Постфактум

— Постой, ойнон. — Что? Подозрительно хорошая погода и тишина царили сегодня в Городе. Если бы не военные заставы в каждом районе, можно было подумать, что никакой чумы нет и можно больше не принимать тяжелых решений. Бурах бегом догнал Данковского на площади Мост. Тот шел скоро, торопился утонуть в своем Омуте. Обычно Бурах ходил быстрее, но сегодня ему пришлось пробежаться, чтобы догнать коллегу. — Хотел поблагодарить. И выразить сочувствие. Для тебя это утрата, наверное. — Я сделал то, что должен. Я же врач. — Многогранник сиял гранями на солнце за его спиной. Покинутый детьми он будто еще красовался, но часы его были сочтены. Бурах был внимателен. Быстрый шаг, нервный блеск в глазах за длинными ресницами, странная немногословность обычно сыпавшего латынью ойнона. На совете, принявшем решение уничтожить Многогранник как причину эпидемии, Данковский был подозрительно спокоен, а теперь хотел сбежать. Гаруспик опасался, что в мир иной. Все знали, что у Бакалавра два пистолета, и в одном из них всегда припасена пуля для себя. Дети рассказывали, что он часто останавливался на детских площадках, слушал скрип качелей на ветру и держал руку во внутреннем кармане плаща. Почему ему не все равно Гаруспик не задумывался. Этот столичный хлыщ, все 12 дней опасающийся снимать перчатки в его городе (Разве он так грязен? Уж не грязнее Столицы, с ее лошадиным навозом на улицах и едким дымом самоходных повозок). Эта язва, что оттачивала остроты на уставших добровольцах в госпитале в Театре. Но он продлевал жизнь Города все эти дни. Благодаря его точной диагностике и бдению над микроскопом у жителей была защитная вакцина, а у Артемия время, чтобы найти решение. — Вы так и собираетесь молча идти за мной, как бык на веревочке? Бурах хотел сказать, что быки не ходят на веревочке. Чтобы заставить что-то сделать быка, нужно что-то большее, чем веревка. — Ах, вы наверняка хотите сказать, что быки на веревке не ходят, — проницательно заметил Бакалавр. — да, имел я тут дело с одним. Он прекрасно шел на особый свист. Для него это плохо кончилось, к сожалению. — Слышал. Жаль, что вашего быка съели, но люди были на грани. А вы привязались к подопытному быку, эрдэм? — у столичного змея открывались новые грани. Незаметно для себя они подошли к двери Омута. Бураху было неудобно напрашиваться в гости, но он хотел понаблюдать состояние Данковского еще немного. Бакалавр внимательно посмотрел на коллегу. — Даже если бы его не съели, участь животного была печальна. Не стоило отрывать его от природы. Но да, я немного привязался. — Как он вообще помещался в доме? Данковский открыл дверь и кивком пригласил Бураха войти. Евы не было, она куда-то исчезла с утра. Бакалавр надеялся, что она не пошла снова бросаться с собора. Останавливать ее дважды не было никаких сил. — Я этого не планировал, но бык прекрасно разместился здесь и даже помог открыть одну из комнат. Раз уж вы пришли, покажу вам. "Выбитую рогами дверь?" — подумал Артемий. В передней Данковский устало снял плащ и нервным жестом указал на вешалку в углу: — Снимите тоже свою мясницкую… халабуду, не знаю как еще назвать. Я ввел правило раздеваться в прихожей, чтобы миазмы с верхней одежды не расползались по дому. "Да уж, вводить правила — в этом весь Бакалавр", хмыкнул Бурах. Расстегивая бесконечные ремни на куртке, он вспоминал жалобы горожан на очередной указ новой власти. Вот зачем было останавливать часы во всем городе, например? Или Данковский решил, что ни у кого кроме него нет срочных дел? Да, попортил он людям крови. Но власть есть власть, тем более чрезвычайная, тяжкая ноша. Наверное это для чего-нибудь нужно. А цветные фонарики на улицах Артемию понравились. Надо запомнить, на будущее. Данковский без змеиной кожи и перчаток выглядел непривычно. До этого у них не было возможности пересечься в спокойной обстановке. Рубашка Данковского истончилась от частых стирок, жилет и брюки сидели не безупречно на осунувшемся враче, но все еще выдавали столичный шик. Впрочем, не Бураху было придираться, ему было не до одежды эти 12 дней. Под мясницкой робой он носил истончившийся свитер, на нем поползли стрелки и было бесчисленное множество катышков, но это была единственная подходящая одежда на смену из дома отца. Иначе он бы уже пах, как бык в Бойнях. В глубь дома вел темный изогнутый коридор. Артемий шел следом за Данковским и ему показалось, что коллегу пошатывает. Он обнадежил себя, что это игра теней, они в Городе вели себя порой странно. Но в просторной комнате, переоборудованной под кабинет, Данковский установил саквояж на тумбу и тут же хрустнула ампула. "Вот черт, неужели?", мысленно выругался Бурах. Он видел таких в столице, золотая молодежь экспериментировала с веществами и многих это привело в могилу. Впрочем, не-золотая молодежь, познакомившись с морфием, оказывалась там еще быстрее. — Давно употребляете? — Почти все дни в этом городе. Я не наркоман, пробовал вещества и мне не понравилось. Но местный воздух… — Данковский прервался, потому что говорить и набирать шприц ему становилось все труднее. Артемий подошел и забрал ампулу. — Ойнон. Ты же знаешь, есть другие способы успокоиться. "Да, успокоиться навсегда, например", — Даниил не планировал выслушивать морали от человека, которого называют Потрошителем. — Если не собираетесь мне помочь, уходите. Вы здесь не для назиданий. "Уж теперь я точно никуда не уйду", — Бурах опустошил ампулу, выпустил лишний воздух из шприца и посмотрел на Данковского. Тот вытащил серебряную запонку из манжеты и закатал рукав рубашки. На бледной коже переливались потеки синевы от предыдущих инъекций. — Вторая рука у вас такая же? "Как интересно: он переходит от «вы» к «ты» даже с большей скоростью, чем меня бросает из апатии в манию" — Данковский покосился на коллегу, — "отстранение". — Хм. — да, не стоило рассчитывать, что на второй руке картина будет другой. Астеническое телосложение, истощение и регулярные инъекции привели оба предплечья в кошмарное состояние. — А вы не пробовали колоть… в ногу? Хотя все еще лучше поискать другие способы снятия стресса. — Бурах хмурился. — Abusus non tollit usum. Не беспокойтесь, я знаю, как слезать с таких веществ. Чертовски неудобно было стоять вот так перед коллегой и закатывать штанину. Данковский не знал как назвать чувства, которые он сейчас испытывал, стыд, гнев, что-то еще? Хотелось ощутить на себе чуткие руки хирурга? Внутренний голос Данковского стыдил его. Бурах присел на корточки и осмотрел вены на ноге. Небольшой варикоз, но сосуды без гематом и инфильтратов от неудачных инъекций. Он затянул жгут выше колена, провел пальцами под шершавой красноватой резиной, расправляя кожу, подождал и ввел иглу. Медленно опустошил шприц. Прижал иглу ваткой, смоченной в местном самогоне — привозной спирт кончился в первые три дня эпидемии. Отметил для себя развитость икроножных мышц. "Мать Бодхо, он что, носит каблуки?" — Бурах с улыбкой посмотрел на хитромудрую конструкцию для удержания носков и перевел взгляд ниже. Одонги говорили правду, что этот могой царапает землю. — Что такое, Бурах? Небольшой каблук полезен для осанки. Вам бы тоже не мешало ее исправить. Взгляд Данковского пылал праведным гневом. Бурах зарылся в горловину свитера и пошел к дальнему столу, искать миску для использованного шприца. "Не наглеть и не лыбиться, не наглеть и не лыбиться", — повторял он себе. Вернув брючину на законное место, Данковский с облегчением растянулся на небольшом диванчике и прикрыл глаза. Бурах неловко топтался возле его стола и рассматривал аппаратуру. Изящество и хрупкость. Благодаря учебе Артемий знал, сколько это все стоит, и держал руки за спиной, чтобы наверняка ничего не разбить. Чуткие руки хирурга не были предназначены для стеклянных пробирок. Те были не чета его алембикам, больше похожим на бабушкин самогонный аппарат. Пришедший в себя Бакалавр подал голос: — Я пригласил вас не для инъекции. С этим я бы и сам справился. Но мне кажется, в этом доме есть то, что нужно увидеть именно вам. — Выбитую быком дверь? Я думал, у вас есть ресурсы для починки. — Бурах уже привык, что отвечает за всех быков и детей в этом городе. Особенно если они нанесли кому-то ущерб. Данковский устало потер лицо. Нет, ничего не нужно было чинить. Дверь никто не выбивал, она исчезла внезапно, впустила быка и перенесла его в пространстве, оставив гигантское оригами взамен. Но, пожалуй, рассказывать такое было ни к чему. — Не надо чинить. Тут есть другая комната от которой я недавно обнаружил ключ. Вам будет интересно. Артемий все еще не понимал, чем его могут привлечь закрытые комнаты этого дома, но раз уж он хотел присмотреть за эмшеном, любой повод хорош. До завтрашнего дня, когда Многогранник будет снесен и настанет время изготавливать панацею, он свободен. Сегодня его таглур здоров, а завтра он сможет исцелять каждого в городе. — Это была комната архитектора, который строил этот город, дом и собор. До Стаматиных. — Даниил поднялся, пошарил в тумбе и достал стеклянный ключ. Брови Артемия приподнялись. Чем его может заинтересовать очередной декадент? Другие типажи среди людей искусства ему не встречались. Они снова прошли по тому же идеальным полукругом изогнутому коридору. Даже в ботинках с каблуками Данковский был ниже Бураха. Артемий смотрел на его затылок чуть сверху: прядь волос топорщилась. В детстве про такое говорили "корова лизнула". "Сегодня какой-то день развенчания безупречности Бакалавра?", мелькнуло в голове. Комната у самого входа выглядела так, словно никогда не была нежилой. Ни пылинки, ни соринки, ни паутинки. Богатые ковры, бархатные подушки и занавески, картина, напоминающая степь на закате и перед грозой одновременно. Гаруспик вспомнил легенду, что давным давно часть его народа покинула степь и стала завоевателями. Они жили богато, украшали свои жилища персидскими коврами, мехами и дорогими тканями. Но та ветвь кончилась. На завоевателей нашлись другие завоеватели. Но один человек как будто уцелел и преодолел время, чтобы обустроить себе эту странную комнату. — Здесь даже есть электричество. Хотя я полагал, что эта комната пустует со времен, когда его еще не провели в город. — Данковский включил лампу. На стенах заплясали изящно подобранные сочетания красок: небо, цветы, травы, глаза среди них и тонкие женские руки. — Похоже на Степь весной. У нас сначала цветут тюльпаны, потом степные пионы, горицвет. Летом волнуется ковыль на ветру. Степь не всегда такая мрачная, как этой осенью, ойнон. Бурах ступил на ковер, чтобы войти в комнату, и понял, что не может. Ковер был мягче, чем постель в его доме. Жаль было топтать его ботинками, обошедшими все кварталы города и еще пару частей света. Он и были у Артемия со времен службы в армии. Чудом удалось разносить их, поначалу они стирали кожу до мяса, но армия не предполагала замены. Зато теперь стали верными слугами: и от крыс защитят, и бандиту в переулке куда надо пропишут. Разве что пряжек у них столько, что надо повозиться. Данковский, устроившийся было на диванчике, вздохнул и тоже снял обувь. Он был почти уверен, что с коврами ничего не случится, они же ненадолго здесь. Но перед коллегой было неловко. Он снял ботинки и сполз с диванчика на пол. Раз уж ковры в этой культуре в таком почете, почему бы не посидеть на на них, вместо не самой удобной мебели. Бакалавр отправил перчатки к ботинкам и погрузил руки в мягкий ворс. Чудесно успокаивало. Бурах сел рядом. — Так по вашему эта лампа похожа на степь? Мне сказали, что это небо. — Может и так. Но только Степь смотрит тысячей глаз. Плечо Артемия было рядом, и Данковскому казалось, что от него исходит тепло. Такого не могло быть, это означало бы сильную лихорадку, а хирург выглядел здоровым. Захотелось прислониться, как к большому теплому камню, нагретому солнцем. Да, сквозняков в этой комнате однозначно было меньше. Часы в этой комнате были сломаны. Без оглушающе резонирующего от стен тиканья, характерного остальным частям дома, было спокойнее. Оно постоянно напоминало Даниилу, что время уходит сквозь пальцы, не давало сосредоточиться на чем-то одном. — Я хотел поговорить о сносе Многогранника именно с вами. Вы, вероятно, думаете, что это большая потеря для меня. Это не так. А тот инцидент с курьером... Просто не люблю нечестную игру. Мне жаль, что так вышло. — Не вспоминай, ойнон. — счет жертв Потрошителя исчислялся более чем одним человеком. Но Бурах умел с этим жить, знал, что так ведут линии, что это неизбежность. Столичный ученый иначе относился к жизни и чужие смерти его увечили так явно, что это было заметно невооруженным взглядом. — Многогранник это не просто чудесное строение, в котором исполняются детские мечты. Это воплощение мечты одного человека… Стеклянная башня интересовала Бураха меньше всего в этом городе. Занудные лекции о восьмом чуде света хотелось промотать и он перебил, надеясь ускорить процесс: — Петр Стаматина? Данковский хмыкнул. Вот уж секрет полишинеля. — Нет. Петр хотел бы, чтобы Многогранника не существовала. Он переживает, что не построит ничего лучше. Возможно, снос башни позволит ему творить снова. Это была мечта Симона о бессмертии. Башня — огромный внутренний покой для его духа. Благодаря ему Симон не умер, а как бы перешел из одной оболочки в другую. — Бакалавр старался объяснять как можно понятнее. Бурах устало взялся за переносицу. Его не интересовали Каины примерно никогда в его жизни, они существовали в параллельной вселенной богатой части Города. Подумать только, n-ное количество Лестниц в небо, Собор, Многогранник, Театр (хотя нет, его проспонсировал Ольгимский после смерти Виктории). Что угодно для себя и ничего для людей. Теперь понятно, почему люди продолжали говорить о присутствии Симона в Городе, хотя он был мертв и превращен в вакцину Стахом. И почему Каины цеплялись за Многогранник больше Стаматиных. Вечная жизнь, вот о чем они мечтали. Что-ж, понятно, почему они позвали в город Данковского, искавшего то же самое. Сегодня Каины заперлись в Горнах. Знали, что их башню никто не будет защищать на совете. — Во мне видели преемника Симона. И я действительно кое-чему научился у него. Я просчитал все варианты будущего. Бессмертие Симона Каина должно было быть оплачено жизнью Города. Каины знали, что конструкция Многогранника зайдет слишком глубоко, что он потревожит зараженные слои почвы, и скрыли информацию от архитекторов этого города. Самого упрямого и несогласно даже похоронили. — Данковский подтянул колени к груди и обхватил их, ощущая рост апатию. Тяжелая тема, но без работы над ошибками не было пути вперед. — Это в его комнате мы сейчас находимся. Бирюза стен мутилась перед глазами Бураха. Значит, у Города был шанс на жизнь без Первой вспышки, без всех этих чудовищных и мучительных смертей. Каины сознательно полезли туда, куда традиция запрещала лезть, хотя их предупреждали. Они знали об опасности и проигнорировали ее. Картина хуже некуда. — Но теперь Многогранник снесут, ты сможешь сделать панацею. Без фантастических проектов Каиных у Города будет больше средств и сил, ты сможешь менять его к лучшему. — Даниил осторожно положил руку на плечо коллеги. Он рассчитывал, что выложив все карты на стол, он получит чуть больше доверия и, возможно, что-то еще. Но fatum non penis, in manus non recipe. — Откровение за откровение, Данковский, мена. — Бурах говорил тихо, но внутри его каменной фигуры клубились тучи. — Я не смогу стать всем для этого Города. На мне Уклад, он ждет, что я буду вести его и проводить в Степи много времени. На мне дети, двое из которых будут жить со мной, потому что они сироты. Здесь все еще нет ни школы, ни больницы, зато есть Театр, Собор и Термитник. — в голосе прозвучал уместный сарказм о пользе этих зданий для города численностью в 18 тысяч человек, — И всего два врача, одному из которых традиция запрещает резать живое. Нас ждет непростое восстановление после потерь. Я не чудотворец и не знаю, как справиться. Но спасибо, что напомнил, чьими стараниями все чуть не пошло прахом. Данковскому было так странно видеть отчаяние в обычно непоколебимой фигуре Гаруспика. Отчаяние и гнев, гнев на него, который хотел помочь. Даниил плохо разбирался со своими собственными чувствами, но чужие сейчас почему-то разгадал. Он пока не знал, что делать. Его одолевала усталость, Бурах не представлял, что он прожил в Городе гораздо больше обычных 12 дней. Дар Симона - скачки во времени, просчеты лучшего варианта для будущего, нескончаемые разговоры с совестью и попытки спасти обреченных. Плечи столичного ученого не были хрупкими, каким бы он ни казался на фоне могучего Гаруспика. Но происходящее могло надломить кого угодно. Если уж говорить о будущем, Данковского тоже не ожидало ничего приятного. Танатика или уже разгромлена, или в процессе. В Столице его ждут допросы, а каждый его шаг в этом городке будет рассмотрен и взвешен. Впрочем, надежда была. О поисках бессмертия не хотелось больше думать. После того, что он видел, он не будет его искать для одного человека. Тем более для себя. Когда хочется застрелиться несколько раз в день, только бессмертия и не хватало. Захотелось выгнать Бураха к чертовой матери, покурить и лечь спать. — Идите домой, Бурах. Артемий уже успел прийти в себя. Он медленно дышал, и с каждым выдохом тяжесть уходила из тела. Он сорвался не на том человеке. На капризы и конфликты глав города, сформировавшие его таким, каким он является, еще много лет назад, не влиял ни Данковский, ни сам Артемий. Он взглянул на эрдема: посеревший, уставший, с жуткими руками морфиниста. Знакомый взгляд на тысячу ярдов, который он видел у солдат после передовой линии. — Прости. Ты ни при чем, я просто сорвал злость. Я рад, что решение найдено и город больше не гибнет в агонии. — Надо было действовать быстро, если Артемий не хотел быть выставленным за дверь под встречным огнем гнева Данковского. — Иди обниму, ойнон. Широкие объятия Гаруспика распахнулись и Бакалавр почувствовал щекой мягкий свитер. Очень старый, настолько, что совсем не колючий. Невероятная слабость и тепло сковывали тело, наверное так себя чувствует мороженое на солнце. Это было хорошо, не было сил спорить и мыслить. Будто нашел ту самую опору, вокруг которой вьется плющ. Артемий чувствовал тревожные, тонкие линии, более истощенные, чем его собственные. Их хотелось исправить, но такое не лечит хирургия. Он вдохнул запах макушки, оказавшейся у самого его носа. Смоляные волосы пахли дорогим мылом, тонко, приятно и незнакомо, как травы из другой, далекой страны. Запах тины ушел, возможно, что-то изменилось в Данковском. Еще не очевидно для него самого, как куколка не знает, что станет бабочкой. Артемий заглянул в лицо притихшего Даниила. Ойнон спал. "Восемь часов полноценного сна мы точно заслужили, пора приступать прямо сейчас", — подумал Гаруспик и сполз на ковер, все еще обнимая спящего ученого.