Между строк
25 марта 2026 г., 18:00
Мыс Гнева, город Бремор | 26 февраля, 1981
Крикливая, отбившаяся от городской стаи чайка ныряла между линиями парусов клипера, ловко огибающего в предрассветном тумане маяк. Рулевой подал приветственный сигнал, и Гону, стоя на балконе, упираясь локтями в ограждение, махал им в ответ наполовину скуренной сигаретой. Холодный февральский воздух последних чисел заставлял продрагивать до самых костей, несмотря на тёплый плащ и отсутствие ветра. Температура держалась на уровне трёх градусов, снега не видать, да и всё равно пробирало. В океане, поди, и того хуже. Каждый раз, стоя здесь на балконе и смотря в океан, полное кораблей или совершенно одинокое, он вспоминал годы службы на корабле. Рейсы могли продолжаться от трёх месяцев до года, и всегда зависело от него, картографа, как скоро они прибудут на место, выживут ли они. За недолгие пять лет службы он изучил весь необъятный земной шар как свои пять пальцев, и настала его череда частично спокойных лет на маяке. Сердце иногда тянулось обратно, зов моря был велик; то знамо каждому моряку, променявшему воду на сушу. Гону закрывал глаза, слушал шум волн, бьющихся в мыс Гнева, и стоял он посреди мачты, вдыхая глубже напитанный солью и йодом воздух; и ветер лохматил его светлый волос, соль оседала на загорелой коже и пекла не хуже солнца, мигающего из-за расправленных парусов; и заглядывали на палубу друзья-волны, омывая ноги белой шипящей пеной; и, придерживая шляпу, капитан судна отсылал ему шутки в добром здравии, пока погода была лётная и океан тих; и время остановилось, весь мир стал иллюзией, и это свободное, чистое чувство здесь-и-сейчас, покуда не видно суши — а не видно, значит, не существовало; и во всём мире лишь они одни, окрылённые и одухотворённые, не утяжелённые твёрдой землёй Тяжело моряку расставаться с морем. Он понимал это сейчас, но не знал, сумеет ли вернуться. Ещё больше, чем за морем, он скучал за своими товарищами, и завидовал им не затем, что они до сих пор бороздили моря и океаны, а что делали это совместно. На втором этаже было тихо и прохладно. Гону зажарил на новенькой газовой плите яичницу с беконом из индейки до пригорелого хруста. Какое удобство были эти газовые плиты! Ещё в прошлом году здесь стоял керосиновый примус, а теперь он мог не только готовить в своё удовольствие, но и выпекать что-то в пристроенной духовке. Было бы его увлечение кулинарией, конечно, нужного для этого уровня… В прошлый раз вместе с провизией служба привезла ему по заказу несколько иностранных книг, и теперь перед ним лежал новенький толстый фолиант красивейшего издания «Сна в красном тереме» от китайского автора, имя которого у него язык сломится произнести. Несмотря на свою приобщённость когда-то к корейской общине Нью-Малдена и даже встречу с некоторыми китайцами, приходящимися жёнами-мужьями его этническим товарищам, к этому языку расположенности у него не было отродясь, да простит его многотысячная история собственного народа. И всё же… так было интересно ознакомиться с чем-то новым! На одной из встреч в общине лет шесть назад он познакомился с интересной девушкой, говорящей на мандарине и акцентном английском, и она была столь эрудированной и подкованной в вопросах литературы, что они провели весь вечер в разговорах, не обращая внимания ни на её мужа, ни на её детей. По тому времени он скучал. Общения ему совсем не хватало. Урывками он мог присесть на уши Кинлочу и Гарику, привозящим провизию, но этого было слишком мало — всего полчаса в неделю или две, и всё остальное время он предоставлен сам себе, уединению с невероятной шотландской природой, океаном, книгами и радио. О, радио. Одна из отрад. По времени как раз вот-вот начнётся утренняя программа. Уже утро! Улыбка сама появилась на лице Гону. Этот день наконец-то настал. Зазвучала бодрая заставка из лёгкой оркестровой музыки. Гону стал мыть посуду в едва тёплой воде. Небольшая царапина на пальце неприятно заныла от моющего средства. Надобавляют химикатов… фанфары, джингл «Доброе утро, Шотландия» и голос диктора. Настроение Гону повышалось с каждой минутой, и он даже решил сварить себе кофе, поставил турку на крошечную конфорку с бледным синим огнём. — Доброе утро, Шотландия! Сегодня четверг, двадцать шестое февраля 1981 года, и это «Доброе утро, Шотландия» со мной, Невиллом Гарденом, прямо из студии в Глазго. Очень доброе утро всем вам — мешаете ли вы кашу в Абердине, направляетесь на верфи в Клайдбанке или ещё нежитесь в тепле где-нибудь в Хайлендсе. Сейчас шесть часов утра, и вот главные новости… Короткая пауза. Послышался звук переключения. — Сначала основные заголовки. Сегодня опубликованы данные по безработице — в Шотландии очередной рост. Общее число безработных к северу от границы превысило триста тысяч человек. Правительство настаивает, что их политика начинает приносить плоды, но профсоюзы требуют срочных мер. Позже в программе мы услышим реакцию лидеров профсоюзов и представителей бизнеса из Эдинбурга. Другие новости. Поиски решения по закрытию алюминиевого завода в Инвергордоне продолжаются, идут переговоры между «Бритиш Алюминиум» и Шотландским офисом, на кону сотни рабочих мест. Безработица, безработица. Она всюду! Затронула и моря, и сушу. И даже с безработицей он оставался кошмарно долго в одиночестве на этом несчастном, пусть и красивом клочке земли с ужасающе тревожным названием. — Полиция Глазго обращается к свидетелям серьёзного ДТП на трассе M8 минувшей ночью. Страшная авария! Будьте внимательны и следите за дорогой, когда ведёте машину. А теперь о погоде: холодный старт с заморозками во многих местах, но позже ожидаются прояснения. Подробности от нашей метеослужбы через минуту… Основная часть закончилась, и слово передали метеорологам. Кухню наполнил горький глубокий запах кофе. Времени ждать уже не было. Обычно после утренних новостей он шёл немного вздремнуть, отработав ночную смену, да вот сейчас это было непозволительно, пусть и схватывала волнами недосыпная мигрень. Гону потёр глаза и виски. Жить одному здесь не только одиноко, но и сложно — постоянный контроль генераторов, частые чистки окон, бессонные часы во время штормов, дежурство во время туманов с наутофонами. Сон к работе не прилагался. Ему обязан быть предоставлен помощник! Просто обязан! — А теперь к метеостолу… Доброе утро, Фиона. — Доброе утро, Невилл. Да, утро холодное: температура опустилась до минус трёх в Грампианах и до минус одного в Центральном поясе. Мороз и гололёд на необработанных дорогах, будьте осторожны за рулём. Ветер слабый, северо-восточный, к полудню обещают появиться солнечные промежутки, дневные максимумы шесть-восемь градусов. Прогноз на выходные: погода предполагает быть сухой и холодной. Одевайтесь теплее! — Спасибо, Фиона. Напоминаю: если вы в пути, уточняйте состояние дорог у автомобильных организаций. RAC сообщает о задержках на A9 из-за ночного снега в Кэрнгормсе. А впереди в ближайший час мы поговорим с местным советником о последних сокращениях в бюджетах советов, услышим репортаж из Лондона о реакции Вестминстера на цифры безработицы, а также ваши звонки и письма — линии открыты по номеру 041-330 5000. Что у вас на уме этим утром? Цены на уголь? Последние футбольные трансферы? Или что-то совсем другое? А пока давайте мягко начнём день с небольшой мелодии… Смех ведущих. Новости сегодня не слишком интересные, хотя иногда Гону оставался на кухне подольше, чтобы послушать ответы на звонки и письма. В детстве он даже сам мечтал отправить на радио своё письмо, да вот не сложилось как-то. Заиграла «9 to 5» Долли Партон в утреннем миксе. Тянуло в сон… Тёмно-зелёный внедорожник ловко расправился с протоптанными тропинками к самому мысу Гнева. Вид завораживал дух! Высокие, почти чёрные скалы из песчаника и гнейса обрывались в океан отвесными стенами высотой в триста метров. Внизу билась и кипела вода, разбиваясь о камни белой пеной. Над обрывом тянулась голая, выжженная ветрами земля: торф, короткая трава, редкие пятна вереска и мха. Вдалеке, на самом краю утёса, стоял одинокий маяк — белая башня с чёрной верхушкой, без единого огонька в утреннее время. Небо стояло низкое, тяжёлое, серое, сливалось с океаном в одну сплошную линию. Тишина и обманчивый покой. Внедорожник наехал на ямку, слегка качнуло. — Я вас оставляю и еду обратно в город, парни. Дел невпроворот. — Да-да, мы помним, — отозвался парень юной наружности, совсем что мальчишка; Кинлоч каждый раз при взгляде на него задумывался, как его вообще взяли на работу сюда. Гону, конечно, тоже не блистал суровостью лица, титановыми мускулами и прочим, да и не было ему таких уж зрелых лет, но эти двое, в особенности активный, были ясельной группой. — Заходите, не ждите ответа. Он может сейчас или спать, или быть наверху, или заниматься работой где-то на этажах. Он попросту вас не услышит. — Его же предупредили о нас? — Да, но кто знает, чем он занят. Не то чтобы на маяке нет работы, в особенности экстренной, да и не стоит полагаться, что вас будут ждать собачкой у двери, парни. Вы приехали на работу, как-никак, — с недоверием произнёс Кинлоч. — Мы помним, — ответил уже второй, в очках. В очках! Помнилось Кинлочу, что плохое зрение — табу на такой работе, ведь здесь нужны сноровка и умение лавировать в трудных ситуациях, да и опыт морских походов даже за плечами не последнее дело, а брать слепого крота в работу с рисками для жизни? А кто их разберёт? Безработица всегда обходила маяки. Здесь всегда нужны работники — да вот никто не соглашался. Из неимения выбора, что ли? Кинлоч последний раз взглянул через зеркало заднего вида на парней и приостановил машину недалеко от маяка. — Здесь сходите. Ближе подъехать не могу, потом не выеду, склон крутой и опасный. Забирайте вещи и удачной вам работы. Даже не поможет достать вещи из багажника, подумал мальчишка. А второй ответил: — Спасибо, и вам хорошей дороги! — Думаешь, он понял, что ты ему сказал? — спросил первый, доставая свою кучу сумок из багажника и оставляя их на земле, недалеко от колёс. — Не такой уж и сильный у меня акцент, не выдумывай. Я и сам этих шотландцев почти не понимаю. Они говорят ещё непонятнее, чем англичане… — Это верно. Кинлоч дождался, пока ребята закроют багажник и отойдут с сумками подальше, мигнул им фарами, помахал рукой в открытое окно и уехал тихонько по склону обратно к дорогам, ведущим в город. Парни обратили взгляд на высокий маяк с десятью этажами ввысь, не меньше. Величественный и огромный, и одновременно с этим страшно шаткий и неустойчивый, со стороны и не скажешь, что он способен вынести удары пятиметровых волн. Как представилось им, что огромная пенистая волна с переливом от светлых до глубинных оттенков накрыла собой весь маяк, прочувствовали они на коже дрожь камней, и сердце приостановилось, а тревога тоненькими лапками поползла по позвоночнику. — Ну, делать нечего. — Да… увы… И всё же они постучались. Ну как можно было ворваться просто так? Может, услышит? Надежды были напрасны. Пришлось осторожно входить и не создавать вид слишком уж невежественных юношей, стоило держаться поскромнее и повежливее, словно они не желали вовсе приходить и мешать размеренной жизни. Наверняка этот Гону уже привык к одиночеству и они будут ему мешаться; с другой стороны, не стал же он запрашивать себе помощников? А может, дело не в одиночестве, а в нехватке рук? Придётся мышками притаиться, и… Первый этаж был наполнен запахом гари. Это мгновенно встревожило их. — Сомневаюсь, что это нормальный запах для такого места… На первом этаже располагалась гостиная с диванами, креслами, камином в колонне посередине, с потолка висели бумажные журавли и кораблики. Изогнутая по округлой стене лестница была железной и грохотала от каждого шага. Запах становился сильнее. Второй этаж, кухня, был заполнен дымом. Турка с кофе погорела и едва была жива. За небольшим столом перед закрытой книгой лежал, прикорнув, человек. Они быстро открыли окно, едва поддающееся, выключили огонь и бросили турку в раковину. Наверняка испортилась. — Санхён, проверь его, — попросил очкарик, пытаясь отворить окно посильнее, чтобы впустить побольше свежего воздуха и создать хоть какую вентиляцию. Санхён осторожно холодными пальцами коснулся шеи мужчины. Пульс был, и хороший. Он просто спал. Дыма было не так много, чтобы усыпить или навредить. Они приехали весьма вовремя. Но если не от дыма, то… — Он, наверное, так устал, что уснул за столом, пока ждал нас, — предположил Санхён, почесав затылок. — Что будем делать? — Разбудим его? — Думаешь? — Ну… наверное, да, стоит сказать ему, что мы уже приехали… Первая встреча не задалась. Как корабль назовёшь, так он и поплывёт — и о первом впечатлении сказать можно то же самое. Гону протирал жгущие от дыма глаза и между делом рассматривал двух явно юных помощников, неловко переминающихся с ноги на ногу. Один из них, тот, то повыше, звался Санхёном и был его земляком, недурно говорил на корейском и даже какое-то время детства прожил на родном полуострове. У него были тёмные волосы, аккуратно подстриженные со всех сторон — с чем он может печально распрощаться, — одет он был в толстовку на молнии, простецкие городские джинсы. Ничем не примечательный, тихий мальчик с улиц Лондона. Второй, пониже, носил очки, волосы у него были заметно крашенные в русый цвет, сожжённые дешёвым осветлителями, носил он свитер крупной вязки и брюки. Самый что ни есть книжный червь. Звали его… вот же китайцы… Гону почесал макушку. — Вы вообще служили во флоте? Были рядовыми? Какой у вас опыт работы в море? Может, вы хотя бы знакомы с рыболовским делом? Санхён поднял руку. Гону смирил удивление, отразившееся в поднятых бровях, и кивнул. — Мы с папой часто рыбачили, когда жили в Южной Корее. Да, это определённо не то, что он ожидал услышать. Видимо, от него ожидать большего не стоило. Гону перевёл взгляд на… как же его имя… — Ты? И напомни, как тебя зовут. — Хэ Синьлон. Я, эм… — он неловко почесал за ухом. Эти очки… прислали ему слепого помощника… — Я неплохо разбираюсь в технике и могу чинить разные приборы, в целом, и не только; от часов до велосипедов… и разные генераторы, лампочки, радио и так далее. Мне сказали, это может пригодиться. Гону поджал губы и неоднозначно покивал. — В целом, да. Пригодится. Полагаю, если познакомить тебя с работой маячной линзы, ты разберёшься? — Да, сэр. — Не зовите меня так, — отмахнулся он. — И никаких мистеров. Вы, конечно, сильно младше, но я не горю в моём доме обслуживаться подобными обращениями. Просто Гону будет достаточно. Так… Санхён и Синьлон, верно? — у него даже получилось выговорить второе имя. Произносить их один за другим было чревато запутанным языком. — Да, всё так. — А ты, так понимаю, ничем меня порадовать не сможешь, — обратился он к Санхёну. — Учила ли тебя мама, как стирать, готовить, убираться? — Э… ну… думаю, я могу справиться с этим. — Отлично. Тогда твоё первое задание — приведи турку в порядок и отмой плиту. Но сначала я вам покажу вашу комнату. Теперь можно было и рассмотреть маяк изнутри чуть получше. На третьем этаже была размещена столовая, по словам Гону, да вот вокруг столба в середине был размещён круговой винный шкаф. Под лестницей лежало много пустых ящиков и коробок. Разная посуда, столовые приборы и прочее-прочее, не используемое активно на нижней кухне, было складировано здесь. Четвёртый этаж отведён под игровую комнату. Гону даже приостановился, чтобы показать им её, ведь давно мечтал сыграть здесь с кем-то, и увидел, как у обоих мальчишек загорелись глаза. А кто в их возрасте не любит азартные игры? Здесь стояли два красных кресла с музыкальным проигрывателем, рядом из виниловых пластинок разных жанров, большой бильярдный стол с зелёным сукном, стол для игры в шахматы без двух пешек, настенный дартс, лежала под лестницей в чехле гитара, на полу возле шахмат лежала сложенная в чехол удочка. Камин не горел. Но очень хотелось его разжечь и заняться чем-то интересным! — Вижу, эта комната пока вызывает в вас наибольшее количество эмоций. — Я и не думал, что такие комнаты есть в маяках. Это больше похоже на квартиру, — признался китаец, осматриваясь. Санхён же подошёл к проигрывателю, наклонился и достал с полки одну запакованную виниловую пластинку с альбомом Рода Стюарта «Every Picture Tells a Story». Было много рока, самого разного: глэма, панка, классики… — Вы слушаете рок? — Время от времени. Хард и метал не люблю, — пожал плечами Гону. — А вы? — Я люблю рок! Хорошая музыка. Буду рад послушать у вас… о, у вас есть Би Джиз! — Конечно они у меня есть. Ещё бы. Пару лет назад они не слезали с радио по всему королевству. — Вы не кажетесь любителем рока. Гону хмыкнул, с гордостью осматривая свою коллекцию. Взгляд сам притянулся к Синьлону, который молчаливо рассматривал часть из коллекции книг, лежащих с другой стороны от проигрывателя. Можно будет и ему похвастаться… на первом этаже книг гораздо, гораздо больше. Будет с кем обсудить литературу. Литература! Как давно он о ней ни с кем не говорил! — Почему же? — Ну, с первого взгляда… вы будто больше слушаете, не знаю, классику? Или кого-то вроде Элвиса Пресли. Максимум — Кисс. — Ты принижаешь музыку Кисс? — улыбнулся Гону. Санхён не ожидал такого разворота, а ещё, кажется, не ожидал улыбки, и мгновенно стушевался, качая головой. — Нет, я не это имел в виду! Просто показалось так. Что вы не любитель рока. Просто Кисс — более универсальная музыка, понимаете? — И всё же рок. Понимаю. Давайте поднимемся дальше. На пятом этаже была ванная. С лестницы они попали в узенький коридорчик расстоянием в одни плечи. Гону сразу отворил дверь в комнату и щёлкнул выключателем. Здесь было просторно. Махровые ковры застилали пол и не давали упасть после процедур. Большая ванна расположилась посередине, за ней стояла ширма, где можно было переодеться и оставить вещи. Также тут была корзина для белья, небольшая лесенка с голубой тряпочкой, раковина со спрятанным в тумбу сифоном и зеркало. — Душевая кабина есть ещё на первом этаже, справа от прихожей. — Справа? — Тьфу, слева, — фыркнул Гону. — Простите, не соображаю. Так вот. Слева, да. Там маленькая ванная с душевой, если вы не захотите мыться в ванне. Чтобы быстро ополоснуться. Но вечером и ночью бывает холодно, на первых этажах тянет с улицы, так что придётся бежать наверх, чтобы не замёрзнуть. Вот. Идём дальше. На шестом этаже оказалась гостевая спальня. Она была выполнена в синих тонах, на стене висел корабельный руль, да и сама кровать была выполнена в виде корабля. Над изголовьем висел опущенный парус. Здесь был пустой рабочий стол с лампой, комод для вещей, крошечное оконце с занавесями — ничего лишнего. — Здесь вы и будете жить. — Одна кровать, — вздохнул Синьлон. — Не отель, — пожал плечами Гону. — Заносите сюда вещи и располагайтесь, как желаете, вся комната в вашем распоряжении. Какой у вас срок? — Сказали, будет месяц. Двадцать девять дней. — Немного. — После этого мы можем выбрать, устраиваться полностью или нет, — неуверенно сказал Синьлон. Он внимательными выразительными глазками наблюдал за наставником. — Пока у нас испытательный срок в месяц. От вас нужны будут рекомендации по поводу нашей работы, и так далее… — А вы бы хотели работать здесь? — В компании с кем-то — конечно, — с улыбкой, воодушевлённо ответил Санхён. — Это же такой простор для фантазии и романтики, можно столько всего сочинить и написать! — Ах, ты поэт, да? — Гону скрестил руки на груди и прижался плечом к дверному косяку. — Не сказал бы, — он неловко посмеялся, присаживаясь на двуспальную кровать. — Я в целом человек творческий. Люблю и рассказы писать, и картины. Я взял с собой немного разного. Надеюсь, что на месяц этого мне хватит, чтобы не терять вдохновения и творить в свободные часы. — Понятно… так понимаю, в вашем дуэте сошлись реальные науки с гуманитарными. Оба рассмеялись. — Можно и так сказать. — Ладно. Синьлон, — Гону вышел из комнаты, — заканчивайте, и жду тебя наверху. Выше вас — моя спальня, ещё выше, на девятом этаже, мастерская. Вот приходи туда. Смотрите внимательно под ноги, когда ходите по лестнице, не то убьётесь. Наверное, на раскладку вещей в норме взять минут пятнадцать, подумали они и с горем пополам затащили все свои пожитки в комнату на шестом этаже. Только от этого они уже порядком подустали — туда-сюда бегать. Сразу решили проверить кровать на вмещаемость, и оказалась она достаточно большой, они могли разлечься кому как удобно, и ещё оставалось немного места. Если бы здесь жила кошка или собака, то она бы точно поместилась в пространство. Весьма удобно! Санхён сразу достал свои творческие принадлежности разных мастей: блокноты, ручки, карандаши, раскраски, холсты и этюдники, кисти, палитры… Рабочий стол сразу был отведён ему. Синьлону он ни к чему. Вот чего он с собой привёз, так это книг, словно они пробудут здесь не месяц, а полгода или год. — Четырнадцать? Синьлон неловко хихикнул. — Вообще-то, тут ещё есть у меня сборник рассказов и сборник стихов… и одно эссе… — Ты собрался сутками напролёт читать? — Ну нет! Ну всё равно… а ещё ты видел, сколько тут книг? Надеюсь, он разрешит взять что-то на почитать… ты видел, у него там есть «Сон в красном тереме»? Он увлекается китайской литературной, ещё и совершенно неизвестной никому за пределами Китая! Как это понимать? Хорошо, что мы сюда решились приехать. Синьлон переобул носки, стянув промокшие от снега, заменив сухими и тёплыми, совершенно белыми. Обул резиновые тапочки. Первым делом они разложили вещи в комоде и поделили ящики поровну, а третий выдвижной разделили посередине и уместили туда нательное бельё и разные мелочи. На стороне Санхёна лежала одна пара носков и одна пара трусов. Синьлон изумлённо выпрямился и обернулся. Санхён уже переодевался совершенно без стеснения. — Ты взял с собой только одни трусы? — У меня не помещались холсты! Нам же некуда ходить, в крайнем случае похожу без… — Мог и одежду не брать. — Я, конечно, люблю холод, но не настолько, чтобы зимой ходить голышом по маяку. — Да что ты говоришь… — рассмеялся Синьлон. В комнате обслуживания было особенно холодно, тянуло сильно сверху, и порой руки до того дубели, что начинали болеть и неметь. Всюду лежали канистры, масла для смазки, тряпки, доски, рабочие инструменты разных видов, каких только пожелать можно. Зато, если подняться выше, к галерее маяка, а затем выйти на балкон — какой открывается вид! Но наглядеться сегодня на него не было возможности. Гону провёл им лёгкий экскурс по основам работы и в частности ориентировался на Синьлона, мастера на руки, по его словам, потому как посвящать Санхёна в дела механизменные не было смысла. Он должен будет услужиться в иных вещах — как раз очищенная турка и качество обедо-ужина скажут за него.Мыс Гнева, город Бремор | 28 февраля, 1981 | 19:00
В одной из трёх рамок на стене висела раковина наутилуса. Синьлон смотрел на неё, и она смотрела на него. Правда, не могла, как он, сложить руки на груди и сесть на стул. В свободное время Санхён поднимался в галерею и садился на балконе, записывая этюдники один за другим. Несколько пейзажей со скалами и океаном уже высыхали у него на рабочем столе. Сейчас он пропадал в душе на первом этаже. Гону завтракал яичницей с беконом. Только недавно проснулся после ночного дежурства. Метеорологи предвещали в Бреморе пасмурную погоду, метель и шторм, так что приходилось постоянно находиться у линзы и держать руку на наутофоне. — Вы знали, почему яичница с беконом — самый популярный завтрак у англичан и американцев? Гону выбрался из глубин сонной задумчивости и упёрся вилкой в тарелку, поднимая взгляд. Даже жевать перестал, надув щёку. Взгляд его был совершенно отрешённым и даже скептичным. Синьлона это не отпугнуло. Они вообще поняли, что бояться этого человека бессмысленно. Он только подпёр подбородок кулаком на круглом столе вокруг серединной колоны. — И почему же? — прожевав, спросил Гону. — Этот завтрак стал популярным благодаря маркетологу Эдварду Бернейсу. Чтобы увеличить продажи бекона, он использовал мнение врачей, убедив американцев, что плотный завтрак полезнее лёгкого, и превратил это сочетание в культурный феномен. На рекламе было написано «четыре тысячи врачей рекомендуют плотный завтрак», и от себя он приписал вставку своей фирмы, которая и изготавливает бекон. Что-то вроде «рекомендуют плотный завтрак, в который входят яичница и бекон». И вуаля. Теперь каждый второй американец — и англичанин! — не может представить себе завтрак без бекона. А некоторые едят его в чрезмерном количестве… что, между прочим, совершенно не вписывается в рамки здорового питания. Гону усмехнулся. — Надеюсь, бекона из индейки это не касается. — Из индейки? И какой он на вкус? Это вызывало улыбку на лице Гону. — Как индейка? — Хах, ладно, да. Глупый вопрос. И вас никогда не осуждали за это? Или здесь нормально к этому относятся? В США любой бекон, что не из свинины, считается ересью. А свиной бекон сродни религии. Вы знали? В церквях Калифорнии после мессы пьют вино с хлебом и беконом? Гону положил вилку на тарелку и заинтересованно, изумлённо поднял брови. Он чувствовал в тёмном взгляде, скрытым за бликующими очками, что-то не то, но отверг это ощущение, поддаваясь искушению разговора. — В самом деле? — Конечно. — Знаешь, у тебя достаточно хорошее произношение. Что? Наваждение шутки пропало, Синьлона словно сбили трактором посреди кукурузного поля. — С чего вы вдруг тему перевели? — А мы не закончили обсуждать церковь? Ты верующий? — Я? Вопрос хороший. Только если в… Загрохотала лестница на первом этаже. В маяке не было совершенно никакой звукоизоляции. Каждый раз, когда кто-то поднимался или спускался, это было слышно на любом этаже. Мысль сбилась. Спустя минуту на кухню поднялся и Санхён, ерошащий влажные волосы махровым полотенцем. Гону несколько огорчённо перевёл на него взгляд и тут же обратил внимание на босые ноги. — На улице зима, мы едва отапливаем этажи печками, пол наполовину из бетона, наполовину из железа, а ты ходишь босиком? — Ну… да. Мне нормально. — От одного взгляда на тебя мне уже холодно. — Да, мне часто такое говорят. Уж лучше при взгляде на меня будет холодно, чем жарко, да? Синьлон прыснул от смеха. Гону почувствовал неловкость погружения в смежный юмор двух близких друзей, более раскрепощенных в присутствии друг друга, чем по одиночке. Вчера, проснувшись, ещё обеспокоенный тем, как справляются новенькие, Гону сразу пошёл проверять линзу и галерею, и только потом спустился вниз, прислушиваясь к звукам. Ему удавалось ходить по лестнице тише обычного, и стоя на этаж выше игровой комнаты он услышал, как двое юношей сидели в креслах, слушали одну из виниловых пластинок — Гону с замиранием сердца услышал в ней свою любимую «Because The Night» в исполнении невероятной Патти Смит, — разговаривали о том, как хорошо откинуть оковы учёбы и наконец-то вдохнуть воздух полной грудью, устроившись на работу в уединение. Маяк был в порядке, юноши вели себя разумно и проводили время цивильно, и Гон почувствовал размягчающее сердце и плечи облегчение. Напряжение спало. Как приятно было его сбросить! — Как прошёл сегодняшний день? Всё в порядке? Я ещё не поднимался наверх. Хотелось включить ещё раз альбом Патти Смит. Как же хотелось. Музыка заела в голове. Синьлон опомнился. — Точно, я сегодня был занят наверху и заметил, что лампа внутри линзы была близка к истощению. Я решил проверить всё оборудование и добрался до лампы. Пришлось, правда, слегка попотеть, чтобы найти рубильник и запасные лампочки, но теперь всё в порядке. — Вот как. Идём, покажешь мне. Ничего не поделаешь. Как бы ни хотелось отдохнуть, стоило сделать последний рывок. Всю посуду они оставили на Санхёна, и Гону причудилось, а может, он в действительно краем глаза уловил движение руки, и Синьлон коснулся своею рукой твёрдого живота Санхёна поверх футболки… — Я скоро приду. Не вздумай развлекаться без меня. А, и, может, поужинаем сегодня каким-нибудь фьюженом? Гону обернулся. Нет, стояли они вполне отдельно друг от друга. Санхён упёрся поясницей в столешницу возле ограждения лестницы на первый этаж, забитую горой ненужных вещей, используемых на кухне раз в год; к примеру, вафельница, уже не покрытая пылью благодаря искусным рукам мастера по чистоте. Синьлон поправил очки, посмотрев на Гону с вопросом. — Я буду рад всему. Я всеяден. Главное, чтобы было съедобно и не похоже на угли. — Это намёк, что я плохо готовлю? — поднял брови Санхён в невинной непосредственности. — Вовсе нет. Мы можем идти? — Конечно. За месяц пребывания на маяке они точно накачают себе ноги и натренируют лёгкие, потому что подниматься каждый раз по лестнице, чтобы перейти в другую комнату, — это или муки, или благословение от Господа на дополнительные физические нагрузки. И на формирование терпеливости, потому что звуки, которые эта самая лестница издаёт, способны пробудить Дьявола. Галерея была завалена инструментами и свежими опилками. На одном из столов лежали резак и ещё неготовая, но вполне угадываемая фигурка лошади на качающейся подставке, похожая на детскую лошадку-качалку. Каждый раз, смотря на неё, Синьлон думал о том, что Гону в свои годы, наверное, мечтает о жене и детях. Свет затрещал по кабелям. Лампочка слегка замерцала под потолком. На нижнем этаже галереи всегда было сильно тусклее. Гону нажал на переключатель в колонне, вокруг которой тянулась винтовая лестница, и свет на верхнем этаже остановился в одном направлении. Они поднялись наверх один за другим. Идти первым оказалось неожиданно дискомфортно. Ощущения присутствия позади себя прогревало голову и охлаждало позвонки. Жар головы посоревновался с холодом верхней галереи и проиграл. Пахло окисленным металлом и нагретым стеклом. Свет горел ровно, линза Френеля отбрасывала чёткие блики на стены. — Вот здесь, — Синьлон указал на центральный держатель в фокусе линзы. — Лампа стояла на этой платформе. Я сначала отключил рубильник, потом открыл заднюю дверцу пьедестала, крутанул… В общем, если не вдаваться в подробности, свет помигивал уже, да и лампа вся покрылась пылью. А эта глядите как ярко светит. Будет видно за тыщу миль. Гону кивнул, подошёл и сам осмотрел держатель. — Ты регулировал фокус? — спросил он. — Нет нужды. Держатель уже был настроен правильно, метки на месте. Я только убедился, что лампа вошла до упора и не качается. Проверил проводку от генератора: всё сухое, изоляция целая. Один провод внизу у основания пьедестала был чуть потёрт, но не страшно, не до меди. Я его замотал изолентой на всякий случай разве что. Лишним не будет. Гону присел, посмотрел на провод. Синьлон затворил обратно дверцу и опустил взгляд вниз, на светлую макушку. Часть мужчины скрыта в тени. Чем ярче свет, тем глубже тени. Синьлон сглотнул. — Хорошо заметил. Это могло бы дать искру, — Гону поднялся обратно и встретился с ним глазами. В их светлости мелькнуло нечто. Отбликовал свет. — Что ещё ты смотрел? Синьлон поправил очки. — Проверил механизм вращения линзы. Часовой привод работает нормально, груз опускается плавно, без заеданий. Смазал шестерни маслом. Туманный сигнал тоже включил на тест, давление в баллонах в норме, задержек нет. Заметил, что у дополнительных баллонов слабо закручены вентили. Я попробовал затянуть потуже. Опасненько. Ещё глянул генератор внизу. В целом, со всем всё окей. О, ещё заметил, что одна из лампочек подсветки на галерее мигает. Я её заменил на запасную, правда, таких же я тут не нашёл, и Санхён подсказал, что над кухней в залежах, пока убирал, нашёл какие-то бытовые лампочки. И перила на галерее слегка расшатались. Подтянул. Не то в один день такой непуть, как Санхён, «упадёт с самосвала». Гону встал, посмотрел на Синьлона. — Ты всё это успел за день? — За день? Тут делов-то. Я же мастер на все руки, не забыли? — он с улыбкой склонил голову, поднял руки и потряс ладонями. На щеке тенью отпечаталась неровность шрама. На запястье завертелся браслет из деревянных бусин. Гону молчал секунду, потом кивнул. — Рад, что могу на тебя положиться. — Всегда пожалуйста, кэп. Санхён остановился на шотландском печёном картофеле с корейским кимчи. За сегодня он убрался только на первом этаже. Больше всего времени заняла душевая, как ни странно, и он боролся с вылезшей плесенью несколько битых часов. Зато как приятно сейчас там было мыться! А на первом этаже можно было расположиться в удобстве и читать под шум волн, которые особенно сильно слышимы, а также наслаждаться печкой на софе после прогулки в ближайших окрестностях. — Я смотрю на скалы, и мне так хочется присесть на обрыве над океаном, это, наверное, так красиво. — И опасно, — возразил Гону. — Безусловно. Но в этом же и прелесть? — Как знать. стоял он на палубе, вцепившись в ванты обеими руками, пока корабль взлетал на гребень волны и падал в пропасть между ними; ветер хлестал по лицу солёными брызгами, врываясь в рот и глаза, и каждый вдох был рёвом, который заглушал даже собственные мысли; мачты скрипели и стенали, паруса, зарифлённые до предела, трещали под напором, а канаты натянутые вибрировали; волны стеной выше борта переваливались через палубу, сбивали с ног и оставляли после себя только пену и гул; капитан кричал приказы в рупор, но слова тонули в шуме, и матросы двигались молча, ползком, цепляясь за леера, лица белые от соли и напряжения; небо слилось с морем в одну серую бездну, молнии разрывали её вспышками, освещая на миг вздыбленный океан и мокрые фигуры людей; время растягивалось в каждом ударе волны о корпус, в каждом рывке корабля, который выныривал из воды и снова падал, и в этом бесконечном качании рождалось странное, чистое ощущение — что здесь, посреди ярости, нет ничего кроме движения, кроме борьбы за следующий вдох, кроме того, что корабль ещё держится, а ты ещё стоишь — Будете чай? Гону вынырнул из пучины воспоминаний. Санхён стоял возле него слишком близко, держа в бледных ладонях горячий заварник с запотевшими стенками, и внимательно смотрел. С другой стороны тоже был пытливый проницательный взгляд. Соседство с другими людьми, безусловно, предопределяло множество плюсов, и всё же некоторые нюансы… — Нарушаете лондонский устав? — отшутился он в лёгком напряжении. Санхён рассмеялся. — Ладно вам. Не хотите, так и скажите. Мы же не англичане. И образ жизни нам позволяет пить чай, когда захотим. — Всё равно откажусь. — А вы всю жизнь прожили в соединённом королевстве? — Да, в Лондоне. — А ваши родители? Гону наколол на вилку печёную маленькую картошку с лопнувшой кожурой, покрытую пряностями и специями. Санхён щёлкнул крышкой ланчбокса с кимчи. Запахло соленьями и длительной ферментацией, кислостью. Не привыкший к такой еде, пусть и родной, можно сказать, по крови, Гону отказался. А вот Синьлон с радостью взял себе кусочек. — Хотите растрясти из меня историю жизни? — Ну нам ведь жить вместе, почему нет? — улыбнулся Санхён, уповая на своё природное очарование. Гону несколько месяцев назад в одном из периодов активного проживания одиночества раздумывал над приобретением в дом собаки, которая скрасит его существование; бойся своих желаний, называется. Собаки в человеческом обличье ему ещё не удавалось встречать. Хотя, если так подумать, был на борту один… — Родители сбежали из Кореи в самый сложный период. Недавно кончилась Вторая мировая, Корея была в оккупации, на пятки наступала корейская война. Во время оккупации Америка активно поддерживала полуостров и предлагала отступные пути для жителей, предлагали убежище и всё прочее. По форме беженцев родители и сбежали аккурат перед вторжением на тридцать восьмой параллели. Но не суть. Я-то никогда не жил там и не бывал, вся моя жизнь прошла в Великобритании, я гражданин королевства. — Звучит так, будто вы себя заставляете поверить в это. — Хэй, перебивать нехорошо, — ощетинился Гону. — Я говорю к тому, что многие так не считают. И мой паспорт ничего не говорит людям. Верят наружности, и всё. — Получается, они переехали в Шотландию? — В Англию. — Тогда почему вы здесь? — Не сложилось с Англией. Мы жили бедно, что неудивительно. Отец работал где придётся, чаще всего на стройках и в шахтах, мать шила одежду на заказ. Рассказывала, что привыкнуть к новым кроям было тяжело. Всё не как на родине, мода совсем другая. Учился я в обычной школе, ничего сверхневероятного не совершал, да и друзьями обзавестись было тяжело. Нелюдимость меня и до сих пор преследует. Но как оказалось позже, мне просто не по нраву люди суши. Вся эта приземлённость и стремление ввысь, а не вширь, меня утомляли. Я человек путешествий и обозрения, а не роста. Вот в море всё стало иначе. — Надо же, вы моряк? — с интересом спросил Синьлон. Гону почувствовал огонёк гордости в груди. Санхён рассмеялся, и он взглянул на него с вопросом. — Синьлон просто любит истории про моря и океаны. — И правильно делает. Лучшее, что может быть в мире. Да… я в шестнадцать лет стал подмастерьем в картографической мастерской в Доклендсе. Вот с чем, а с черчением и географией у меня всегда было хорошо, я неплохо разбирался в атласах и картах, нравилось мне это. И походы с кэмпингами я любил. Мастерская как раз чертила карты для рыболовных компаний и торговых судов. Я влился в работу мгновенно. Столько всего наслушался. Представлял, какие пути может пройти корабль, что видят с борта корабля… иногда ночами не спал, раздумывая, придумывая разные истории. И тоже зачитывался книгами о морских путешествиях. И о пиратах в том числе. Гону несдержанно улыбнулся. И всё же вилка его заставила хрустнуть кусок острой капусты. Ну попробует, что же такого привезли они. — А я тебе говорю, тебе тоже стоит прочитать. Гону, какие у вас любимые книги о пиратах? — М-м-м, я люблю историю про Капитана Блада и «Морского ястреба». И в целом литературу Сабатини. — Да! Согласен! Санхён! — Ну что? — Я говорю, тебе стоит прочесть. — Ну нет. — Ты совсем не читаешь? — поинтересовался Гону без претензии. Он давно привык, что в окружении моряков не слишком распространенно чтение в силу нехватки времени; а ещё по причине того, что жизнь настолько захватывающа и интересна, что не до книг. Кому нужны книги, когда можно прожить самому? — Читает, читает, — ответил вместо него Синьлон. Санхён закатил глаза. — Да вот только что… — У всех вкусы разные, — дипломатично разнял их Гону. — Так что ты читаешь? — Ну… Лоуренса… Миллер… — А, ты по такой литературе. Удивительно. Тебе повезло, что запрет сняли с них. — Не то слово, — буркнул Санхён себе в ладонь, недовольно поглядывая на Синьлона, которому лишь бы подколоть его со всех сторон. — А вы, полагаю, больше любите литературу приключенческую? — обратился он уже к Синьлону. — Я бы сказал, что я любитель литературы, дарующей своему читателю новую информацию, развивающую его. Будь то приключение, новшество модернизма, хитросплетение идей и смыслов, погружение читателя в глубинное исследование мироустройства через литературу… Санхён захрустел капустой. — Скука же. Читать надо чтобы расслабиться. Почувствовать эмоции. Разве нет? Зачем чтение превращать в работу? — Сласть в процессе исследования! Но такому, как ты, этого не понять. — Ну конечно, я же беззубый крестьянин, с чего бы мне это понимать? И люблю вульгарщину. Да-да. — Рад, что мы пришли к схожему мнению. — И часто вы так ссоритесь? — с улыбкой спросил Гону, обращая внимание обоих на себя. Они так увлеклись спором. — Бывает. Но мы не спорим, — смягчился Санхён. — Ещё как спорим! Да, в их дуэте определённо более податливым, ведомым был Санхён. Несмотря на внешнюю скромность, которую источал Синьлон, постоянно одевающийся подобно послушному старшекласснику, норов у него был хоть куда, и он явно любил отстаивать своё мнение, ставить людей на место. На себе Гону это испытать ещё не удалось, и он всё гадал, когда и, главное, в чём этот парень захочет выдвинуться в разговоре с ним. Синьлон был по-свойски заносчивым и нетерпящим, а ещё — Гону уверен на тысячу процентов, глядя на него снисходительно из-под ресниц — он наверняка считал себя гением. Может быть, так оно и было. В сравнении с ним и Санхён, и Гону были беззубыми крестьянами. Ужин выдался вполне себе. После него Синьлон отчалил дежурить в ночь на маячной башне. По прогнозу этой ночью будет тихо, так что Гону напарником ему не станет. Наоборот, он с радостью займёт место в одном из кресел игровой комнаты и подумает над тем, что же сегодня послушать — Патти Смит или Битлз. Санхён провёл пальцами по зелёному сукну бильярдного стола, на котором идеальным треугольником были выложены шары, готовые к игре в любую минуту. Деревянные края были потёрты временем. Но первое, за что он взялся в этом изобилии азарта, — дротик от дартса. Гону услышал характерный щелчок и склонился в сторону, чтобы выглянуть из-за колонны. — Попал? — В двадцать. — Почти середина. А, ну, расстояние позволяет… Санхён стоял едва ли не вплотную к мишени. В таком случае можно сказать, что он невезунчик. — Сыграете со мной в бильярд? Я никогда не играл. — Правда? В Лондоне больше не популярны бильярдные? — Напротив. Поэтому у меня как-то и не сложилось. — Не любите народ или хотите казаться не таким как все? — Первое. За вторым к Синьлону, — рассмеялся он. И всё-таки Гону соскучился по Патти Смит. И по общению, и по совместным играм, и по дискуссиям, и по… руки заныли от удовольствия и предвкушения вместе с мятежным сердцем, когда пришлось натирать мелом кий. Санхён завороженно наблюдал за ним, его сердце-губы поджимались в нетерпении сыграть в партию и, возможно, выиграть с первой попытки, потому что дурак сущий. Так он отзывался о себе временами и этому поддакивал Синьлон, получавший в отместку шишки; Гону казалось, что он не дурак; что он очарователен в своей глупости. В своих внимательных агнцевых глазах, совершенно щенячьих, в своих нежных повадках и привычках. Одежда после его стирки пахла особенно приятно и свежо, и, может, он был колдуном или вроде того, но одно ясно точно — природное в нём вызывало лишь умиление и доверие. — Ты знаешь правила бильярда? — Буду рад, если расскажете. — Мы с тобой разделяем шары надвое. Например, в первый раз я возьму все чисто окрашенные, а ты возьмёшь все с этими белыми полярностями. Видишь белый шар? С помощью него мы как раз и направляем наши шары в лузы. Только через него. Это называется биток. Кто первый забил все свои шары, тот и выиграл. Биток забивать нельзя, чёрный шар забиваешь самым последним. В целом, это все правила. Не думаю, что стоит усложнять, и без того это крайне интересно. Но, полагаю, без еды и напитков выйдет весьма сухо. Ты уже пробовал алкоголь? Предвкушение всё нарастало. Санхён не пробовал алкоголь ни капли в своей жизни. Его глаза следили за каждой тенью на тонких пальцах Гону с ровными ногтями и одним пластырем, за тем, как они откупоривают бутылку вина, как Гону предвосхищённо подносит наколотую на штопор пробку и вдыхает аромат и ноты. — Вишнёвое вино — самое вкусное. Здесь орехи, мёд, вишня и роза. Сладкое. Решил, что в первый раз лучше пробовать именно такое, хотя многие советуют начинать с лёгких розовых вин. Но розовых у меня не водится. Этот — самый лучший вариант из всех. Санхён пожал плечами. — Я не разбираюсь, так что рад попробовать любое, что вы предложите. — Рад слышать. Принесёшь закуски? — Я и не знаю, что едят с вином. — Думаю, сырной и мясной нарезки нам хватит. Патти начинала шестую песню с винила, когда Санхён наконец взял в руки кий. Он был ещё совершенно трезв и желал сперва понять игру, чтобы в дальнейшем не делать ошибку одну за другой. Гону же отпил вишнёвую сладость из розовой ребристой чашки и присел на комод, обрамляющий колонну, совсем рядом с проигрывателем. Санхён наклонился над столом, как показал ему старший, расставил пальцы на сукне, поводил кием, прицеливаясь к шару. Гону улыбнулся, встретив неуверенный, ищущий поддержки и одобрения взгляд. — Всё так. Бей. Старайся не забить белый и чёрный шары. Санхён кивнул, снова прицелился и ударил. Благословлённые высшими силами, шары раскатились, и трое из них ударили о стенки. Один шар упал в лузу. Санхён неуверенно выпрямился, не понимая, как стоит реагировать на такой исход, а Гону отставил в сторону чашку и сошёл на пол, глаза его загорелись удовольствием. — Полосатые шары сами тебя выбрали. Забивай ещё один. Теперь ты можешь бить только по ним. Санхён обошёл стол с другой стороны, подобрал себе более удобный угол и наклонился; Гону упёрся руками в края стола, чуть отрываясь от земли, чтобы рассмотреть всё с более открытого ракурса. Было что-то трогательное в этой серьёзности, в том, как парень прикусывал нижнюю губу, выцеливая следующий удар. Во второй раз так не повезло, и шары просто прокатились, ударяясь друг о дружку. Мальчишка двигался осторожно, видимо, как всякий новичок, боялся задеть сукно или шар рукой; как приятно песни Патти сочетались с глухим ударов шаров, разбавляющим соитие звуков. — Не повезло. — Ну, я пытался. — Этого я не отрицаю. Вместо того, чтобы принять кий через стол, Гону обошёл его и забрал из рук, коснувшись пальцами тёплой руки. Подошёл ближе к белому шару и опустился. Опустился и взгляд Санхёна; смотритель маяка обычно одевался удобно, носил в доме разного цвета футболки с закатанными рукавами и джинсы с потёртостями в разных местах, иногда и с дырками, появившимися техническим путём. О нём нельзя было сказать, что он хлипкий или слабый мужчина, и всё же… он явно был слаженнее и, что греха таить, красивее, чем представляли себе помощники, только собираясь в дорогу. Обычно смотрителями маяков являлись бородатые поседевшие шотландцы, любители пива и солёных к нему закусок, но никак не природно обольстительный, интровертированный кореец среди шотландской глуши, который вместо свинины выбирает индейку. Шар стукнулся о стенку и не попал в лузу. Гону разочарованно выдохнул и выпрямился. — М-да уж. — Позже повезёт, — улыбнулся Санхён. — Обязательно. Попробуй вино, иначе заветрится. Или ты собрался всю партию отыграть трезвым? — А вы хотите меня напоить? Гону склонил голову. — Я? Ни в коем разе. Если те не будешь, я выпью вашу порцию за тебя. — Буду-буду. Просто так спросил. Мало ли… меня ещё никто не уговаривал выпить. — Даже твой друг? — А что Синьлон? Он тоже не пьёт. В частности, возможно, именно из-за него я не пробовал до сих пор алкоголь. Как-то не вплелись мы в подобные компании. — Стало быть, и в кабаре вы никогда не были? — В кабаре? Гону вздохнул. — Было в Лондоне одно заведение, «Клуб Кабаре Мюррей». Последнее, что у нас осталось от кабаре, и то уже закрыли пару лет назад. В семьдесят пятом. — Шесть лет назад, выходит. — Шесть! Куда летит время? — А что такого в этом кабаре? — Эх, поймёт только тот, кто туда ходил. В основном эти заведения пользовались популярностью у любителей женских танцев, но их в настоящее время заменили клубы, ведь в кабаре к танцовщицам нельзя никак подойти, только на светский разговор во время банкета, а вот в клубах атмосфера располагает в более… открытым вещам. И женщины там пусть и такие же красивые, но, бывает, легкодоступные. Неудивительно, что это увлекло общество сильнее бурлеска. — Бурлеск? — Развлекательная программа, если вкратце. — Звучит интересно. Жаль, что последнее заведение закрыли. — Всё так. Мне тоже жаль. Попробуете вино? Санхён несдержанно засмеялся, и Гону разделил его настроение. Это напоминание выглядело глупо и нелепо, переводить темы ему явно не удавалось. Вино действительно пахло вишнёвым деревом, отчётливый древесный оттенок. Вкус показался сначала терпким и крепким — теперь он понял, что значит крепость алкоголя, — вино обволокло язык, окрашивая его и дёсны в алый, а затем раскрылась сладость, будто на язык положили раскрытые цветы вишнёвых деревьев. — И как? — Вкусно. Не похоже, что от этого можно опьянеть. — Все совершают эту ошибку. Туалет у нас на первом этаже. Больше одной бутылки мы сегодня не выпьем. Санхён ударил снова. На этот раз шар прошёл мимо лузы, но задел другой полосатый и мягко подтолкнул его к карману. Удачливо забил. Словно кто-то подул на шар, помогая ему в первых свершениях. — Отлично. Давай ещё раз. Того гляди, выиграешь сейчас. — Да ладно вам. Санхён поднял глаза. В них было что-то новое; не просто благодарность за похвалу, за очевидную лесть, а интерес. Он смотрел на Гону чуть дольше, чем требовалось, и Гону вдруг понял, что сам не отводил взгляд. В голове у него уже крутилось иное, не сопоставимое с реальностью… или сопоставимое: Санхён наклонился над столом, натянулась ткань, свет жёлтой тусклой лампы легла на его шею и оставила мягкую тень под ключицей. Гону отвёл взгляд первым, сделал вид, что теперь ему хочется вместо Патти послушать винил АББА. Ещё один шар упал в лузу. — Ты точно не играл раньше? Санхён улыбнулся. — Нет. Но мне нравится. Особенно когда вы смотрите. Гону проиграл в этой партии.Мыс Гнева, город Бремор | 01 марта, 1981
Удивительное время, когда никто не спал. Шотландское радио передавало сильный ветер и шторм прибрежным постам. Санхён стоял у ограждения балкона, уткнув в него локти, холодный ветер ерошил его спутавшиеся сотни раз волосы. Океан слился с небом в сплошной пыльно-синий цвет, и только дымка на горизонте слегка отделяла их, что сбитое одеяло между двумя возлюбленными. Волны сильно пенились у берега и скал, бились о камни, шипели и разговаривали. Санхён вспоминал иллюстрации биолюминесцентных пляжей в Японии и Тайване из журналов и немного тосковал, что в Шотландии таких нет — самые обычные волны. И даже такими они ему сердечно нравились. В галерее раздавался скрип за скрипом. Гону и Синьлон чистили линзу Френеля, избавляя её от накопившейся грязи, потому как этой ночью свет маяка уж точно понадобится кораблям. Предполагалось плохое видение и тёмная тучная ночь без звёзд и луны. Он вдохнул солёный воздух полной грудью. Не думалось, что что-то в этом мире заставит его себя чувствовать Кэтрин Эрншо. На балкон вышел Гону. Из-за похолодания он был вынужден накинуть на себя выцветшую ветровку прошлого десятилетия. Чиркнула зажигалка, между губ появилась сигарета с ярким привлекающим внимание огоньком, тут же отразившимся в тёмных глазах дрожащим бликом, навеявшим на Гону чувство лёгкой опасности, как при наблюдении хищником. — Тебе не холодно в одной футболке? — Немного. Но в этом есть шарм. Гону тоже упёрся локтями в ограждение, глянув на него снизу вверх, почти исподлобья; и светлые волосы соблазнительно прикрыли его глаза; и из-под ветровки ровными линиями в широких джинсах, покрытых пятнами машинного масла, тянулись красивые ноги; и солнце уже ушло за тучи, оставив мир покрытым серым пеплом. Санхён поймал музу за руку. На такой случай у него всегда был с собой фотоаппарат. — Можно я вас…? Гону склонил голову, выдыхая дым. Муза! Муза! Муза! — Ты меня — что? — Сфотографирую. Огнедышащий змей с отражающими океан глазами. Санхён не против, если каждый его нерв сгорит заживо по воле Гону. — Можно. И вправду — собака. Получив разрешение, Санхён взял в руки маленькую камеру и сделал несколько снимков, даже без подготовки они выходили на высший уровень. А потом он сделает этюдник по такому сюжету. Жаль не с натуры. Послышались шаги, и на балкон вышел Синьлон, заинтересованный в том, что же они тут без него делали. Он взялся за ограждение рукой позади чужой спины, и Санхён показал ему несколько полученных кадров, после чего Синьлон произнёс ему на ухо что-то неразличимое ни вслух, ни по губам. Они оба посмотрели на Гону дольше, чем положено для сверения со снимками. Гону сглотнул горькую дымную слюну. — Почаще бы нам вот так, втроём «дежурить», — поделился мыслями Санхён, принеся с кухни наверх тарелку с тремя сэндвичами, напичканными мясом, овощами, сыром, листьями салата. — Нравится сидеть с нами? Не хочешь попробовать поделать что-то руками? В мастерской или галерее. Гону снял с рук перчатки и прокатился с одного конца мастерской до стола с недоделанной лошадкой. — Ну нет. Мне нравится просто за вами наблюдать. И слушать вас. Ваши разговоры. В детстве мне всегда нравилось сидеть за большим столом, полным родственников и друзей семьи, и просто слушать разные разговоры. Конечно, они были о политике, религии, иногда это были сплетни о соседях и кумовьях, и всё равно это ощущение целостности семьи… Гону откусил влажный изнутри сэндвич и откинулся на спинку поскрипывающего стула. — В семье случился разлад, правильно понимаю? И поэтому ты здесь. — Отчасти, — согласился Санхён. — Родители развелись, и это положило конец всему, думаю. Я рад, что встретил Синьлона, и теперь рад, что приехал сюда. Здесь очень приятная атмосфера! Уютно, тихо, и всегда есть с кем поговорить, кого послушать. — Я тоже этому рад, — вставил Синьлон гулко, занырнувший между газовых баллонов на предмет упавшего винтика. — И давно вы знакомы? — Мы познакомились в общине. Крайняя степень совпадений, не иначе как судьба свела нас. Санхёну было семнадцать, он заканчивал последний год в местной школе и подрабатывал в семейном продуктовом магазине родителей, который стоял на главной улице общины. Магазин на то время был типичным для этого района: узенький, полки заставлены банками импортного и домашнего кимчи, пакетами риса, сушёными водорослями и импортными соусами из Южной Кореи. Общину в Нью Малдене посещали тогда около тысячи корейцев, и в основном это были семьи, приехавшие после Корейской войны, и среди них затерялись лишь несколько китайских и японских семей, которые осели здесь из-за дешёвого жилья и работы в доках. Улицы корейского района были слишком узкими для двух людей, все они жили в одинаковых кирпичных таунхаусах с маленькими садиками, где выращивали овощи; центр района выделили под общинный зал — бывшую церковь, переоборудованная под собрания, на которой висели корейский и английский флаг. В тот день отмечали Чхусок, корейский праздник урожая. Община во многом собралась в зале. Столы ломились от традиционной еды. Люди сидели группами по семьям, дети бегали между стульями, взрослые пели песни под аккомпанемент гитары, английские и военные корейские, какие пришлись на время молодости большинства. Санхён помогал матери расставлять блюда. Его родители развелись год назад, отец уехал обратно в Корею, оставив мать с магазином и двумя детьми. Санхён жил с ней и младшей сестрой в маленькой квартире над магазином; он был высоким, худым парнем с мягкими чертами лица, тёмными волосами, зачёсанными назад. Он всегда казался потерянным и провинившимся. Это умиляло корейских тётушек, который сравнивали его с маленьким поросёнком и, что реже и приятнее, щенком. Мама тоже не отставала и иногда из любви потешалась над его выражением лица всякий раз, когда он неуверенно мялся и стеснялся. В тот день он даже не успел переодеться после школы и обслуживал в школьной форме, только закатав рукава. Синьлону было уже восемнадцать, он приехал в Лондон из Тайюаня два года назад с родителями, отец работал поваром в китайском ресторане неподалёку, мать — швеёй на дому. Семья снимала комнату в доме на краю общины, где смешались корейцы и китайцы. Синьлон подрабатывал механиком в гараже на соседней улице: чинил машины, мотоциклы и иногда бытовую технику для соседей. Он был среднего роста, крепко сложен. Тогда ещё он стригся коротко и носил другие очки, руки его всегда в масле или пыли от работы. В тот вечер он пришёл в зал с двумя друзьями-китайцами, что работали с ним в гараже; на нём были потрёпанные джинсы, клетчатая рубашка и старые кеды. И пусть он никак не был знаком с Чхусоком, друзья уговорили его прийти ради еды хотя бы единственный раз. Санхён стоял за столом с закусками, раздавая порции рисовых пирожков с кунжутом и фасолевой пастой, когда Синьлон подошёл за тарелкой. Он взял одну, попробовал и кивнул. При взгляде на себя Санхён снова сделал то выражение лица, умиляющее тётушек и умилившее заодно и новенького в их кругах. — Вкусно. Сразу видно домашние. Ты сам делал? — Нет, мама. Но я помогал лепить. Ты не из нашей общины? Не видел тебя раньше. Синьлон поправил очки, жуя пирожок. — Китайские иммигранты живут в конце улицы. Таким хорошим мальчикам, как ты, вероятно, запрещено заходить на ту территорию, да? К тому же ты ещё и учишься в школе. Эти слова возымели мгновение воздействие. Санхён стыдливо покрылся красными пятнами от груди до ушей. — Вообще-то… — а был смысл спорить? — ну, да, я учусь в выпускном классе. У меня нет времени гулять по всему району. К тому же я готовлюсь к поступлению в университет. — И на кого? — На бухгалтера. — Ты не похож на человека технической профессии. Рыбак рыбака. Конечно, бухгалтерия и ремонт — разного профиля работа, и всё же я бы никогда не сказал, что ты способен на умного рода размышления. Мама заставила? Санхён надул щёки. Действительно, провинившийся щенок. — Какая разница? — Большая. Мне пророчили, что я буду великим врачом, и где я? Чиню машины и байки. И мне это хотя бы нравится, и друзья у меня есть. Слушай, без обид, — он положил руку ему на плечо и похлопал пару раз. — Ты парень неплохой. У тебя есть друзья? — Не сложилось. — Приходи ко мне в гараж. К нам, — исправился вдруг он, увидев эффект собственного предложения на чужом лице. Напугал. — Чем больше друзей, тем лучше, а? В чужой-то стране. Ну ты подумай. Скажешь родителям, что мы тебя натаскиваем по предметам, тем более Цзяхао действительно окончил тут школу на высшие баллы. — …Я подумаю. — Чудно. Можешь звать меня Синьлоном или Лон-гэ. Или просто гэгэ. — А может, хён? Синьлон наклонился чуть ближе к нему в желании заглянуть в глаза. — Мне больше нравится гэгэ. Санхён смотрел на работающего Синьлона так притяжательно, словно он был магнитом, утягивающим к себе всё его самообладание. И улыбался он мягко и неконтролируемо. Гону понимал это чувство, не раз испытываемое за свою недолгую жизнь, и пока не понимал, как относился к подобного рода связи. Вчерашним вечером он спустился вниз во время своего дежурства, чтобы взять воды, и увидел их двоих на кухне разговаривающими крайне близко друг к другу, будто бы для того, чтобы слова были услышанными, их нужно передавать изо рта в рот. Ему пришлось потревожить их, и пусть они вели себя обычно, Гону чувствовал флюиды, завладевшие всей кухней, и чёткий запах желания, небесное динамическое электричество, оседающее на коже. Поднимаясь наверх, он слышал краем уха шёпот, и его спина покрылась липким взглядом, и это ощущение не испарилось, даже когда он поднялся наверх. Вполне вероятно, что он впустил в свою обитель не столько двух близких друзей, сколько двух грешников, окучивающих его со всех сторон; паразитические вьюнки, пускающие корни рядом с самовольным растением. Вместо трёх картин с ракушками в игровой комнате на следующий день появился первый квадратный этюд с курящим Гону на фоне буйства стихии. Гону с опозданием понял, что первый этап успешно завершён. И это пугало.Мыс Гнева, город Бремор | 04 марта, 1981
Приезжал грузовик с провизией. Теперь заказ на маяк был сильно обширнее. В большинстве своём много места занимала еда: разные снеки, сладости, овощи, молочка, мясо, рыба, крупы. Было много бытовой химии для уборки, губки для мытья посуды и тряпки, и всей закупкой для дома руководил Санхён как главный по уборке и стирке соответственно. Однако в этот день Гону решил сам заняться готовкой ужина. Настал черёд дежурства Синьлона, так что они остались наедине, и Гону стал частенько замечать, что они с Санхёном уж больно часто остаются тет-а-тет, в отличие от Синьлона, с которым приходилось часто разминаться. Гону сслылася на то, что они делили дежурства и технически не могли видеться слишком уж часто. А Санхён был маленьким хвостиком, любопытно бегающим то за одним, то за другим. Сейчас он сидел за столом и находился где-то между двумя женщинами, что окружают главного героя «Американской трагедии» и не дают ему вдохнуть полной грудью. Многочисленные просьбы были учтены, и Гону перенёс музыкальный проигрыватель на этот этаж, и теперь они слушали АББА, альбом «Arrival». — Каждый раз, когда я их слушаю и смотрю на вас, я всё больше думаю о том, что вы похожи с Агнетой. Рука, перемешивающая бурлящую пшеничную лапшу, неловко дрогнула. Его только что сравнили с женщиной? Это был комплимент? Как стоит воспринимать ту информацию? Гону сделал огонь чуть тише и обернулся. Санхён отложил книгу на стол, воспользовавшись закладкой, и наслаждался остывшим чаем. — Думаете? — Да. Вы словно её потерянный брат. Она всегда мне нравилась больше, чем Лингстад. Так же её имя? — Она и старше Агнет. На пять лет? — Ну, вы тоже старше Синьлона на пять лет. Это же ничего не меняет. — Что ты имеешь в виду? Боги, кто же мог подумать, что его способны заставить нервничать такие разговоры. У него не было ни одного козыря в рукаве, чтобы хоть как-то парировать. Одиночество вылепило из него неумеющего вести беседы затворника, аннулировало весь его вербальный опыт и поместило в точку Немо, кишащую акулами и косатками. — А что вы готовите? Санхён проигнорировал его вопрос? Или же ответил, а он, поглощённый эмоциями, не услышал сквозь толщу воды. — Чанчжанмён. Одно из немногих блюд, которое готовила моя мама здесь. Мне нравилось тем, что это не остро и сытно. — О-о! Мы с Синьлоном очень любим! — Можно я задам вопрос? — Конечно. — Почему ты не называешь его гэгэ? — На людях мы решили использовать наши обычные имена, чтобы не путать англичан. Привыклось. Я зову его гэгэ, когда мы наедине. Нам так нравится. Нам так нравится. — Понятно. Думаю, можешь звать Синьлона, ужин почти готов. Гону помешивал соус в большой чугунной сковороде, которую они использовали вместо вока, чунджан уже потемнел и густел, распространяя по кухне тяжёлый, сладковато-солёный запах ферментированных бобов, смешанный с луком и чесноком. Пластинка прокручивалась дальше, и когда оба вернулись на кухню, гремя ступенями, началась дорожка «Money, Money, Money». Игривая, чуть ироничная мелодия заполняла тесную кухню, отражаясь от каменных стен и металлических шкафов. Санхён вернулся за стол, подперев щёку ладонью, и стал наблюдать, как Гону орудует деревянной лопаткой. — Синьлон, скажи же, что он похож на Агнету? — М? — в отличие от своего друга, он, кажется, о таком даже не задумывался, и было неловко становиться объектом такого пристального рассмотрения. Гону почувствовал жар за ушами. Но и в целом на кухне было достаточно жарко после готовки… — Ну такое. — Да посмотри получше! — Музыка сделала тебя поэтом, — фыркнул Гону. — И твои любовные романы. Может, действительно, стоит поменьше читать их. — Вам не понравилось сравнение? — Вы просто отвыкли получать комплименты, — беспринципно ответил Синьлон. — Их стоит просто принимать и ничего не говорить в ответ. Небольшой вам совет. Можно ещё поблагодарить. Гону от замечания только сильнее смутился. Конечно, он не так эрудирован в вопросах общения, и всё же чтобы его учили этому двое малолеток? Они замолчали. Гону взял миску, начал раскладывать лапшу, сверху ложкой накладывать чёрный, густой соуса с кусочками свинины, картошки, моркови и капусты. Рты наполнились слюной. — Как это, должно быть, вкусно, — озвучил Синьлон, тут же берясь за вилку. — Спасибо за ужин! Я такого съел бы и целый тазик. Гону рассмеялся, наливая себе в чашку воды из кувшина. Приятнее готовки и вкусной еды только вид того, с каким аппетитом еда поглощается другими. Синьлон снял очки и закрепил их на воротнике, стёкла запотели от жара соуса, и без очков стали более выразительны его округлые глаза с тёмными веками, так сильно отводящие его к схожести с кошкой. Лондонская школьная подруга Гону говорила, что если человека можно отнести к виду какого-то животного, то этому человеку стоит доверять; плохие люди не похожи на животных. Его она всегда сравнивала с тюленем, любящим все, что касалось воды; он всегда был моржом, нырял в проруби, наслаждался холодом арктических течений и мечтал пересечь ревущие сороковые и неистовые пятидесятые. Санхён улыбнулся, глядя на них обоих. — Это правда очень вкусно. Вкуснее, чем у меня. — Не наговаривай. Ты тоже очень вкусно готовишь. Если бы не ты, мы бы померли с голоду за эту неделю. — Так-то да. И всё равно всегда будет тот, кто готовит вкуснее. Вот к тому я и веду. После ужина все остались на кухне. Обычно Синьлон уходил сразу наверх, не позволяя себе задерживаться, как правильный и послушный дежурный, а сейчас что-то было не так. И шестое чувство не подвело. Кто-то из них поднялся из-за стола и подошёл к проигрывателю, переворачивая пластинку и вновь заводя дорожку. Опустилась игла. Заиграла «Dancing Queen». Гону почти на сотню процентов был уверен, что этот порыв романтики словил младшенький из друзей, потому никак не ожидал увидеть под лампой, отбрасывающей на его лицо тени, Синьлона. Он протянул руку. Гону выключил воду и вытер руки. — Не желаете станцевать? Гону замер. Взглянул нервно на Санхёна. В его глазах плескалось едва видное любопытство, и он, кажется, совершенно не возражал; наоборот, жаждал этого наблюдения, этого танца. Выбор песни был совершенно не случайным? В смятении и слабом разуме Гону вложил ладонь в чужую руку. Его мягко потянули под свет лампы, где было чуть больше места. Синьлон вёл уверенно, но не давил; Гону следовал, чувствуя тепло ладони на своём плече. Из согревающего кожу и внутренности вальса в качестве притирки танец перешёл в более расслабленный, вольный. Гону вновь подумалось о кабаре. — Если вам надеть красный шёлк, то будете неотличимы от Агнаты. — Снова ты начинаешь. Синьлон осмотрел его с ног до головы, визуализируя, подставляя образы, и Гону снова почувствовал себя неуверенно. Тело прогревалось теперь не снаружи, а изнутри, нагревало кости и плавило костный мозг. Синьлон запел вместе с солистками, хоть это было больше похоже на мычание. Разрыв чувств и красные щёки не оставили Гону без иронического замечания, когда начался припев. — Мне двадцать семь. Синьлон шепнул: — А выглядите на семнадцать. Мне не верится, что вы старше нас. Иногда я думаю о том, что вы весьма неуважительно обращаетесь к нам, ко мне в особенности, не называя меня гэгэ. Но затем я вспоминаю ваш возраст… — Ты хочешь, чтобы я называл тебя гэгэ? Переменившийся взгляд внушил, что этот вопрос был задан зря. — Возможно, хотел бы, будь вы младше. А так нет. Это скорее мне стоит называть вас гэгэ. Или хёном. — О, нет-нет, я далёк от этой культуры, поэтому… — От этой? Это ваша культура, Гону. Часть вас. Она у вас в крови. Жестоко так пресекать и уничтожать её. — Она часть моих родителей, но не моя часть. Небольшое напряжение пробежало по рукам к голове, и Гону деликатно отстранился из соображений налить себе воды. На том танец и кончился вместе с самообладанием. Без сомнений, оба юноши производили сильное впечатление своими порой безнравственными и совершенно неуважительными отношениями и поведениями, касаниями и взглядами, которые всю жизнь казались — они и есть! — Гону чем-то чрезмерно пошлым и безвкусным, ведь он себя считал человеком уровня кабаре, а перед ним пытались словно развернуть сценку дешёвого салуна со стриптизёршей преклонных лет, зарабатывающей копейки ради кормления единственного ребёнка. И всё же, всё же! Было в них что-то отличное от простых лёгких утех, они завлекали к себе простотой и присущим молодым огнём. Гону и сам молод, полон сил. Ему нет даже тридцати. И не птенец, но и не зрелый-зрелый мужчина, так, лишь кандидат в скорую возможность сетовать на то, что в его время было лучше. К ночи ситуация ухудшилась. Кроме тумана навестил и шторм. Они потащили наверх два матраса, чтобы попеременно дежурить и в случае экстренной ситуации сразу же помочь, чтобы никто не покидал галерею или мастерскую надолго. Вынужденные меры. Санхён сидел на матрасе, укрытый одеялом и прижатый спиной ко сложенным под столом ящикам, набирал в чайную ложку шоколадное мороженое прямо из ведёрка. Он вздрогнул, когда вниз спустился Гону. Он всё никак не привыкнет к тому, что по этим лестницами можно передвигаться настолько бесшумно. Гону в целом был в этом мастак. — Пока всё нормально, — ответил он, увидев вопрошающий взгляд. — Понятно… — Ты уверен, что не хочешь пойти спать вниз? — Холодно и страшно. Там такие волны разбиваются об окна, так шумно… Тут гораздо тише. — Так-то да, но не страшно, что маяк обвалится и мы все убьёмся о землю? — он ухмыльнулся, присаживаясь за свой рабочий стол с того боку, где не мешал матрас. — Эй, хватит меня пугать. — Ни в коем разе не пугаю. — А вот и пугаете. Гону не сдержал смешка и с улыбкой подтянул к себе лошадку и рашпиль, чтобы поработать с мордочкой. Свет жёлтой лампы проморгался и засветил стабильно. Лошадку-качалку положил на бок, отодвигая в сторонку инструменты. Она была маленькая и декоративная, явно не предназначенная для ребёнка; она нужна чтобы стоять на полочке и украшать дом, создавать уют. Рашпиль начал медленно снимать стружку с морды. Обработал длинный проход от переносицы к ноздрям, округлил щёчки. Дерево мягко скрипело, стружка падала на стол светлыми завитками и оседала на стол и на пол. Ведёрко мороженого уже почти пустое. Санхён молча смотрел: как пальцы Гону обхватывают рашпиль, как большой палец лежит вдоль рукоятки для контроля давления, как он время от времени проводит ладонью по дереву, проверяя гладкость. Свет лампы ложился на его сухие руки с мелкими шрамами от канатов и инструментов. Глубокие тени собирались под мышцами. Провести бы пальцами, собрать мурашки с кожи… — Вы всегда так тихо работаете? — спросил Санхён, когда Гону отложил рашпиль и взял мелкую стамеску. — Привычка. Я в рейсах жил с другими ребятами и часто приходилось дежурить по ночам, так что приходилось вести себя тихо. А здесь… — он пожал плечами, — тишина в любом случае приятнее шума. Мне приятно работать в тишине. Всегда есть о чём подумать. — И о чём вы думаете? О чём он думает? О том, как они по мысу в ясный день, ветер не слишком сильный, и все трое стоят плечом к плечу, глядя на горизонт; о том, как Санхён смеётся над очередной шуткой Синьлона и кладёт голову тому на плечо, а Гону просто смотрит и чувствует, что впервые за много лет ему не нужно никуда уходить, чтобы оставить наедине; о том, как они сидят вечером на кухне, все трое за одним столом, и Санхён кормит Синьлона с ложки, а потом ей же кормит Гону; о том, как эти двое моются в тесной душевой кабине после долгого тяжёлого дня, и он смотрит на смутный соединённый силуэт за матовым стеклом; о том, как Синьлон целует его шею сзади; о том, как он лежит на спине, а Синьлон работает ртом; о том, как он берёт за волосы и тянет вниз, а потом ониМыс Гнева, город Бремор | 06 марта, 1981
Бесконечность мира сосредоточилась на крошечном куске земного шара, в этом многоэтажном сооружении, за пределами которого будто не существовало жизни, здесь не ходили люди, не было видно ни крыш, ни домов, ни дымящихся фабрик, и они были предоставлены себе и миру — и потому кто мог ожидать, что во входную дверь раздастся звонок? Синьлон отнял голову от книги и посмотрел в сторону лестницы вниз. От кухни до входной двери было идти по меньшей мере два этажа, а слышно так, словно в ушах звенит. — Вы кого-то ждали? — Может быть, — уклончиво ответил Гону в свойской манере. — Встретишь? Синьлон послушно спустился вниз. В ожидании Гону с трудом был способен перевернуть бекон на сковородке, до того его сильно беспокоило то, что произойдёт вот-вот, и всеми мыслями он сосредотачивался на том, чтобы вести себя естественно и невозмутимо, но его бросало в жар и холод всякий раз, стоило его мыслям шагнуть на запретную территорию, в манящие сады Эдема, покрытые сплошь и рядом цветастостью и зеленью. Вертающиеся шаги соединились с громким стуком его бренного сердца. Весь слух напрягся, направился назад, за спину, выискивая поводы распознать опасность, трепетно крадущуюся в поступи кошки, намеренно играющей со полумёртвой мышкой. — Весьма красивый букет. Не знал, что курьерские доставки работают в нашей местности. — Как же? Букет? — Гону обернулся с удивлением. Он полагал, что не могут руки трястись сильнее, и прогадал. Синьлон стоял посреди кухни с букетом белых тюльпанов в крафтовой бумаге. Его пальцы с кольцами бережно удерживали стебли, перевязанные поверх бумаги льняной белой лентой. Вопреки замешательству — а может, его и не было вовсе, — Синьлон коснулся пальцами раскрытых бутонов из множества лепестков, похожих на крошечные пионы, и вдохнул их запах, вызывая в Гону сомнительное притяжение. — А что, вы не заказывали букет? — Я… заказывал цветы для подоконников. — Вот как. Выходит, они не предназначались мне, и записка здесь с моим именем оказалась по ошибке. Какие невнимательные ныне пошли продавцы и курьеры. Не могут составить заказ и привезти его как должно. Слова, пропитанные иронией, только ухудшили положение, и этот взгляд! Гону множество раз обругал себя за невнимательность, за дурость называния истинного имени получателя в заказе, будь проклята контора, что без этого не делала заказ — а что будет, узнай об этом Санхён? Запахло гарью ровно в тот момент, когда сознание стало медленно в панике уплывать от него, и Синьлон выкрутил вентиль плиты, выключая огонь. Гону болезненно вжался поясницей в столешницу, упершись в неё же руками. Синьлон обнял букет, что родное дитя, и бережно уложил его по правую сторону от Гону, чтобы — Вы могли признаться более дешёвым способом, но мне лестно видеть этот подарок. — Я что? Потрясение пригвоздило его к полу. Взгляды Гону и Санхёна, стоящего на лестнице, пересеклись тотчас же, когда Синьлон поместил ему на бок тёплую руку и прикоснулся губами к щеке в раскрытии своей благодарности немо и действенно. Близость восполняла его зверские внутренние желания, не сопоставимые с его северным воспитанием среди арктических вод и сокрушительных действ водной стихии, но так же, как водная стихия смертоносна, холодна, она и игрива, изменчива — и ровно с тем смешение чувств в груди превышало все возможные измерительные шкалы, и градус превысил лимит, стоило Санхёну подпереть щёку кулаком, в заинтересованности уставившись на их едва ли платонический акт. — Какие красивые цветы, — произнёс он. После Синьлона на щеке остался холодный влажный след, а сам он не отступил ни на шаг, только обернулся, дав немного простора и воздуха лёгким. — Правда? Мне тоже нравятся. Белые тюльпаны — символ чистой невинной любви. — Пожалуйста, хватит. — Прошу прощения, — заботливо ответил Синьлон. — Я просто рад вашему подарку. Ничего прочего, конечно же. Жаль, Санхёна вы обделили, но, думаю, для него подарок — нахождение здесь вместе с нами, так ведь? Санхён кивнул и улыбнулся. — И мы вам тоже что-нибудь подарим. Осталось только придумать, что. Что насчёт завтрака? — Ах, да… он на вот-воте… дайте мне немного времени… Он мог поклясться, что стоило ему отвернуться, как за спиной тут же в шёпоте юношей стал зреть зловещий план мелкого хулиганства и отмщения, и пусть он не мог слышать ни единого слова, он был уверен в своём шестом чувстве. И, кто же знал, что оно его действительно не подведёт. Синьлон и Санхён решили сыграть в игру. Во время ночного дежурства Гону спускался вниз, чтобы набрать воды в опустевшую бутылку, досидеть последние спокойные часы и отправиться спать до полудня. Мысли его за день подопустели и наполнились бытовыми вещами, приближающимся днём стирки, размышлениями о летнем отпуске, когда он сможет навестить своих родителей в Лондоне, ещё он думал о бирже труда и экономической ситуации королевства — и всё то до момента, пока ноги не привели его на этаж гостевой спальни, дверь которой оказалась будто нарочно приоткрытой. Гону застыл. — Н-не надо. Ему пришлось прижаться спиной к стене, чтобы удержаться на ногах и не издать ни одного компрометирующего звука, что сможет выдать его нахождение прямо за стенкой. Наверняка это просто его какое-то непонимание происходящего, вырванный контекст, сцена из праведного фильма, меняющая свой настрой на эротический, стоит родителю войти в комнату на несколько минут. И с тем его интерес возрастал, вопреки моральным убеждениям, ладони потели, и удерживать в пальцах термос было уже практически невозможно. — Не надо делать что? — задал встречный вопрос своим мягким голосом Санхён, и послышался провокационный скрип кровати. — Вот это! — О, — следует небольшая пауза и телодвижение, кровать двинулась в аккомпанемент, и Санхён улыбнулся: — Ты имеешь в виду, вот это, гэгэ? Синьлон глухо простонал, и это стало последней каплей, и Гону решил, что в его присутствие в маяке не будет проводится никаких совокуплений, и он взял всего себя в руки, невзирая на некоторые неудобства физиологического фактора, постучался и открыл дверь шире, чтобы им было видно его хмурое лицо — и чтобы он смог убедиться, что они занимались непотребствами. Оба юноши взглянули на него с кровати. Синьлон, несколько взъерошенный и красный, в самом деле седлал ноги, да вот Санхён полусидел и был явно увлечён книгой, даже не перевёрнутой вверх ногами. От того взгляда Синьлона, что оставил на его самочувствии явственный отпечаток, этот нежный и слабый взгляд из-под ресниц и чёлки, поверх очков — ни что не могло сбить спесь и почву из-под ног сильнее. — Вы… — Доброй ночи, мистер Ким, что-то случилось? И зачем он вообще потревожил их? — Почему вы не спите? — Читаем по ролям. — Читаете по ролям?.. У него или нервный срыв, или нервный тик — не разобрать. — Да. У нас иногда всё же совпадают вкусы в литературе, правда, гэгэ? Синьлон задрожал и заёрзал, немо кивая, в глупом и очаровательном жесте поправляя очки, съехавшие на переносицу. Это дурдом. Самый настоящий дурдом. Самое время откреститься и покинуть этот проклятый дом, объятый двумя демонами, уехать куда подальше, на другой край земли, и принять обет монашеский, покаяться во всех грехах. Но вместо этого Гону только извинился и закрыл за собой дверь. И он точно не жалел, оставаясь по иную сторону двери, слушая каждую реплику романтических героев, озвучку романа из-под пера Лоуренса, почти что экранизацию — до того актёры были талантливы, правдоподобны, до того открыты и голосисты. Гону не помогали ни контрастный, ни холодный душ; ему не помогли бы ни арктические воды, ни глубины смертоносного океана, ведь в них водятся хищные зубастые косатки.Мыс Гнева, город Бремор | 11 марта, 1981
Гону уже неделю старательно избегал коммуникации и ссылался на нехорошее самочувствие, забыв взять во внимание заботливую натуру Синьлона, который при каждой возможности заглядывал в комнату и тревожил ласковыми словами, ягодными чаями, попытками измерить температуру или влить в него разного рода микстуры, игнорируя всякого рода сопротивления. Он гладил по спине, прикладывал ладонь ко лбу при проверке жара, заботился о влажности воздуха и проветривании комнаты — словом, делал всё, чтобы выбесить, чтобы Гону не мог думать больше ни о чём, чтобы он начал жалеть о своей заявке на двух помощников. Синьлон постучался и вошёл с подносом, толкая дверь плечом. Гону стоял за ширмой, забросив на верхушку болотного цвета футболку, только его руки из-за неё были видны, когда он натянул сменку через голову. — Санхён приготовил суп. — Вы вдвоём слишком меня опекаете. Я ведь прожил так долго один, и не умер. Не кажется ли это достойным аргументом прекратить нянчиться со мной, как курица-наседка? — Моя забота вам в тягость? Бог, если ты существуешь, затяни петлю на моей шее — иной реакции Гону претерпеть и не мог, ведь Синьлон так несчастно и виновато глядел на него, держа в глупом положении поднос с горячим супом и чесночным хлебом, переминающийся с одной ноги на другую, и никакой общей связи между этим его видом и тем мужчиной, что может поднять пять нагруженных ящиков с совершенной лёгкостью, не было. Его мягкость и сила контрастировали друг с другом до того, что Гону становилось только хуже. Вот она — его болезнь, болезнь от чувств и невысказанных потребностей, от подавления и замыкания, в то время как источники заразы постоянно расположены рядом и так настойчивы, влиятельны на его одинокое сердце. Санхён всегда выглядел, как побитый щенок, таковы уж были планы Бога в его зачатие; видеть же таким Синьона было невыносимо. на горло всем зачаткам тревожеств и расстройств, Гону подошёл к нему и забрал из рук поднос, чтобы уместить его на небольшом столе. Синьлон сложил руки впереди и опустил голову. — Я не то хотел сказать. — В таком случае, может, вы бы хотели извиниться? Вот так всегда: любая оплошность требовала извинений, кои на языке его свёртывались в отвратительную кашу, в горечь, в кислоту, разрушающую язык и горло. Что будет, если он коснётся пальцами его напряженных рук, если проведёт ладонью от локтя к плечу? Синьлон поднимет голову, и выражение его лица будет уже не столько виноватым и конфликтным, сколько воодушевлённым. По крайней мере, таковыми были его глаза. — Я не думаю, что мне стоит извиниться. — Правда? Но мне так грустно от ваших слов. — Синьлон. — М? Господи боже. То, как он смотрит, как ожидает… — Я не могу дать вам того, что вы хотите. Вам обоим. — О чём речь? Это ведь всего лишь извинение. — Я не об этом. Ты и сам понимаешь, о чём я. — О чём? — О том, что ты сейчас делаешь. — А что я делаю? — Синьлон. — М? — Хватит. — Хватит что? Я ведь ничего не делаю. Гону от бессилия убрал руку в волосы и вздохнул, отворачиваясь. Это было слишком. Невыносимо. Он стал слишком слаб перед проявлением всякого рода манипуляций, которыми пользовались эти двое, и с каждым днём грань дозволенного и рамки стирались всё больше, и он сам уже не понимал, на что стоило опираться, а на что — ни в коем случае. — Мистер Ким? — Оставь меня. Я нормально себя чувствую. Сегодня я пойду дежурить. — Думаете…? — Знаю. — В таком случае, мы будем вас ждать. Рад, что вы выздоровели от хвори. В его голосе звучало явное удовольствие. Дверь закрылась, и Гону накрыло желание перевернуть стол вместе со злосчастными супом, буквенные макароны в котором всплыли, иронично называя его трусом. В благую тихую ночь Гону работал над лошадкой, механически двигая руками, пытаясь сбросить внутреннее напряжение самым доступным конструктивным способом, не прибегая к аморальным, непозволительным в их ситуации, которые сотрут окончательно черту и понимание дозволенности. Было бы неплохо закрыться в душе и сбросить напряжение более приятным путём, испустить пар, выплеснуть эмоции — но он не мог позволить своим мыслям заходить в те степи, из которых будет уже не выбраться самостоятельно, а просить помощи было ещё опаснее, ведь рука помощи есть рука демона, что забирает больше, чем даёт. Он слышал подъём ещё несколькими этажами ранее, прежде чем макушка Санхёна показалась в мастерской. — Мистер Ким, можно? Как же хотелось вздохнуть. — Можно. — Как вы себя чувствуете? — Уже лучше, спасибо. — Не хотите спуститься и поужинать с нами? — Я бы хотел поработать. — М-м-м… — прозвучало раздавлено. — Ну ладно… Извините. Санхён ушёл, но не забрал с собой тяжелое чувство на сердце, что прессор, раздавливающий многострадальный орган. Теперь уж и не работалось, и спускаться вниз не было желания, нарушать свои слова, подавлять внутреннюю гордость. Всё в один момент стало всё так сложно и при этом так легко разрешимо, и он никак не мог определиться, что он чувствует и как желает поступить — сдаться или продолжить борьбу против… ??? чего? Как оказалось позже, против того, что произойдёт в считанные часы. К трём часам ночи все уже спали. Маяк погрузился в тишину. Гону спускался несколько раз по разным нуждам, в последний раз сделав себе сэндвич, проголодавшись. И как вышло, что его мечты о совместных играх, литературных вечерах, обсуждении музыки и искусства перешли в то, что он избегал своих потенциальных собеседников, которые мало того, что подходили под все его запросы, на них ещё можно было положиться. В разных смыслах. В маяке было чистым-чисто. Даже те углы и щели, которые молили о пощаде многие годы, теперь блестели чистотой. Всюду пахло свежестью. Даже в его отсутствие парни верно справлялись, не халтурили, были ответственны перед его лицом, и его собственное поведение стало кривить душу, мучить изнутри, ковырять чайной ложкой. Может, действительно стоило извиниться? Может, это лишь его додумки? Взрослый мужчина, а выстраивает вокруг себя детский сад, расстраивает помощников без причины… В гостевой комнате слышались голоса. Всё-таки они не спали, но и различить тему разговора было невозможно. Гону кусал губы и силился против желания сгрызть ногти и заусенцы. И всё же постучал. — Мистер Ким? — Да, это я. — Входите. Санхён сидел за рабочим столом и подбирал краски для своей новой картины, а Синьлон лежал на кровати и читал, но с приходом Гону отложил книгу в сторону и сел ровно, подтянув к себе одну ногу. Они не выглядели сильно изнурёнными от дня и, видимо, заговорились перед сном, не наблюдая часы, и Гону почувствовал себя крайне неловко в атмосфере теплоты и доверия при учёте собственных домыслов и убеждений. Он скрестил руки на груди. — Что-то стряслось? Нужна помощь? — Синьлон был готов подорваться. — Нет, нет, — он покачал головой. — Всё в норме. Я пришёл просто поговорить. Я просто… ну, насчёт всего этого, что было. Я плохо себя чувствовал не в физическом плане. Возможно, всё дело в одиночестве, в моей непривычке сожительствовать, и… может, я не всегда верно выражаюсь и что-то вроде того… — Мы всё понимаем, мистер Ким, — мягко произнёс Синьлон, завлекающе, улыбаясь и пересаживаясь ближе, на край изножья, спуская ноги вниз. — У нас к вам не было никаких претензий. — Я же знаю, что были. — Когда? — Да даже сегодня утром. И когда… да часто. — А что было сегодня утром? — спросил Синьлон, наклоняя голову, упираясь руками позади себя. — Я тебя расстроил. Или обидел. — Нет. — Но ты ждал извинений, как минимум. — Я и до сих пор их жду. — Тогда как это назвать? Синьлон выпрямился и посмотрел ему чётко в глаза. — Я говорил не о таких извинениях. — А о чём… Гону прикусил язык и отшатнулся, он был готов язык вырвать и проглотить и более никогда не общаться с людьми, а также был готов выжечь глаза, чтобы не смотреть — но он смотрел за каждым действием, за каждым движением. Трепетные глаза внимали каждой перемене на чувственном лице, будто это было самым естественным продолжением их беседы. Его пальцы медленно потянулись к пуговицам на клетчатой рубашке, распуская одну за одной, разделяя петли, высвобождая дух и открытость грудной клетки, поглощённой тканью чёрной майки. Ткань стекала неторопливо, оголяя шею, плечи, голые руки, всё ещё сохраняя некоторую скромность, едва ли девственную нерасторопность и осторожность. Рубашка скользнула с кровати вниз, к ногам. Поверх майки лежало украшение из цепочки и чёрного ремешка, опустившегося вдоль груди. Спина выпрямилась, жилистые руки подцепили майку, подняли выше живота: плоского, со слабой линией прорубающихся твёрдых мышц, выработанных тяжёлым трудом в ремонте и на вахте. Кожа была чуть бледнее на животе, чем на руках и шее, не вобравшая в себя свет солнца прошлогоднего лета. Огрубевшая кожа пальцев рук, шрамированных плечей и предплечий не шла ни в какое сравнение с мягкой кожей живота и груди, нежной и шелковистой, созданной и сохранённой для того, чтобы касающийся её оставался удовлетворён, желал сжимать и осквернять. Гону заметил тонкую дорожку тёмных волос, спускающуюся от пупка вниз и исчезающую под поясом брюк. И, самое страшное, всё это возымело на него совершенно иной, не поддающийся его разуму, его установкам, его убеждениям и принципам; он чувствовал желание, он продолжал созерцать, и, что более удручающе, не стесняло созерцания извне, созерцания его самого двумя парами глаз. Майка поднялась выше, открылись рёбра, грудь. Соски маленькие, чуть темнее кожи, уже напряжённые от прохлады комнаты и от взгляда, который на них падал. Синьлон задержал движение на секунду, когда ткань прошла через голову; волосы взъерошились, упали на лоб, он тряхнул ими, откидывая назад. Он вытянул руку вперёд, обнажая под потолочный свет изгиб тонких вен, на пальце задержал майку, провокационно уронил её вниз. И если Гону приходилось держаться и приходить мыслями ко всем известным главам молитвенника, чтобы не коснуться, не поддаться дерзости того активного сгустка в груди, Синьлону не мешало ничего: он коснулся своей груди, шеи, огладил себя по рёбрам и животу. Санхён за рабочим столом давно не смотрел на краски и кисти, они его более не так интересовали, как развернувшийся театр. Всё подготовлено к эскалации искусства, к воспроизведению натурных изяществ в масляные, шпатели и кисти что скульптурный резак, запечатляющий дев в шелках, коими восхищаться будут миллионы. Глаза бегло следили за Гону. — Мистер Ким, — тихо сказал он, — вы желаете быть созерцателем создания картины или быть её частью? Синьлон соблазнительно склонил голову, вытянул шею, раскрывая всё ещё изящество. Комната тонула в молчании, в затишье перед бурей, в фазе сталкинга двух зубоскалок перед броском, который оставил от него лишь… неизменное, поддерживаемое импульсами желание, огонь подросткового трепета, мальчишеской удали пред симпатией. Гону сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Гону остановился в полушаге от кровати. Его дыхание стало неровным, поверхностным, воздух в комнате вдруг стал густым и горячим, тягучим, что расплавленный мёд. Он смотрел на обнажённого Синьлона сверху вниз, на его чуть запрокинутую голову, на прикушенную нижнюю губу, на глаза почти робкие с той самой двойственностью: одновременно приглашая и отвергая, маня и отторгая. Синьлон медленно опустил ресницы, потом поднял их снова — столь плавно, так невинно-провокационно, что у Гону перехватило дыхание. Кончики пальцев коснулись ключицы. Кожа была горячей. Гладкой. Чуть влажной от нервного пота, который проступил на шее и в ложбинке между ключицами. Гону замер, чувствуя, как под его пальцами бьётся жилка, в желании объять рукой и пустить пульс по собственным венам, в кости. Он провёл ладонью вниз, Синьлон тихо вдохнул, грудь поднялась. — Можно? — хрипло спросил Гону, хотя голос почти не слушался. Синьлон кивнул. Гону опустил ладонь ниже, на рёбра. Кожа здесь была тонкой, он чувствовал каждое ребро под пальцами, каждый глубокий дрожащий вдох, который Синьлон делал специально для него, и каждый раз его тело притягивалось магнитом к руке в поиске касаний, поддавалось каждой осторожной несмелой манипуляции. Гону вновь посмотрел в глаза — в них было столько доверия, столько нежной, почти детской покорности, что сжалось сердце. Он поднял руку и коснулся щеки, большим пальцем провёл по скуле, потом по нижней губе. Губы раскрылись под давлением, являя зубы и красный язык. Гону наклонился ближе, губы почти касались губ Синьлона, но он не целовал — только разделял воздух, запах кожи, лёгкую соль пота на шее. Синьлон ждал, не двигаясь, только ресницы дрожали, а грудь поднималась чаще, позвоночник выпрямился, позвонки тянулись в магнетическом желании. Когда Гону наконец коснулся его губ — едва, кончиком языка, — Синьлон тихо выдохнул в его рот, позволяя войти глубже; язык мягко скользнул навстречу, поддался, обвился, уступил. Что воск, поддавшийся пламени свечи, принимающий любую форму, проминающийся, податливый. Гону опустил ладонь на грудь Синьлона, прямо на бьющийся поток в груди, сплетение синих и алых струн. Искра обратилась пожаром, его пальцы — керосин — скользнули ниже, обвели сосок большим пальцем; маленький плут вздрогнул, тихо застонал в поцелуй, вызывая в нём все больше греха и всё меньше добродетели. Всё, что годами стояло между ним и окружающим миром, вдруг стало тонким и мутным, туманным, обращённым в пожарную дымку, и он тлеющий лист… Санхён за столом медленно взял кисть, макнул кисть в белила, в умбру, в охру. Первый мазок лёг на холст длинной, мягкой дугой-шеей, тёплый индийский жёлтый блик на скуле с возгорающимися следами поцелуев. Киноварь, золото, ультрамарин, что расцветы марракешских лилий, цветочный водяной сад, изливающийся красками и соками. Дрожь в плечах, касание к животу; напряжение в спине, борьба; мягкая, болезненная нежность в глазах снизу вверх. Каждое движение на кровати меняло картину. Когда Гону провёл ладонью по внутренней стороне бедра Синьлона и тот задрожал, Санхён добавил тёмно-синий мазок — глубокий, почти чёрный, но с фиолетовым отливом, что ночное небо перед грозой, что штормовые тучи индижные, и напряжение окалывало тело искровыми разрядами. Когда Синьлон тихо застонал, выгнувшись навстречу губам Гону на шее, Санхён примазал рядом жжёную сиену. Цвет сдачи, жажды, страха, напора, недюжинной страсти. Гону опустился ещё ниже. Он поцеловал живот Синьлона с пушком волос и оставил ожоговый укус. Синьлон задрожал всем телом и очаровывающе-хвалебно всхлипнул, ноги раздвинулись против воли, поддавшиеся животным инстинктам, руки вцепились в простыню, кости прорубили кожу запястий. — Мистер Ким… — Я просил называть меня Гону. — Но ведь вам нравится, мистер Ким. Пожалуйста. Вы мне так нравитесь… с первого дня… вы так нужны мне. — Дьявол. — Можно просто Синьлон. Киноварь в накале взорвалась на холсте алым фонтаном крови, расплавленным рубином, зашипела кошкой на ультрамарине, обрызганная святою водой. Родился пурпур столь бесстыжий, украденный из гардероба императора, сошедшего с ума от любви к собственной тени. Пурпур извивался, пульсировал, растекался венами-трещинами в небе, штормовым мрамором молний, прорубающим стрелами тела божеств. Охра сорвала с себя одежды и ринулась в центр побоища золотым ураганом; солнце, облицованное закатом и керосином. Она проглотила кусок киновари и родила ржаво-алый цвет — цвет горелой любови и свежего предательства, что тут же повенчались с ультрамарином, превратив его в индиго с красными прожилками, ночное небо зачало ребёнка от молнии и не смогло удержать крик. — Ты всегда такой красивый, у меня вязкое желание, чтобы ты принадлежал только мне… Гону целовал шею и плечи, прижимал рукой чужое тело к кровати, давление такое мягко-сильное, ему невозможно противостоять. Синьлон всхлипнул, отвернув голову; его прижимали к постели беззастенчиво, жались поцелуями, охватами, ногти царапали бока и тазовые кости, бёдра намертво прижимались к постели. Придавленный сколом величественного мыса, зажатый меж каменными плитами кейвер, лишённый всяческой возможности избежать гибели. — Санхённи…? — В чём дело, гэгэ? Чары обворожения работали не только на новых, сломленных свежей пленностью чужих слов и взглядов; раз за разом это срабатывало и на тех, чьё сердце давно было отдано жадной до крови ведьме, вовек нуждающейся в ласках и любви. Он всегда так горд собой, зная, как именно его вид, его речи, его томность воздействуют на мужчин; в особенности столь падких и невольных. — Мистер Ким так хорош, он так много даёт мне, у него такие сильные руки… И всё, всё, что он говорил, мгновенно находило отзвук в телах. Одно дело — самовольно командовать и направлять, изводить, истязать, разрушать и деструктировать над любовью жизни. Другое — видеть, как этим властвовал другой, как сжимал, выводил на грань, заставлял петь и изнывать от нежности; стискивали ладони одеяло, грубо держали волосы, полосовали шею и плечи. Количество одежд вокруг кровати увеличивалось, и Санхён сел удобнее, оставляя картину незаконченной, потому как перед окончанием картины художник обязан и сам; Гону начал двигаться с едва заметными покачиваниями, укачивая любовника вперёд на матрасе, а затем осторожно отвёл его назад, нежно поглаживая большими пальцами изгиб талии. Каждый толчок нетороплив и до боли непривычен. Он должен сохранять самообладание. И вот Синьлон попытался воспротивиться и зарычать непослушным щенком. Попытался поднять голову и испепелить взглядом. Вместо этого из него вырвался прерывистый звук, дрожащий тихий вздох, который выдал всё, что он пытался скрыть. — Знал бы я, что ты такой отзывчивый, такой заботливый, с самого начала, — шептал Гону, целуя его ноги, проводя пальцами от бёдер до коленей, от колен — к щиколоткам, смыкая зубы на косточках голеностопа. Синьлон мокрыми глазами в расплывчатых образах углядел, как явилась вторая фигура, его плеч коснулась вторая пара рук, он заныл, движимый взад-вперёд на простынях. Его перевернули неспешно, комната плыла, только руки могли направить и подсказать, и губы его опустились на обнажённую кожу напряжённого бедра, зубы оставили след, когда Гону наполнил естеством вновь до самой низменной глубины. — Послушай его, гэгэ, пусть он расскажет тебе всю правду… Колени разъезжались, на поясницу давили одни руки, вторые держали за щёки, чтобы целомудренно поцеловать. Все слова проникали внутрь и разбивали хрупкую скорлупу души. Голод сжимался внизу живота. Гону убрал волосы назад и встретился взглядами с Санхёном, дрожащий от распалённых ладоней на его плоти, от расходящихся губ, от нужды окончить на очки. Их разговор, исповедь о благоверном, наполнял наслаждением от количества похвалы — хороший, правильный, заботливый, ласковый, внимательный, участливый, нежный, преданный, терпеливый, щедрый, чистый, горячий, покорный, жадный, честный, глубокий, открытый, доверчивый, сильный, слабый, мой, наш… Слово что капля горячего воска. — Скажи ему, гэгэ, — шептал Санхён, оттягивая волосы, сжимая у корней, — скажи, как тебе хорошо. Белилы, белый кролик коварства и беспощадия, взорвались сверху молочным фонтаном, молоком матери, молоком звёзд. Белый этот был густым, почти осязаемым; это семя богов, что капает с небес на растерзанную землю и превращает кровь в перламутр. Алый с белым, розовый с перламутровым отливом, цвет первого крика новорождённого, цвет последней капли перед обмороком. Этот оттенок растёкся по холсту дрожащими кругами, что шипящая пена прибрежных волн.Мыс Гнева, город Бремор
Снег оттаял. Море стало спокойным и гостеприимным. На уже позеленевшей, неестественно живой среди чёрных скал траве у самого обрыва лежало красное покрывало с тарелкой канапе, сэндвичами, хамоном и сыром. Синьлон и Гону разместились на покрывале; Синьлон в трогательной манере лежал на животе, согнув ноги и помахивая ими, неспешно читал «Кошек Ултара», после каждой строчки отвлекаясь на шум океана или собственные мысли, а иногда на шевеления сидящего близь Гону, который то отпивает соку, то съедает кусочек сыру. Волосы их растрёпаны ветром, щёки чуть розовые от холода и солнца. Рука с кольцом осторожно сжимала бедро Синьлона в задумчивости, в лёгкой собственнической манере и приближающейся горести разъезда. Позади них сидел Санхён. Этюдник был установлен чуть выше, чтобы холст смотрел прямо на океан. Он работал молча, кисть двигалась медленно лениво, в пятнах угадывались очертания нежной стихии и соединённых душ. Картина впитывала воздух между ними, тепло их плеч, лёгкую дрожь от ветра, золотистый блик солнца на волосах Синьлона, тень от куртки Гону, которая падала на покрывало и казалась продолжением его руки. Холст был ещё сырой, краски блестели, и от этого казалось, что фигуры дышали. Солнце стояло низко, светило нежно. Синьлон потянулся, взял кусочек хамона, поднёс к губам Гону. Тот открыл рот, принял, медленно прожевал, не отрывая взгляда от горизонта. Потом наклонился и поцеловал Синьлона — и Санхён запечатлел кроткий момент близости. Три ракушки сменились тремя картинами. Океан более не буйствовал. Качалась на его волнах только маленькая морская лошадка.Ищем в бурных волнах
хоть какой-нибудь временный берег.
Череду отступлений
сменяют приливы атак.
А планета стоит,
как и прежде стояла, на вере,
на любви и надежде -
на трёх нерушимых китах.
Разбиваются волны о плоть
и её разбивают,
стонет бедное сердце
от боли и от маяты,
черти новые игры
и планы свои затевают.
И в безмолвии вечном
нас всех ожидают киты.
