджину кажется, что он никогда в жизни столько не эмоционировал — дыхание спирает, глаза — по пятьсот вон, боже мой, главное не пялиться на эту веснушку у губы… Ай-яй, уже пялится. Феликс замечает и будто в насмешку проводит по губе языком. Хенджин сглатывает. Дальше все происходит как-то само собой. Мужчине кажется, что инициатор — он, но вот к стенке прижимают его, а не наоборот. Маленькие, ловкие руки пересчитывают ребра, крепко сжимают мышцы, кое-как сохранившиеся после армии. В голове набатом бьют собственные вдохи-выдохи, шуршание одежды и звуки мокрого поцелуя. И нет голосов. До чего приятно. Когда майка летит через голову, Феликс фыркает, возвращая улетевшего от стремительности жадного поцелуя Хенджина на землю: — Все же останусь на ночь. Хенджин тормозит, а коллега его толкает — такая глупость получается, мужчина солдатиком валится на кровать, пугая бедную таксу. Взгляд Феликса темнеет — даже в слабом освещении видно. — Передумал? — Нет… — тихо шепчет Хенджин, чувствуя себя необычайно голым. Впрочем, наличие майки не изменило бы самоощущения. — Мне… — не подобрать слов. Стыдно. «Я ничего не умею» — Я никогда не спал с мужчинами. — самое безопасное. — Не знаешь, что делать дальше? Хенджин досадливо качает головой и затравленно сипит: — Прости. — Нечего извиняться. — фыркает Феликс, по-хозяйски седлая ширинку мужчины. Тот высоко вскрикивает — вес чужого тела на возбужденном члене ощущается в тысячу раз острее. Хенджин не видит, но готов отдать руку на отсечение — засранец лыбится. — Значит сегодня, так и быть, побудешь сверху. Но предупреждаю — эта позиция мне тоже по душе. — мурлычет куда-то в ключицу, кусается. Хенджин натурально чувствует, как все в голове кипит. Наверное, зря он в постель сразу, без разговора — с самим собой в том числе, — но сейчас его и тысяча людей не оторвут. До зуда на коже хочется продолжить, прижаться теснее, что он, собственно, и делает. — Сними штаны. — шустро командует Феликс, привстав на колени. — Да не с меня, с себя. — хихикает он, небольно, но хлестко отбивая мгновенно потянувшуюся руку Хенджина. — Чтобы раздевать меня, нужно заслужить. — он нагло ухмыляется и стягивает одежду с себя сам. Красуется, нарочно выставляя сухие мышцы напоказ. Если до этого в голове Хенджина роились старые страхи, сомнения, то в этот момент — отпали разом. Чужая красота, только зарождающиеся, но такие сильные по сравнению с всем тем, что мужчина испытывал последние года, чувства оглушают, ударяют в голову первым крепким алкоголем. — Нравится? — Очень. — не раздумывая отвечает Хенджин. — Можно? — Так и быть. — фыркает Феликс. — Трогай. — томно на ухо, оттянув мочку. Хенджина возбуждением скручивает, как половую тряпку во время отжима — глубокий прогиб в спине, оттопыренная задница в простых черных боксерах, ослепляют. Точно пубертат. Хенджин вздыхает и осторожно касается — сначала точеной талии, ребер. Скользит медленно, жалеет, что не может поцеловать. Прихватывает медовую кожу, обжигается о ее жар, а губами — о россыпь горячих звезд-созвездий на щеке. Феликс тихо стонет на ухо — лишь усилием воли мужчина не запускает себе руку в трусы, чтобы сжать покрепче. Когда ладони касаются ткани боксеров, Хенджин чувствует неизвестную доселе робость. Как будто он может ранить Феликса, лишь потрогав. Последний, точно услышав его мысли, — хотя мужчина не удивится, если коллега читает его, как открытую книгу, — фыркает и слитным, уверенным движением обнимает своими ладони Хенджина и крепко сжимает ягодицы. Перед глазами фейерверки. Мужчина стонет, и почти не стыдится того, как хихикает над ухом Феликс. — Снимай белье. — вновь командует он, и Хенджин, чувствуя как глаза алым от стыда заливает, неловко стягивает белье. Ему даже на пах Феликса неловко посмотреть, и тот, поняв это, вытягивается на его бедрах, чуть привстает. — Посмотри, Хенджин-а. Господи, его даже звучание собственного имени из уст Феликса возбуждает! Что уж говорить про него полностью голого. Безгранично красивого. Все еще ужасно неловко, так, что Хенджин прикрывает лицо ладонями, в мыслях думая о том, что будь у него третья рука, прикрыл бы себе пах. Но Феликс — бесстыдное, но искусство, даже в самой интимной человеческой части. Сухие косые мышцы, как стрелы, ведут к гладко выбритому лобку. …что ж, Хенджин уверен, что его скудный опыт не дает возможности достаточно ярко описать ощущение от феликсова голого тела, но член у него определенно красивый. Если так можно выразиться. Мужчина шумно сглатывает и подхватывает под тазовыми косточками, чуть сдвигает Феликса назад и, приподнявшись рывком, целует. Член у щеки смущает, но хочется попробовать сделать…что-то. — В другой раз. — хрипло произносит Феликс. Коллега валит Хенджина на лопатки и крепко целует. Затем так же резко подскакивает и уходит в коридор, бросив через плечо: — Я быстро. Возвращается со смазкой и презервативами — Хенджин внимательно следит за упаковкой лубриканта, испытывая новый прилив стыда от собственного невежества. Смазкой он никогда не пользовался. — Будь умницей, — щелкает крышка, бутылек фырчит лубрикантом. — черт, ноги затекли… Меняемся положением. — вновь командует, перекатываясь на спину. Хенджин осторожно нависает над Феликсом. — Что ты делаешь? — Грею смазку. — Зачем? — А ты хочешь себе в очко ледяную смазку пихать? — мужчина рдеет, качает головой. — То-то же. Ты что-нибудь знаешь о растяжке в сексе между мужчинами? — Хенджин вновь качает головой. — Сто тысяч вон за услуги коучинга. — фыркает Феликс, закатив глаза. — Это не очень приятно. Отвлеки меня. Мужчина глупо кивает, — ведет себя так, будто все слова из горла выдрали, — и льнет ближе к Феликсу, глубоко целуя. Сплетается с чужим юрким языком, чуть увереннее движется сам. Руками тянется к груди, на пробу касается сосков и почти вслух ликует, когда слышит громкий вскрик Феликса. — Еще! Хенджин с удовольствием дает еще. Тянется губами к одному, пока второй зажимает меж пальцев; давит большими, рассыпая поцелуи-бабочки по шее, с лихорадочно дергающимся кадыком. Мужчина теряет счет времени — он бы Феликса с ног до головы облизал, если бы тот не пихнул его рукой в плечо. — Напяливай презерватив и выдави мне смазки. — Хенджин вновь беспрекословно исполняет приказы коллеги. Терпеливо ждет, пока Феликс снова согреет смазку, но не ожидает, что тот без церемоний коснется члена мужчины, покрывая латекс лубрикантом. Хенджин ужасно громко и высоко стонет, сам стесняется своей несдержанности и поджимает губы. Раскрасневшееся от возбуждения лицо Феликса выглядит очень довольным. — Входи, но медленно. — просит коллега, обвивая руками крепкую шею Хенджина. Тот на секунду тормозит, любуется длинными, разметавшимися по подушке волосами Феликса. Такой живой, возбужденный — он не произведение искусства, он — само искусство. — Согласен, я красавчик, но не тяни! Хенджин кивает и, осторожно пристроившись, входит головкой. То ли он давно не занимался сексом, то ли Феликс ему настолько нравится, а может и все вместе, но от ощущений закладывает уши, жаром будто пышут прямо в мозг. Мужчина вновь стонет, не отдавая себе отчета, но не смеет двинуться, пока Феликс не разрешит. Тот шумно дышит, мнет загривок мужчины, но молчит. — Давай. — наконец сипит он, и Хенджин входит полностью. — Замри. Слушается, хотя хочется лечь на Феликса и за три широких движения кончить. Что ж, он и не надеялся быть соблазнителем в их тандеме. Коллега давит на шею, Хенджин наклоняется ниже и получает ласковый поцелуй в щеку. Нежные ладони Феликса гладят спину, крепко, но небольно прихватывают бицепсы. — Двигайся. В конце-концов, Хенджин может признать, что честен с собой. Склонившись над нежно стонущим Феликсом, мужчина достигает пика за две минуты — а может, и скорее. Жар, теснота, беспорядочные касания коллеги и его красивые, пленительные стоны — кто станет обвинять Хенджина в том, что он сдается быстро? — Что мне сделать, Феликс? Тот ничего не отвечает, лишь берет руку мужчины в захват своей и подносит к члену. Сам задает ритм, сам указывает, насколько сильно сжать. Вновь стонет так, что в ушах кроме голоса Феликса — не звука, и кончает через минуту в кулак Хенджина. — Для первого раза с парнем — неплохо. — выдает коллега через пять минут и вытаскивает из-под себя одеяло, укутываясь с головой. Хенджин ничего не отвечает, но взгляда не отрывает. Феликс поворачивается к нему лицом, ластится к прикосновению ладони мужчины щекой. Засыпает парень быстро, Хенджин и сам не замечает, когда тот начинает сопеть. Хочется много и долго улыбаться. — Какой же ты красивый, Феликс.

***

Просыпается Хенджин рано, хотя позже, чем привык — на часах половина восьмого. Он хочет по привычки вольготно потянуться, — старая кровать была очень просторной, — но замирает, как только боковым зрением замечает незнакомую, слишком тесно лежащую фигуру. Еще и рука через живот мужчины перекинута. Точно. Феликс. Первое, что приходит на ум — «беги». Да, из собственной квартиры, да, как последний гад и трус, но последний островок безопасности — в эскапизме. В голове сиренами воет, осуждение, непринятие, гнев, ужас и отвращение разливаются ядом по венам, точно кто-то злобный капельницу ставит. Хенджин сильно жмурится, до рези в глазах, но не позволяет жестоким чувствам овладеть разумом. Он столько старался, так долго убеждал себя, что можно отпустить, забыть о его словах — нельзя всему этому превратиться в пепел! К тому же, поступив столь подло, он обидит человека, который и позволил лучшим неделям — месяцам! — в жизни Хенджина случиться. Приходится десять минут бесплотно пялиться в потолок и глубоко дышать. Хенджин успокаивается, отгоняет гнилые мысли, точно злых духов и укрепляется в мысли — им сегодня с Феликсом необходимо поговорить. Иначе ни о каком продолжении речи идти и не может. Осталось дождаться, когда он проснется. Первые двадцать минут Хенджин тратит на то, чтобы немного крипово попялиться на Феликса. Обвести взглядом смешно примятую подушкой щеку, губы, аккуратный нос. В груди легко, нежно щемит — так ли цветет любовь? Хенджин не знает, но чувство такое приятное, от лица Феликса отрываться не хочется. Обезболивающие, лекарство от всего злого, что старательно взращивал в мужчине отец. Впрочем, переключить внимание все же приходится. В желудке урчит так громко, что Хенджин боится ненароком разбудить Феликса — это бы точно вошло в пятерку самых неловких моментов его жизни. Мужчина точно знает две вещи — дома нет никакой еды, а у Хенджина терпения с наперсток, если коллега не проснется в течении десяти минут, Хван вцепится ему в руку. Время течет как кисель, и мужчина молит всех богов, в которых не верит, чтобы Феликс, наконец, проснулся. Спустя полчаса стоической терпежки, Хенджин сдается — осторожно приподнимает руку коллеги и выскальзывает из-под одеяла. Он ужасно боится разбудить Феликса — подумает еще, что Хван трусливо сбегает. Чтобы избежать подобных суждений о себе, он ныкает по все квартире обрывки листочков с подписью: «УШЕЛ В МАГАЗИН, ЕДЫ НА ЗАВТРАК НЕТ». Хоть одну парень найдет, верно? Все вышеуказанные ухищрения не спасают Хенджина от тревожного накручивания себя в магазине пока на телефон не приходит сообщение от знакомого аккаунта в инстаграме: ты бы еще на лоб мне бумажку наклеил, ей богу купи рыбки соленой пж и скинь свой номер или айди в какао, в инсте странно клянчить соленую рыбу кстати ты мог вызвать доставку На последнем сообщении улыбка Хенджина меркнет, а ладонь стукает о лоб. Ну как можно было не додуматься! Мужчина, пребывая в невероятно приподнятом настроении после сообщений Феликса, едва не скупает магазин целиком. Это происходит случайно, он правда того не планировал, но выползая из здания с двумя набитыми доверху пакетами, понимает, что влип. По самые уши. Домой заходить как-то неловко. Он переваливается через порог, точно огромный, косолапый мишка и едва не разбивает яйца в пакете. В квартире тихо, будто и нет никого, но Хенджин точно знает — есть. Феликс же не мог уйти, правда? Действительно, не мог — обнаруживается на кухне. Хенджину мгновенно жарко становится — Феликс решил не утруждать себя поиском футболки в шкафу и просто напялил широкие шорты мужчины. — Они у тебя на стуле висели, по шкафам не стал рыться. — будто вновь прочитав мысли Хенджина, произносит коллега. Взгляд у него — спокойный и нежный, но мужчине все еще неловко. За что — не понятно. — Я купил тебе рыбы. — Хенджин протягивает большой пакет и суетится на кухне. Ставит чайник, греет сковороду, достает тарелки. Шум поднимается, но тишина со стороны Феликса пугает. Скажет ли он что-то плохое? Что Хенджин ему не понравился в постели? Что это все было один раз? А что же самому Хенджину сказать? Как же сложно! — Выдохни, Хенджин-а. — тихо произносят на ушко, а затем, делают то, от чего у мужчины лопатка из рук выпадает. Феликс прижимается к спине — осторожно, но крепко, — пыхает носом в загривок и оставляет легкий поцелуй в плечо. Хенджин замирает, точно пораженный молнией. Ему так…приятно. В животе тепло, щеки вообще горят, а сердце предательски громко и часто бухает в груди, словно бы еще секунда — и выскочит из груди прямо к Феликсу в руки. — Ты очень громко думаешь. Доделать завтрак получается кое как — коллега не расцепляет рук, пока они не садятся за стол. — Ты не уйдешь? — выпаливает Хенджин, используя первый — и пока единственный, — порыв смелости. — Пф, нет. — фыркает Феликс, захватывая палочками кусочек омлетного рулета. — У меня к тебе много вопросов. По загривку Хенджина ползут мурашки. Мужчина пытается понять, будет ли разговор хорошим, или Феликс будет корить его за недели косых взглядов и полуагрессивных фраз, костерить на чем свет стоит. В целом, вполне заслуженно. Хенджин от тревожных, закручивающихся в тайфун мыслей, не может усидеть на месте ровно, постоянно ерзает, то закидывает ногу на стул, то опускает ко второй. Феликс игнорирует это первые пару минут, а затем, тяжело вздохнув, отодвигает пустую тарелку и вперяет в мужчину испытующий взгляд глубоких, больших глаз. — Ты прямо как перед казнью, хен. — щурится коллега, не пропуская смешинки дальше морщинок у глаз. — Или есть из-за чего переживать? Предложение не звучит, как угроза, но что-то тревожное в нем есть. Хенджин думает, чем, наверное, еще больше нервирует Феликса, но, наконец, понимает простую истину — что, если сам Феликс боится услышать что-то неприятное, из разряда «это было на один раз» или «я просто хотел попробовать с парнем, а ты так удачно подвернулся». Мысли такие неприятные и грязные, что мужчина спешит сказать стыдную для себя вещь, лишь бы коллега так не думал. — Я думаю, что у тебя много вопросов по поводу того…как я себя вел, когда ты только пришел. И я не знаю, как объяснить причину. — А она есть? — слышимо облегченно хмыкает Феликс. — Я думал, ты просто из тех парней, что ненавидят геев, потому что сами ими являются, но не могут принять в себе это. — Ну, так и есть. — смеется нервно Хенджин. — Но это же не происходит просто так. — Что, папочка в детстве обижал? — насмешливо и неосторожно язвит Феликс. — Это еще мягко сказано. — нервно усмехается, трясет коленом мужчина. Даже не представляет, насколько его согбенная спина и побледневшее лицо выглядят испуганными, маленькими. — Прости. — Ничего, ты и не мог об этом знать. К тому же, я заслуживаю немного гадостей за…начало. Мне просто всегда очень нравилось рисовать, искусство, что-то яркое, блестящее, живое, что ли? У меня этого быть не могло, поэтому я, наверное, позавидовал тебе. Что вот ты не боишься так выглядеть, что не боишься ходить так, как тебе нравится и куда тебе нравится. Что фотку с парнем не трусишь выложить. — Я заметил, что она тебе понравилась. — беззлобно улыбается Феликс. — Это как?.. — Ты на нее лайк поставил. — Да быть не… — Хенджин хмурится, лезет за телефоном в задний карман и в три клика находит нужное фото. Под ним горит ярко-красное сердечко. — Правда лайкнул. — Шарился по моей страничке, значит? — А то не понятно. Разрядить обстановку не очень получается. Хенджин украдкой наблюдает за Феликсом — тот кусает губы и смотрит на мужчину, явно что-то спросить хочет. Хенджин решает его не торопить — и самому будет время собраться с духом, чтобы ответить. — Ты можешь не отвечать, если не хочешь. — твердо и громко произносит Феликс через минуту, щуря вопросительно веки. — Но почему ты раньше не ходил туда, куда хотел? И в чем проблема с одеждой? — Наверное, дело в моем отце. — жмет плечами Хенджин, на секунду улыбаясь — так странно, что он сейчас будет рассказывать Феликсу про детские травмы, сразу после ночи, когда они переспали. — Ему только и нужен был повод, чтобы… Я могу попросить тебя об этом никому не говорить? — серьезно просит Хеднжин. — Даже Минхо хен не все знает, да вообще никто, кроме отца и меня. — раньше мужчина думал, что Минхо его после полной истории не примет. Какой интересной и странной бывает жизнь. — Когда мне было лет шесть-семь наверное, я не помню точно, произошел один…инцидент, наверное, это так можно назвать. Мой дядя всегда очень любил меня и относился ко мне по-особенному. До определенного возраста я — уже после случившегося, — я не совсем понимал, что его отношение уж очень особенное. — Блять. — громко выругивается Феликс, его лицо искажается. — Только не говори, что… — Он ничего не успел сделать. — обрывает мужчина и с силой сжимает пальцы в замок, так, что они хрустят. Вдох-выдох. — Мой отец пришел раньше. В тот вечер он просто меня трогал. — тошнота подкатывает сама собой, но если не рассказать сейчас — позже просто не получится. Что Хенджин никак не может сдержать — так это слезу. Она, точно беглянка, шустро и незаметно скатывается по скуле. Мужчина успевает ее быстро смахнуть, но Феликс наверняка замечает. — Трогал там, где уже было странно. Говорил, какой я красивый. В общем, — Хенджин зарывается руками в волосы и громко вдыхает воздух. — Позже мой отец использовал его как аргумент, если я делал что-то, что ему не нравилось. Так с рисованием было. Много лет капал мне на мозги, что дядя любил рисовать, посмотри, кем стал и как он себя вел. А когда мне лет четырнадцать стукнуло рассказывал, что все дело в том, что дядя — педик. Только педики могут хотеть детей. Я жил с ним до девятнадцати лет, так что пятилетняя промывка мозгов даром не прошла, как видишь. — хмыкает якобы весело Хенджин, но сам отворачивается — снова слезы текут. И как их остановить? Ему же совсем не грустно. — Мне теперь очень стыдно перед тобой, прости меня, хен. — тихо произносит Феликс и переставляет стул ближе — ножки шумно скрипят по деревянной поверхности пола. Хенджин почти оглушен. — За что ты извиняешься? — После таких ужасных и жестоких вещей ты не способен даже на минимальную гадость. — бормочет Феликс и тянет голову мужчины к себе. Хенджин льнет без сопротивления и, устроившись на плече у коллеги, внезапно для самого себя начинает горько плакать. — Ты замечательный человек, Хенджин. Мне так жаль, — руки Феликса высокой, безопасной стеной вырастают вокруг тела мужчины. — что с тобой такое произошло. И твой дядя, и твой отец…подонки. — зло выплевывает, будто надеется достать их словом. — Бедный ребенок. — Прости, что я… — Даже не вздумай извиняться. — Феликс будто прижимает еще ближе, так, что голова неприятно впечатывается в ключицу, но Хенджин всякий дискомфорт игнорирует. Так приятно. — Мне правда очень жаль. Я думал, ты — напыщенный придурок, который смотрел на меня, как на дерьмо, а по вечерам дрочил на фотки, раз лайкал их. — Хенджин сначал фыркает, растирает сопли по голому плечу Феликса, а затем и вовсе хохочет в голос. Забавно слышать о себе такое со стороны. — Пройдет. — хлюпает носом Хенджин и отрывается от мокрого плеча. Все еще икает — давно не плакал, — но вытирает Феликса, который совсем не выглядит отвращенным. — А ты будешь…со мной, ну, встречаться? Коллега разражается смехом. — В такие моменты мне еще точно отношения не предлагали. — подмигивает он. — С удовольствием, но у меня есть одна просьба. — Какая? — Не подумай, что я давлю или навязываю тебе свое мнение, но мне кажется после таких событий стоит сходить к врачу. Для твоего же блага. — Ты про психолога? — Ага. — Я сам давно про это думаю. — хлюпает носом Хенджин и громко высмаркивается. Феликса это почему-то смешит. — Но да, наверное, стоит. — Тогда пойдем сегодня вечером на свидание? Сначала в театр, а потом в ресторан. — Пойдем… Феликс, а на работе?.. — Ты стесняешься рассказывать? — Я…не знаю. Мне как-то вообще тяжело чем-то личным делиться. Но Минхо хену можно. — Минхо хену, так Минхо хену. Мне без разницы. — Феликс широко зевает и оглядывает Хенджина с ног до головы. На лице цветет хитрая улыбка. — Что? — Мне кажется тебе пойдут стрелки, яркие тени, можно еще блесточек, м? — хихикает он, явно намеренно подшучивая, чем действительно предлагая. — И ярко-красную помаду. — Обойдешься. — О-о-о, дерзить уже начал! — вспыхивает Феликс, доводя Хенджина до визгливого хохота. — А недавно так мило краснел, стеснялся, прощения просил. Быстро же ты переобулся. Наверное, встреча с Феликсом — это действительно что-то судьбоносное. Тот мужчину будто из гроба достал, вскрыл крышку и силком заставил вдохнуть свежего воздуха, вбить себе в голову немного здравого смысла. Нет плохих хобби, ориентаций, желаний и прочего прочего только потому, что их делали плохие люди. Нельзя назвать хорошим родителем того, что унижает своего ребенка, давит на самое болезненное, лишь бы принудить делать по-своему. Зато любого пострадавшего можно спасти, если другой добрый, славный человек сможет его хорошенько полюбить.