Призрачная Луна, с любовью.

Его страстью были небо и огонь. Небо... Бескрайнее, высокое, сияющее миллионами звезд и бледным голубым диском Прозрачной Луны. И это ощущение полета, незабываемой свободы! Невидимые крылья доспеха разворачивались за спиной. Ветер в лицо, ласковый и нежный, или, наоборот, хлещущий наотмашь, словно резкая пощечина. Плывущие рядом рваные клочья серебристых облаков. Яркие блики солнечного света, играющие на стальных наплечниках Алсейдоса, или мягкие мазки серебристо-лазурного лунного сияния, разлитые по алой броне его мельфа... И всегда рядом его верные люди, которые, в случае стычки, помогут, встанут стеной, закроют своей грудью, как и положено хорошим солдатам. Возможно, сам он и очень плохой командир, но они любят его таким, какой он есть: резким, острым на язык, скорым на расправу, с тяжелой рукой и тягой к насилию и физическим наказаниям, злым и невероятно, ангельски прекрасным при этом. Его рубиновые глаза и серебряные локоны заставляли их замирать в немом восхищении. Подобострастно преклоненные головы, восторженный свет в глазах, - да, ему льстила их собачья больная преданность, с которой они бросались за ним в самую гущу битвы, забывая об инстинкте самосохранения и желая лишь заслужить его одобрение. И испытывать эту преданность раз за разом тоже было его маленькой страстью. Посылать их в бой с заведомо более сильным противником, и затем с тайным наслаждением наблюдать, как ради его прекрасных рубиновых глаз и скупых колких слов одобрения они из кожи лезут вон, буквально выгрызая зубами щедро политую кровью врага победу. Война - вот еще одна его страсть, главный смысл всей его короткой и странной жизни. Он не помнил ни своего рождения, ни своих близких, ни родных.Только молчаливые высокие силуэты в длинных темных робах - "колдуны", сумасшедшие ученые императора Дорнкирка. А потом одиночество и пустота, боль и кровь на тонких заломанных в мучительном спазме пальцах. И страх, странный, иррациональный, непонятный. И тихие шепотки за его спиной. Кто он, и что он такое, он не знал и не хотел знать. Жизнью это никогда не было, равно, как и страстью. Только на поле боя он чувствовал себя чертовски живым и счастливым. Тут исчезали эти вечные черные тени, терзающие его во снах, уходило болезненное одиночество и забывалась извечная почти невыносимая физическая боль, часто ломающая его прекрасное юное тело. Он пьянел от этой прекрасной, невыносимо яркой жизни, и для этого опьянения ему не нужно было дорогое астурийское вино, такое же рубиново-алое, как и его огромные глаза в густых пушистых ресницах. Вонзая меч в тело противника и ощущая горячие брызги вражеской крови, незаметные на его черно-алых доспехах, он, ликуя, громко смеялся от такой всепоглощающей радости. И пусть в шепоте за его спиной все чаще слышалось одно и то же слово: "Чудовище! " Это было уже совсем не важно. Еще одна его маленькая слабость... Огонь. Он так же дарил ему массу самых разных эмоций: от восторженного наблюдения за изящный танцем сияющих всполохов на улицах вражеского города до почти сладострастного эротического экстаза при виде отчаяния, охватывающего мечущихся по пепелищу противников. В пламени сгорали не только руины вражеской столицы. В ярких языках кострища плавилась его боль, его сумасшедшствие сливалось с его нестерпимым светом и жаром, рождая чистый, незамутненный восторг. Огонь был его карающей десницей, наравне с верным мечом, беспощадно и безжалостно сметающей все на своем пути. И он не мог отказать себе в этом диком первобытном восторге, в этой чистой радости, оглашая анализе громким победный воплем: - Сгорите все! Моэро!!!! Но однажды дерзкие черные глаза уставились на него с такой яростной ненавистью, что он буквально задохнулся от доселе незнакомого, чистого восторга. Да, так может смотреть только самый настоящий непримиримый личный враг, равный ему по силе и умениям. Только такой дикий взгляд, полный боли и злобы, ласкал его больную душу, словно нежнейший шелк. И почти интимное, физическое удовольствие растекалось по венам горячей волной, когда его катана вновь и вновь скрещивалась с его мечом. И пусть эти черные глаза, сверкающие злыми огоньками из под лохматой черной челки, принадлежали треклятому потомку сгинувшей расы Атлантов-Драконидов. Юный король не мог простить ему сожженого родного дома, больше похожего не на столицу могучего государства, а на маленькое нищие поселение. Да, этот оборванный нищий мальчишка-король был к тому же ничем не старше и сильнее его, и, возможно, все его умения в бою питали лишь ярость и ненависть, но как же приятно было вновь при виде этих горящих дикими огоньками глаз выплюнуть в его лицо презрительное: - Деревенщина! Сдохни! А когда однажды этот щенок посмел обезобразить уродливым шрамом его прекрасное, ангельское лицо, к внезапной странной страсти помешалась и не менее яростная ненависть, гремучей смесью разливаясь по его жилам. Эти ощущения были мощнее любого оргазма, выгибая все его тело, почти ломая кости и натягивая вены в немыслимом напряжении. Эта дикая смесь ненависти и желания убить, но при этом тайного восхищения силой проклятого Драконида, отравила его больную душу, разъедая ее намного сильнее, чем кислота разъедает доспехи и плоть. Более ничто не грело и не радовало его сердце: ни небо, ни война, ни огонь. И эту пустоту в груди без яростных черных глаз не могло заглушить даже самое изысканное и дорогое иноземное вино. Теперь у него во всем мире осталась лишь одна единственная страсть - его извечный смертельный враг, и имя ей было Ван Фанел...