Ангел

Выйдя из такси, я поспешил в дом, стараясь как можно меньше находиться на морозе. Хоть я и был устойчив к холоду и даже зимой носил осенний чёрный плащ под стать Гедеону , сегодня был по-настоящему ледяной день. Невольно я задумался, как там, в Запретных землях… и быстро одёрнул себя. Всех не спасти. Нужно думать в первую очередь о своей семье: отце, Габи, Гедеону и, конечно же, Готье. Всё же он каким-то образом стал для меня важен. Я искренне надеялся, что он не станет одной из пешек в надвигающейся революции. В том, что она будет, я не сомневался. Ну или бунт — неважно. Потом нужно будет быстро скоординироваться и посадить на трон нужного человека. Эх… жаль, что всех Берко перебили шестнадцать лет назад. Можно было бы возродить империю — конечно, на своих условиях. Самому быть революционером или, упаси боже, императором я не желал. Моя жизнь была мне дорога. Как и жизнь моей семьи. С этими мыслями я зашёл в комнату и чуть от испуга не воспользовался чёрной материей. Окно моей комнаты было настежь открыто, и с улицы выглядывало улыбающееся лицо Готье. Я поспешил прикрыть дверь, не дай бог Гедеон. — Впустишь? — виновато улыбнулся парень, а я подошёл к нему, помогая забраться. Несмотря на то что он бывал у меня довольно часто, у него так и не выходило полностью забраться ко мне в комнату. Я много раз показывал ему, за что нужно зацепляться, чтобы до конца залезть, но у Готье, судя по всему, не хватало на это сил. Одет он был, несмотря на морозную погоду, в лёгкую ветровку и кофту с капюшоном. Оба элемента одежды выглядели изношенными, это было видно по растянутым рукавам. О шапке и уж тем более перчатках и речи не шло. Я много раз порывался купить Готье хотя бы нормальную куртку, но тот вечно отказывался и даже обижался на это. — Зачем спрашиваешь, если уже залез? — притворно улыбнулся я, внимательно рассматривая лицо друга. Выглядел он, мягко говоря, дерьмово. Тёмные круги под глазами, синие губы и впалые щёки. А если учесть, что он был меньше меня, сейчас он походил на жертву концлагеря. Хоть он и до этого приходил ко мне в таком состоянии, но каждый раз моё сердце разрывалось. — Ну мало ли, — виновато улыбнулся тот и, закрыв окно, обнял себя руками. — Ну и мороз. — Давай снимай куртку, будем тебя отогревать. Я, забрав у него элемент одежды, скинул его на рабочий стол, на котором уже лежала горка одежды. Моя комната была подобием хаоса и ужаса для той же Сильвии, но, несмотря на её недовольство, я не позволял прислуге даже пытаться здесь прибирать, как, впрочем, и входить. Мне нравилось в этом хаосе. Большой шкаф не закрывался из-за лавины книг и вещей, готовых завалить тебя при открывании. Яркие плакаты и постеры были развешаны по всему периметру комнаты, я уже молчу о потрёпанном кресле-мешке, которое я раздобыл на барахолке в Запретных землях. Оно было ярко-зелёного кислотного оттенка и совершенно не вписывалось в обстановку дома. — Как дела, как лицей? — начал спрашивать меня мальчик, пока я деловито укутывал его в одеяло. — Да нормально, — хмыкнул я и отпустил его, чтобы он, закутанный, уселся в то самое кресло. — Вот экзамен сегодня сдал. — Правда? — сразу же оживился парень. — А по какому предмету? Было сложно? А как он проходил? — Эй, спокойно, Готи, — я поднял руки. — Экзамен был по тёмной материи. Нужно было создать из неё лук и попасть в три кольца. — Круто, — протянул тот. — А почему именно лук? — Не знаю, — ласково улыбнулся я ему, в очередной раз очарованный любознательностью друга. Готье был умным парнем. Он был как цветок в пустыне и тянулся к знаниям, как к живительной влаге. Даже как-то интересовался балетом, а потом всё же посмотрел выступление в интернете и со знанием дела сообщил, что он никогда не пойдёт на подобное мероприятие. Я на это лишь усмехнулся, понимая друга. Я сам не был в восторге от этого искусства, но Габи танцевал, да и мама любила балет… Мама. Дальше мы сидели и занимались своими делами. Я делал домашнее задание, а Готье дочитывал томик Рембо. Его искусство мне в последнее время нравилось. И уже когда на улице окончательно стемнело, мы начали готовиться ко сну. Ещё кое-что не давало мне покоя: при всей своей боязни прикосновений Готье не мог спать в одиночестве. Я это понял, когда в первые разы стелил себе на полу, а его, как гостеприимный хозяин, укладывал на свою кровать. Сначала он полночь ворочался, а потом, когда засыпал, просыпался от кошмара, и мне приходилось его утешать поглаживанием головы. Однажды за этим занятием я даже уснул с ним в одной кровати, именно тогда понял, что к чему. Так и повелось. Мне было несложно, хотя, если признаться, мне было даже приятно. Именно через Готье я получал ту нежность, которую потерял, когда умерла мама. Улегшись, как обычно, мы принялись шуточно перепинаться и пытаться сбросить друг друга с кровати. О шуме я не беспокоился: отец был в очередной командировке, Габи на пижамной вечеринке, а прислуга уже спала в отдельном доме. Как выяснилось — зря. Гедеон буквально вышиб дверь чёрной материей. Мы испуганно вскочили. Уж чего-чего, а вот этого я совершенно не ожидал. Он добрую минуту стоял в дверях, а я искренне не понимал причину его гнева. — Ты… — разъярённо прошипел он, смотря на меня. — Какого чёрта приволок его в дом? Он указал на бледнеющего Готье. — Гедеон, — начал было оправдываться я, но он с раздражением поднял руку, намекая, чтобы я заткнулся. — Пока отец сутками работает, чтобы отбелить репутацию нашей семьи, ты, — в очередной раз указательный палец ткнул в меня, — привёл домой чернь. Если кто-нибудь об этом узнает, это будет стоить отцу места в Совете. Ты хоть это понимаешь? Он всё так же разгневанно смотрел на меня, а я не знал, что ему ответить. Да ему и, в принципе, не нужен был ответ. — Раз ты сам этого не понимаешь, я преподам тебе урок, — елейным голосом произнёс брат и с помощью тёмной материи схватил Готье и одним движением кисти выволок в коридор. Я, впервые в жизни так испугавшись, поспешил за ним. Гидеон, не теряя времени, начал душить моего друга, а я, не выдержав, создал из материи лук и стрелу и направил их на него. — Отпусти его, — холодно приказал я. Брат обернулся и даже в какой-то мере опешил, но быстро среагировал, и уже спустя секунду я влетел в закрытую дверь его комнаты, которая практически сразу же выбилась под натиском удара. Я заскулил от боли и попытался встать. Нужно было, несмотря ни на что, спасать Готье. Моего ангела. На секунду отпустив Готье из удушающей хватки тёмной энергии, брат, всё ещё смотря на меня, произнёс: — Урок первый: никогда не смей поднимать руку на семью. И после этих слов он швырнул Готье с лестницы. — Что… — только и смог прошептать я, смотря, как мой друг летит кубарем с лестницы и болезненно останавливается на её повороте, влетев в стену. Видя, как Готи заторможенно моргает, я облегчённо выдохнул. Жив. — Ну и какого чёрта здесь происходит? — послышался мелодичный голос снизу, а затем шаги. Люмьер Уолдин, бывший ученик Пражского корпуса и теперь патриций Академии Святых и Великих, поднялся к нам на второй этаж и по-хозяйски положил руку на плечо Гедеона. — Ну и что ты здесь устроил? — спокойно спросил он. Гедеон в раздражении закатил глаза, но руку не убрал. — Подумаешь, парни просто дурачились, — продолжал, судя по всему, рыть себе могилу Люмьер. Знал я его недостаточно долго. Он только в этом году присоединился к Академии и бывал у нас от силы пару раз. Но даже так я понимал, что с ним нужно держать ухо востро. В отличие от Гедеона, Люмьер был любителем постоянно что-то вынюхивать. — Не твоё дело, — с раздражением прошипел Гедеон и всё же скинул руку. — Давай отпустим парня, — проигнорировал слова брата Уолдин. — Пусть идёт своей дорогой, а мы продолжим заниматься переводом. — Да ты не понимаешь… — опять взревел брат, но был перебит. — Не здесь, — Люмьер прижал палец к губам, эффектно заставив брата замолчать, а потом обернулся к Готье. — Советую тебе бежать отсюда, пока Гедеон не решил тебя добить. Готье, еле встав, с трудом доковылял до входной двери и поспешил выбежать на улицу. Даже без куртки. Я навсегда запомню его затравленный и испуганный взгляд. Именно тогда я искренне понял, как же я ненавижу — нет, не брата — а эту долбаную систему, это долбаное разделение.