Объектив ревности

      Лента Инстаграма стала адом, выкрашенным в ослепительную улыбку Макса Ферстаппена. В каждом втором посте, который наполнял новости, были кадры из этой чертовски красивой фотосессии. Макс предстал в новом свете: не столько соперник, готовый впечатать тебя в стену за малейший контакт на трассе, сколько герой шекспировской трагедии, ожидающий своей очереди выйти на сцену прямо из темноты зрительного зала. Джордж любил пьесы и ненавидел то, что был готов купить билет на этот спектакль.       Он медленно поднял взгляд к историям и пролистал профили до креативной студии своего парня. Это подозрительное совпадение... Британец нажал на иконку и моментально увидел репост той самой фотосессии Макса с подписью «новая работа для tagheuer». Зашёл в профиль. На аккаунте студии среди фотографий Леклера сияло раздражающее лицо Ферстаппена, а вывод об организаторе фотосессии напрашивался сам.       Крошечный укол с ядовитой смесью ревности и зависти — именно так Джордж определил для себя странное ощущение в груди. Он всегда восхищался страстью Шарля к творчеству, его способностью управлять красотой не только на трассе. Но сейчас это восхищение тонуло в едком и неприятном чувстве, подступающем к горлу. Джордж перешёл в другое приложение и начал листать комментарии, словно они были грустными песнями для усиления эффекта, а он безжизненно лежал в кровати и пытался найти силы приготовить ужин.       «Шарль и Макс — неожиданный коллаб мечты!»       «Ферстаппен как никогда эстетичен!»       «То чувство, когда твой соперник заказывает фотосессию у твоего парня... Подождите, что?»       Подождите, что?       Не может быть.       Джордж выключил телефон и аккуратно бросил его в сторону, откидываясь на спинку дивана и устремляя взгляд в потолок. Что-то ещё подбиралось к его горлу. Это было глупо, инфантильно и совершенно непреодолимо. Он хотел того же. Нет, даже больше. Он хотел лучше. Хотел, чтобы лучи Солнца Маранелло согревали только его. Расселл сейчас гонется не за очками в личный зачёт популярности, а за чем-то более ценным. Схватил телефон и быстро набрал сообщение, не позволяя себе передумать.

17:02

Видел фотосессию с Максом.

17:03

Потрясающе.

17:03

Антуан действительно гений.

17:03 Merci, mon amour! 17:04 Это был настоящий вызов, но мы справились.

17:07

Шарль, дорогой, скажи.

17:07

Твоя студия принимает заказы от пилотов, которые не являются четырёхкратными чемпионами?

17:08 Как загадочно, mon cœur. Мне надо подумать. 17:08 Погоди-ка... 17:09 Джордж Уильям Расселл, ты ревнуешь из-за фотосессии?       «Боже правый...» — вздохнул Джордж, глупо улыбаясь в экран и составляя именно такой ответ, о котором он не будет жалеть в конце диалога.

17:12

Не ревную, а ценю талант, который ты курируешь.

17:13

К тому же в голове давно сидит одна интересная идея.

17:13

Ты поможешь? В долгу ни перед кем не останусь.

17:14 Для моего ревнивого парня, который пытается скрыть это под маской делового предложения? ;) 17:15 Конечно, я всё устрою. Присылай свою интересную идею. Антуан будет в восторге. 17:17: И уверен, я тоже.       Расселл усмехнулся в ответ, словно Шарль сидел рядом с ним, и начал подбирать самые подходящие референсы для точного описания «одной интересной идеи», как через несколько минут поток мысли прерывается и приходит новое сообщение. 17:20 Только не смотри в камеру так, будто она тебе что-то должна.

17:21

Я постараюсь смотреть так, будто она мне всё должна.

***

      Моделям крупно повезло, что Джордж Расселл выбрал гонки. В светлом бежевом костюме, идеально сидящем на подтянутой фигуре, он выглядел как гроссмейстер из прошлого века; на столе перед ним стояла шахматная доска с резными фигурами из слоновой кости и эбенового дерева. В расслабленной руке покоился бокал с янтарным виски и двумя кубиками льда, на которых играли блики. Антуан, хороший друг Шарля и гениальный фотограф со взглядом настоящего художника, неспешно щёлкал затвором и напевал что-то под нос как мантру.       Но главным зрителем был Шарль. Он сказал, что пришёл как «креативный директор», как «продюссер», но в первую же минуту эти роли просто стёрлись. Он стоял в тени, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, и наблюдал. Шарль не мог оторваться. Британца он видел в тысяче ракурсов, но этот — был новым направлением искусства. Как Джордж мог вообще подумать, что Макс заставлял его сердце трепетать настолько же сильно?       — Взгляни на доску. Играй так, как будто твой следующий ход изменит всё, — направлял Антуан.       Джордж склонился над фигурами, мягкий свет удивительно чëтко вырисовывал его профиль. Пальцы замерли над головой белой ладьи. Он задумчиво смотрел на неё; щелчок затвора, и взгляд упал на чëрного ферзя напротив. Шарль задержал дыхание. Он видел эти руки в перчатках на руле, в мимолëтных жестах во время интервью, на собственной груди в пылу жаркой ночи... И теперь в идеальной композиции.       — Отлично! Теперь развались в кресле... Но сдержанно, как ты умеешь. Будь хозяином положения.       Расселл на секунду отвёл глаза в сторону и проговорил что-то совсем негромко. Шарль ничего не услышал с такого расстояния, но Антуан воодушевлëнно закивал в ответ. Тогда Джордж аккуратно поднялся и отошёл в сторону, к стоящему неподалëку рейлу. Британец чувствовал на себе прожигающий взгляд и нарочито медленно расстëгивал и спускал с плеч пиджак. «Renard rusé...» — подумал Шарль, лукаво улыбаясь; что-то тёплое сжалось в груди.       Тот безмолвно вернулся в кресло, поправляя воротник рубашки и жилет, и принял новую позу: расслабленно откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, правая рука лежит на подлокотнике, в левой небрежно балансирует стакан виски. Не пьёт, вдыхает аромат. Джордж легко повиновался каждому указанию фотографа, а Шарль подумал, что никогда не видел его таким послушным. А наедине с ним Джордж очень послушный.       В его глазах была задумчивость, почти меланхолия, контрастирующая с привычной целеустремлённостью. Эти необычные искры задели и обожгли Леклера, когда взгляд модели медленно скользнул с объектива прямо на него. И задержался. Намеренно. Сладкое, тягучее напряжение заполнило воздух между ними. Джордж едва уловимо ухмыльнулся, Шарль сглотнул и сжал руки на груди сильнее, румянец приливал к его щекам. «Mon Dieu...» — проносились слова в голове монегаска, пока голос друга не вывел его из транса и не вернул в реальность.       — Charles, tu le distrais, — констатировал Антуан, не оборачиваясь.       — Je ne fais rien, mon ami, — Шарль, неловко смеясь, пожал плечами.       — C'est exactement ça.       Джордж перевёл взгляд с Шарля на Антуана, затем вернул глаза на своего парня и тихо засмеялся. В такт мысли, что пора бы начать учить французский, вновь щëлкнул затвор.

***

      Основной свет погас. Антуан, собирая оборудование, сиял: «Ты был великолепен! Жди шедевры через неделю», — фотограф обменялся благодарностями за работу со своим другом и моделью, затем покинул место съёмки, продолжая светиться от радости.       В огромной комнате внезапно воцарилась тишина. Напряжение, витавшее в воздухе, не растворилось, а сгустилось над шахматной доской. Они взглянули на неё одновременно.       — Знаешь, я действительно думал, как могла закончиться эта партия, — улыбнулся Джордж, на мгновение расслабленно прикрыв глаза.       — Предлагаю доиграть и узнать, был ли ты прав, — продолжил его мысль Шарль почти телепатически, взглядом приглашая вернуться за стол.       — Со мной не получится как с Льюисом, — парирует Джордж и непринуждённо смеëтся, подхватывая бокал виски.       — Джордж! — Шарль усмехнулся.       — Честно, я уже насмотрелся на шахматы, пусть остаются, — Расселл подошёл к окну и оглядел ночные огни Монако, неспешно отпивая свой напиток.       Шарль медленно проследовал за мужчиной и встал напротив него, снова изучающе рассматривая, ведь шахматы тоже строятся по формуле гонок, только без скорости.       — Ты был... неотразим, — негромко, сокровенно произнёс Леклер, словно передвигая коня.       — Антуан постарался, он отличный фотограф, — уклонился Джордж, съев его пешку и снова отпив виски. Нарочно напросился на комплимент.       — Не в Артуане дело. Хотя он, конечно, помог. Я говорю о тебе. Ты светился изнутри, ты жил этой идеей.       Джордж не парировал в этот раз, промолчал; впервые за весь день его щëк коснулся цвет смущения. Шарль задумался, неотрывно смотря на губы Джорджа. Наверное, поэтому к концу воображаемой игры каждая его фигура оказалась заблокирована. Монегаск опустил взгляд на почти пустой рокс в руках мужчины и аккуратным движением попросил передать его.       Расселл послушно отдал стакан и проследил, как Леклер развернул его к себе той гранью, на которой остался едва заметный отпечаток губ, и поднёс к своим, соприкасаясь со стеклом и допивая виски. Британец внимательно изучал это движение, будто именно в нём заключалась вся хитроумная стратегия соперника, которую ты пытаешься угадать во время игры.       — Если ты хотел поцеловать меня, об этом можно было сказать.       — Точно так же, как и ты можешь сказать абсолютно всё.       Джордж помнил об этом. Но сказать всё — это признаться в своих слабостях.       Всё ещё... Сложно.       Даже после стольких лет дружбы и близости.       Расселл подошёл ближе и наклонился, мягко целуя своего возлюбленного; тот отвечает, нежно касаясь руками тёплых от румянца щëк.       — Я всё ещё ревную к Максу, — вполголоса признался Джордж, едва отстранившись.       — Я понимаю. Но не нужно, — Шарль заключил его лицо в ладони и быстро поцеловал, — Его фото – это просто работа. А эти будут только моими... Даже когда их увидят все.