Ангел

Дни тянулись медленно, как густой сироп, в котором вязли мысли и от которого тяжелело каждое движение. Я лежал в этой чужой, слишком чистой комнате и пытался собрать по кусочкам то, что осталось от моей привычной реальности, но каждый раз, когда мне казалось, что я приближаюсь к ответам, они ускользали, оставляя после себя лишь смутную тревогу и недоумение. Джером заходил ко мне через день, но наши разговоры становились всё более странными и отрывистыми. Он смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но в последний момент всегда отводил взгляд и переводил разговор на пустяки. Я чувствовал, что он что-то скрывает, но не знал, как его об этом спросить, потому что внутри меня самого всё больше разрасталось ощущение, что я стою на краю пропасти, за которой меня ждёт нечто, чего я совершенно не готов принять. Особенно сбивало с толку поведение Гедеона. Этот человек, который ещё недавно с такой лёгкостью сбросил меня с лестницы, теперь вёл себя так, будто я был чем-то бесценным и хрупким. Он появлялся в моей комнате несколько раз на дню, приносил еду, поправлял одеяло, проверял, не жарко ли мне, не холодно ли, не хочу ли я ещё чего-нибудь. Он сидел в кресле рядом с моей кроватью часами, иногда читая какие-то бумаги, иногда просто глядя в окно, и я чувствовал на себе его внимательный, почти тревожный взгляд, от которого мне становилось одновременно и неловко, и странно. Я не знал, что означала эта внезапная забота, и от незнания становилось только хуже. Казалось, все вокруг знали что-то, чего не знал я, и это знание тяготило их, заставляя вести себя со мной так, будто я был уже не просто Готье из Запретных земель, а кто-то иной, более важный и ценный, хотя для меня самого я оставался всё тем же парнем, который всю жизнь привык рассчитывать только на себя. Но тишина не могла длиться вечно, и однажды вечером, когда за окном уже сгустились сумерки и комната наполнилась мягким, приглушённым светом настольной лампы, дверь открылась, и на пороге появился сам Уильям Хитклиф. Я замер, увидев его. За всё время, что я провёл в этом доме, хозяин ни разу не удостоил меня личным визитом. Только Гедеон, только Скэриэл, иногда Люмьер, но не он. И теперь, когда он стоял в дверном проёме, я невольно напрягся, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тревога. — Добрый вечер, Готье, — произнёс он спокойно, и его голос прозвучал ровно и невозмутимо, будто он заходил в эту комнату каждый день. — Надеюсь, я не помешал. Я лишь покачал головой, не решаясь произнести ни слова, и он, не дожидаясь приглашения, прошёл к стулу, стоявшему у кровати, и сел. Его движения были неторопливыми и уверенными, и в этой уверенности чувствовалась привычка владеть ситуацией, привычка быть тем, кто задаёт вопросы, а не отвечает на них. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и его взгляд скользнул по моему лицу с таким вниманием, будто он пытался прочитать в нём что-то, что я сам ещё не осознавал. — Лучше, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Спасибо. — Это хорошо, — кивнул он, и на его губах мелькнула едва заметная тень улыбки. — Врачи сказали, что тебе нужно ещё несколько дней покоя, но потом мы начнём готовиться к учёбе. Я моргнул, не сразу поняв, о чём он говорит. — К учёбе? — переспросил я, чувствуя, как в голосе проскальзывает растерянность. — Да, — подтвердил он, и его тон был таким, будто он обсуждал что-то давно решённое и не требующее обсуждения. — Когда ты поправишься, ты начнёшь посещать лицей. А после того, как закончишь год, поступишь в Академию Святых и Великих. Это необходимо для твоего будущего. Я смотрел на него, пытаясь осознать услышанное. Лицей. Академия. Он говорил об этом так, будто моя жизнь уже была расписана на годы вперёд, будто у меня не было права голоса в том, что будет со мной дальше. — С чего вдруг такая щедрость? — спросил я, и в моём голосе проскользнула едва заметная горечь. — Я не понимаю, почему вы все вдруг решили, что я достоин такого внимания. Хитклиф не ответил сразу. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило меня замереть в ожидании. — Это мой долг, — наконец произнёс он, и его голос стал чуть тише. — Как старейшины. Я должен обеспечить хорошее будущее для этой страны. — При чём здесь я? — переспросил я, чувствуя, как внутри нарастает недоумение. — Я не понимаю, какое отношение я имею к этому разговору. Он снова замолчал, и это молчание длилось так долго, что я уже начал думать, не передумал ли он отвечать. Но потом он медленно произнёс: — Ты знаешь, что я был лучшим другом покойному императору Лукиану Берко? Я растерянно моргнул, не зная, что ответить. Это имя было мне знакомо — его изучали в школе, о нём писали в книгах, его вспоминали, когда говорили о перевороте и о том, как всё изменилось в Октавии. Но это было прошлое. История. Что-то, что не имело ко мне никакого отношения. — Именно благодаря ему Скэриэла не выбросили в Запретных землях, когда он родился, — продолжал Хитклиф, и его голос стал более отстранённым, будто он говорил о чём-то, что произошло очень давно. — Лукиан настоял на том, чтобы я признал его. Чтобы я дал ему имя и воспитал как собственного сына. Он всегда верил, что мир можно изменить. Что полукровки и низшие не хуже чистокровных. Он хотел дать им право учиться в Академии, работать на равных, жить достойно. Он замолчал, и я заметил, как его взгляд стал чуть более отстранённым, словно он видел перед собой не меня, а что-то другое, что-то из прошлого, что до сих пор причиняло ему боль. — А потом его убили, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Вместе с женой и детьми. И я ничего не смог сделать. Не смог спасти его. Не смог спасти его семью. — Я не понимаю, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. — Какое отношение я имею к этому? Хитклиф не ответил сразу. Он сидел неподвижно, глядя на меня, и я чувствовал, как в этой тишине рождается что-то тяжёлое, что-то, что я пока не мог осознать. — Что ты знаешь о своей семье? — спросил он наконец, и его голос стал мягче, почти осторожным. Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая, острая боль. — Ничего, — ответил я, и мой голос прозвучал глухо, будто я говорил не с ним, а с самим собой. — Меня оставили на пороге приюта. Ни имени, ни записки, ни документов. Просто завернули в одеяло и бросили. Я сжал пальцы, чувствуя, как злость медленно поднимается из груди. — Что я должен знать о людях, которые просто выбросили меня, как ненужную вещь. Которые даже не потрудились дать мне имя? Обычно с такими младенцами, как я, находили бумажки с именами, но у меня не было ничего. Ничего. Голос сорвался, и я замолчал, чувствуя, как внутри всё кипит от горечи. Тема родителей всегда была для меня больной. Я старался не думать о них, не вспоминать. Но иногда, особенно по ночам, я представлял, какими они могли быть, и ненавидел их за то, что они сделали. — Но это не так, — сказал Хитклиф спокойно. Я поднял на него взгляд, чувствуя, как внутри всё замирает. — Что не так? — Тебя не бросали, Готье. -Только не говорите что похитили -фыркнул я — Тебя действительно похитили, — продолжал он, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась какая-то странная, почти болезненная осторожность. — Но это случилось уже после того, как тебя вынесли из дворца во время революции. Я слушал его, и слова медленно, с трудом проникали в моё сознание, как вода сквозь плотную ткань. Меня не бросили. Меня похитили. Я не был сиротой, которого оставили на пороге, как ненужную вещь. Мои родители не хотели от меня избавляться. Я был их сыном. — Тогда кто я? — спросил я, и мой голос звучал чуждо, будто принадлежал не мне. — Если я не полукровка, если меня не бросали... кто я? Хитклиф выдержал паузу, и в этой паузе было столько тяжести, что я едва мог дышать. А потом он сказал то, что перевернуло всё мою жизнь. — Ты — третий сын покойного императора Лукиана Берко, — произнёс он медленно, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. — Ты — Киллиан Парис Берко. Законный наследник престола. Мир вокруг меня остановился. Я смотрел на него, и слова не доходили до моего сознания. Они бились о стену неверия, отражались от неё, не проникая внутрь. Это не могло быть правдой. Это было слишком нелепо, слишком неправильно, слишком невероятно. Я был Готье из Запретных земель. Я не мог быть принцем. Что за дурацкая шутка. Но Хитклиф не шутил. Я видел это по его глазам — в них не было ни капли сомнения. Он говорил правду. Такую жестокую, такую невероятную правду, которая разрушала всё, во что я верил. — Это невозможно, — прошептал я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я вырос в Запретных землях. — Иногда жизнь оказывается сложнее, чем мы можем себе представить, — тихо ответил Хитклиф. — То, что ты вырос в Запретных землях, не отменяет того, кто ты есть на самом деле. Твой отец был хорошим человеком, Готье. Он верил, что мир можно изменить. И он бы гордился тем, кем ты стал. Он поднялся, и его движения были такими же неторопливыми, как и в начале разговора. — Я понимаю, что тебе нужно время, чтобы осознать это, — сказал он. — Но помни: у тебя есть выбор. Ты можешь принять своё наследие и изменить этот мир к лучшему. Или ты можешь отказаться от него. Но если ты откажешься, Совет не оставит тебя в покое. Ты слишком опасен для них. И слишком ценен. Он направился к двери, но у самого порога остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Я знаю, что это звучит пугающе. Но я верю, что ты справишься. Так же, как верил твой отец. Дверь закрылась за ним, и я остался один в тишине, которая давила на меня со всех сторон, как тяжёлое, неподъёмное одеяло. Я сидел на кровати, глядя перед собой пустым взглядом, и чувствовал, как мир вокруг меня сжимается до одной-единственной точки. Киллиан Парис Берко.