Ангел

Я вынырнул из темноты медленно, будто не просыпался, а выбирался из густой, вязкой воды. Сначала появился звук. Тихий, ровный писк где-то совсем рядом. Потом — приглушённые голоса за стеной, скрип двери, чьи-то быстрые шаги. Всё это доходило до меня словно сквозь толстый слой ваты. Я долго не мог понять, где нахожусь и почему тело кажется таким чужим, тяжёлым, непослушным. Потом пришла боль. Она была не резкой, а глухой, разлитой по всему телу. Болела голова, ломило кости, неприятно тянуло мышцы, а во рту пересохло так сильно, что язык едва шевелился. Я попытался вдохнуть глубже и тут же поморщился. Даже это далось с трудом. Я слабо шевельнулся. Подо мной был не старый диван в Доме помощи. Матрас оказался жёстким, но чистым, а сверху меня укрывали сразу несколькими одеялами. Простыни пахли лекарствами, чем-то травяным и ещё чем-то незнакомым, больничным. Больница. Эта мысль медленно сложилась в голове, и от неё меня пробрал короткий, почти детский страх. Я резко распахнул глаза. Надо мной был низкий, чуть потрескавшийся потолок. У стены стоял старый шкаф с перекошенной дверцей. Рядом — столик, заставленный лекарствами, бинтами и пузырьками. Окно было тёмным; снаружи давно наступила ночь. Это помещение меньше всего походило на палату. Скорее на старый кабинет, который в спешке приспособили под что-то среднее между лазаретом и временным убежищем для тех, кому просто не нашлось другого места. Я хотел повернуть голову, но тут же почувствовал, как в шее отозвалась тупая боль. И только тогда понял, что в комнате есть кто-то ещё. У стены стоял Гедеон. Я дёрнулся так резко, что в груди сразу закололо. Кажется, он давно заметил, что я очнулся, потому что почти сразу шагнул вперёд. И это простое движение заставило меня сжаться сильнее, будто от него нужно было защищаться. Гедеон тут же остановился. У окна, на старом стуле, сидел Люмьер. Он тоже поднял голову, но, в отличие от Гедеона, не подошёл сразу. Просто смотрел на меня внимательно и молча, словно боялся сказать или сделать что-то лишнее. — Готье, никто тебя здесь не тронет, — спокойно произнёс Гедеон. Я чуть не рассмеялся от абсурдности этих слов. Если они думали, что я им поверю, то ошибались. Я с самого детства знал одну простую истину: чистокровным нельзя доверять. — Где Скэр?.. — спросил я прежде, чем успел остановить себя. Мне показалось, что выражение лица Гедеона едва заметно изменилось. Совсем чуть-чуть. Но я всё равно это уловил. Люмьер ответил первым: — Дома. — Понятно, — устало отозвался я, чуть прикрывая глаза. Голова ужасно раскалывалась, а тело вдруг начало дрожать само по себе — мелко, противно, так что я не сразу понял, от слабости это или от холода. — Тебе холодно? — обеспокоенно спросил Гедеон. Я не спешил отвечать. Пусть лучше замёрзну, чем позволю чистокровкам в очередной раз надо мной издеваться под видом заботы. Слишком хорошо я знал, как это бывает. Сначала тебе дают тепло, еду. А потом ты понимаешь, что всё это было нужно только для того, чтобы сделать больнее, когда у тебя наконец появится надежда. Наверное, Гедеон пришёл к каким-то своим выводам, потому что больше ничего не спрашивал. Вместо этого он осторожно взял со спинки стула ещё один старый плед и медленно подошёл ближе. Так, будто боялся меня спугнуть. Я напряжённо следил за каждым его движением. Но он лишь аккуратно накинул плед поверх одеял, стараясь даже случайно не коснуться меня больше, чем было нужно. И всё же, несмотря на мою настороженность, тепло почти сразу начало медленно впитываться в продрогшее тело. Дрожь не ушла совсем, но стала тише. Мягче. От этого стало только хуже. Потому что вместе с теплом пришла сонливость. Тяжёлая, вязкая, неотвратимая. Веки начали опускаться сами собой, а мысли — расползаться, теряя чёткость. Я ещё пытался держаться за реальность, за эту комнату, за старый шкаф, за тёмное окно, за фигуры Гедеона и Люмьера, но силы ускользали слишком быстро. — Поспи ещё, — услышал я тихую просьбу Гедеона. Голос у него был странный. Так не говорят с кем-то вроде меня. Так вообще не говорят чистокровные. Я не знал, была ли это шутка моего воспалённого разума, но перед тем как снова провалиться в сон, мне показалось, что прохладная ладонь легла мне на лоб — всего на мгновение, едва ощутимо, будто кто-то хотел проверить жар и одновременно убедиться, что я всё ещё здесь. И почему-то именно это прикосновение напугало меня сильнее всего.