Ангел

Сутки. Ровно сутки Готье провёл в этой полуразвалившейся больнице на окраине, где даже стены казались уставшими от бесконечного потока людей, которым некуда больше было идти. За это время я, кажется, успел возненавидеть это место и одновременно начать ему благодарить — за то, что они вообще взялись за него. Когда температура наконец спала, врач, тот самый, который с самого начала смотрел на нас слишком внимательно, слишком цепко, будто пытался сложить из нас какую-то странную, неправильную картину, осторожно сообщил, что его состояние удалось стабилизировать. Говорил он спокойно, но в его голосе всё равно проскальзывало что-то настороженное, словно он до конца не понимал, что именно происходит перед его глазами. — Дальше… — он на секунду замялся, переводя взгляд с Гедеона на меня, — дальше лучше перевезти его либо в нормальную больницу, либо обеспечить уход дома. Здесь… — он чуть развёл руками, — у нас нет условий для длительного восстановления. «Нормальная больница». Я едва не усмехнулся вслух, но сдержался. Мы уже видели, что значит «нормальная». Он ещё раз посмотрел на нас — на Гедеона, на Люмьера, на меня — и этот взгляд был слишком долгим, слишком изучающим. Два чистокровных и один полукровка, которые практически не отходят от ещё одного полукровки. Даже для него это выглядело странно. И он это заметил. Но ничего не сказал. Только кивнул и начал объяснять дальше — про отдых, про питание, про то, что организму нужно время, чтобы прийти в себя после такого истощения. Его голос звучал ровно, профессионально, но я почему-то был уверен, что он делает выводы. Просто оставляет их при себе. Как потом сообщил Люмьер, Готье приходил в себя ночью. Ненадолго. Он открыл глаза, что-то пробормотал, но почти сразу снова провалился в сон, будто организм просто не выдерживал даже короткого возвращения в реальность. Врач на этом особенно настаивал — не тревожить, не перегружать, дать ему выспаться, дать телу возможность хоть немного восстановиться без давления. — Никакой нагрузки, — повторил он. — Ни физической, ни эмоциональной. Минимум неделю. И питание — строго по списку. Список этот выглядел так, будто речь шла не о человеке, а о ком-то, кого заново учат жить: бульоны, лёгкие каши, соки, постепенно — что-то более плотное. Я даже подумал тогда, что врач, скорее всего, решил, будто мы с Готье какие-то слуги в доме Гедеона или Люмьера, а те — из тех чистокровных, кто любит доводить людей до такого состояния, а потом «великодушно» лечить. Мысль была неприятной. Еше больше мне не понравилось поведение Гедеона . Я видел, как он аккуратно поднял Готье на руки перед выходом из больницы, как заранее укутал его в тёплый плед, словно боялся, что тот замёрзнет за те несколько секунд, что мы будем идти до машины. Видел, как он держал его — не как вещь, не как проблему, а как… что-то хрупкое. И это выбивало из колеи сильнее всего. Потому что этот же человек совсем недавно сбросил его с лестницы. Я до сих пор помнил тот звук. И не мог просто так взять и забыть. Когда мы приехали домой, я был уверен, что он отнесёт Готье в гостевую комнату. Или, в крайнем случае, ко мне. Но нет. Он даже не посмотрел в ту сторону. Просто прошёл мимо и направился в свою спальню, как будто это было само собой разумеющимся. И уложил его там. Я тогда даже не сразу понял, что меня больше задело — сам факт или то, с какой лёгкостью он это сделал. С тех пор Готье почти не приходил в сознание. Я сам не заметил, как снова оказался в комнате Гедеона. Сначала это было почти случайно — просто прошёл мимо, машинально замедлил шаг, бросил короткий взгляд внутрь, чтобы убедиться, что с Готье всё в порядке, что он всё ещё здесь, дышит, не исчез, не стал очередной плохой мыслью, которая окажется правдой. Но уйти так и не смог. Что-то внутри упрямо удержало на месте, и в итоге я зашёл, тихо прикрыв за собой дверь, будто боялся нарушить ту хрупкую тишину, что повисла в комнате. Я сел в кресло рядом с кроватью и какое-то время просто смотрел на него, не двигаясь, почти не моргая. Он выглядел слишком… неподвижным. Даже не как человек, который спит, а как кто-то, кто просто лежит, полностью отключившись от мира. Только едва заметное движение грудной клетки выдавало, что он всё ещё здесь. Лицо побледнело до почти прозрачного состояния, губы пересохли, а тёмные волосы разметались по подушке, делая его каким-то непривычно маленьким, почти беззащитным. Я знал, что он всегда был худым. Знал про проблемы с питанием. Но видеть это вот так, когда он лежит без сознания и не может даже притвориться, что всё нормально, оказалось куда тяжелее, чем я ожидал. Я наклонился чуть вперёд, упёршись локтями в колени, сцепил пальцы и поймал себя на том, что просто считаю его вдохи. Как будто если перестану следить, что-то обязательно пойдёт не так. Дверь тихо скрипнула. Я даже не обернулся — и так было понятно, кто это. Гедеон вошёл почти бесшумно, как будто специально старался не создавать лишнего шума, и сразу направился к кровати. В руках у него был поднос — тарелка с бульоном, ложка, стакан. Обычная вещь. Обычное действие. Только в его исполнении это почему-то выглядело… неправильно. — С завтрашнего дня ты возвращаешься в лицей, — спокойно произнёс он, ставя поднос на тумбочку, словно речь шла о чём-то незначительном. Я медленно поднял на него взгляд. — Не думаю, что это хорошая идея, — отозвался я, даже не пытаясь скрыть раздражение, и снова посмотрел на Готье. — Особенно сейчас. Гедеон никак не отреагировал на тон. Даже не повернулся ко мне. — Ты раньше не думал, — так же ровно ответил он, — и не начинай. Это задело сильнее, чем я ожидал. Словно он одним предложением обнулил всё, что происходило последние дни. Будто мои слова, мои мысли, моё беспокойство — всё это не имело ни малейшего значения. Я хотел ответить. Резко. Жёстко. Но не успел. Гедеон уже сел на край кровати и осторожно коснулся плеча Готье. — Готье… — тихо позвал он. Тот едва заметно нахмурился, будто его вытащили из глубины сна, и глухо выдохнул: — Мм… Глаза приоткрылись, но взгляд остался мутным, расфокусированным. Он явно не понимал, где находится, не осознавал, кто перед ним, и, кажется, вообще с трудом держался в сознании. Гедеон не стал задавать лишних вопросов. Он просто аккуратно приподнял его, поддерживая за спину, и притянул к себе, позволяя опереться на грудь. Движения были медленными, почти осторожными до абсурда, будто он боялся причинить боль даже случайно. Я сразу заметил, что ему самому неудобно. Поза была неестественной, напряжённой, но он даже не попытался её изменить. Просто терпел. Взял тарелку, зачерпнул немного бульона и поднёс ложку к губам Готье. — Давай… немного, — тихо сказал он. Готье слабо поморщился, словно даже это требовало слишком много усилий. Но всё же приоткрыл губы и сделал глоток. Потом ещё один. Медленно. Неуверенно. Почти на автомате. Он явно не понимал, кто его держит. Не понимал, где находится. Просто подчинялся, потому что сил на сопротивление не было. И это почему-то неприятно кольнуло. Я смотрел на них и не мог избавиться от ощущения, что что-то здесь не так. Слишком спокойно. Слишком… правильно. Когда Гедеон понял, что дальше тот уже не сможет, он отставил тарелку и так же осторожно уложил его обратно на подушку, поправил одеяло, укрыл чуть плотнее, словно боялся, что ему будет холодно. Я отвёл взгляд. — А что будет с Готье? — спросил я, не выдержав этой тишины. Гедеон не ответил сразу. Он ещё несколько секунд смотрел на него, словно что-то для себя решал, а потом поднялся. — Это сейчас не твоя забота, — холодно сказал он. — Иди в свою комнату и готовься к завтрашнему дню. Силы тебе понадобятся. Я тихо усмехнулся. — Силы? — переспросил я, поднимая на него взгляд. — С учётом того, что вся страна уже знает о смерти Лира и о том, что я был в этом замешан? — Как и я, — спокойно ответил он. — Вот именно, — сухо бросил я. Гедеон посмотрел на меня и вдруг усмехнулся — легко, почти лениво. — Разница в том, что у меня была безупречная репутация, — протянул он. — И один инцидент её не разрушит. Он сделал паузу, будто давая мне время самому додумать. — В отличие от тебя. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. — Полукровка. Бастард, — добавил он почти равнодушно. — Люди запомнят именно это. Готовься дать отпор . Не хочу потом и с тобой возиться . Я резко встал. — Тогда не возись, — прошипел я. — Я сам могу позаботиться о Готье. Не нужно устраивать этот спектакль с мнимой заботой. На секунду в комнате стало тихо. А потом Гедеон повернул голову и посмотрел на меня так, что внутри неприятно потянуло. — В комнату. Живо, — произнёс он сквозь зубы. Я замер, сжав кулаки, чувствуя, как внутри поднимается злость, но… отвернулся. Потому что понимал — сейчас не тот момент. Я не хотел оставлять Готье с ним. После всего. После той лестницы. После того, что я видел. Но, как бы это ни бесило, какая-то часть меня всё же понимала: сейчас с ним он в безопасности. И от этого становилось только хуже. Я вышел, тихо закрыв за собой дверь, и, уже оказавшись в коридоре, позволил себе выдохнуть. Потому что чем дольше я смотрел на Гедеона сейчас, тем меньше понимал, что вообще происходит.