Солнышко

Ханджи схватила Леви за руку и потащила за собой в квартиру, не дав ему опомниться. Воздух здесь пах иначе, чем у них — не пылью и одиночеством, а чем-то сладковатым, возможно, печеньем, и старой бумагой. — Мама! Это Леви! — прокричала она на всю квартиру. Из кухни вышла женщина в простом, но опрятном платье, с таким же добрым и немного рассеянным взглядом, как у дочери, только без очков. — А, новый сосед! — улыбнулась она. — Добро пожаловать, Леви. Я Агата, мама этой непоседы. — Она ласково потрепала дочь по взъерошенным волосам. — Ханджи, не таскай мальчика, как мешок с картошкой. Но Ханджи уже тянула Леви в свою комнату. Комнатка была завалена книгами, свитками бумаги и странными механическими безделушками, разобранными до винтиков. На подоконнике, залитая солнечным светом, сидела та самая стеклянная лягушка. Она была полой внутри, искусно выдутой из зелёного стекла, и лучи солнца, проходя сквозь неё, отбрасывали на пол изумрудные блики. — Держи, — Ханджи торжественно вручила ему хрупкую фигурку. — Только не урони. Её мне папа подарил. Леви с необычайной осторожностью, какая бывает только у детей, привыкших ценить каждую вещь, принял лягушку. Он повертел её в руках, глядя, как играет внутри неё свет. — Папа? — переспросил он, оглядывая комнату и вспоминая, что мужчин в этой квартире он не видел. Ханджи на мгновение замерла, её оживлённое лицо стало серьёзным. Она аккуратно взяла стеклянную лягушку из рук Леви и поставила её обратно на подоконник, точно выстраивая по солнечному лучу. — Его больше нет, — сказала она просто, без дрожи в голосе, но и без обычной своей беззаботности. — Он был учёным. Однажды ушёл в экспедицию за стену и не вернулся. Она повернулась к Леви, и её огромные янтарные глаза за стёклами очков смотрели прямо на него. — Мама говорит, он стал звёздочкой на небе и теперь каждую ночь на нас смотрит. Но я думаю, это глупости. Звёзды — это просто шары из газа, как в книжках пишут. Она говорила это с такой взрослой, научной уверенностью, но в её голосе слышалась едва уловимая нота чего-то неуверенного, детской надежды, которую она старательно в себе подавляла. — А твоего папы нет? — так же прямо спросила она, переходя на следующую, не менее важную для неё тему. Леви покачал головой, его пальцы снова нашли в кармане знакомый рельеф деревянной лошадки. — Мама говорит, он был богатым. А мы — нет. — А где он? — не унималась Ханджи, ставя лягушку обратно. Леви пожал плечами, его пальцы сжали деревянную лошадку в кармане. — Не знаю. Мама говорит, он ушёл. — Он произнёс это безразлично, как о погоде. Для него «отец» был таким же абстрактным понятием, как «король» или «море» — что-то далёкое и не имеющее к нему отношения. Ханджи нахмурилась, явно не удовлетворённая таким ответом. Её учёный ум требовал конкретики. — Но он же должен где-то быть! Может, он тоже за стену ушёл? Или в другом городе? Или... Она замолчала, увидев, как Леви смотрит куда-то мимо неё, на стену, залитую солнцем. Его взгляд был отстранённым, будто он вообще перестал её слушать. В его мире, полном реальных забот — о еде, о чистоте, о том, чтобы мама не слишком уставала — не было места для размышлений о призраке по имени «отец». — Неважно, — тихо, но чётко сказал Леви, перебивая её. Его серые глаза снова встретились с её янтарными. — У меня есть мама. И дядя Кенни. В его голосе не было ни обиды, ни сожаления. Только простая, незыблемая констатация факта. Его мир был мал, но он знал в нём каждый камень. И сейчас этот мир неожиданно расширился, включив в себя солнечную лестницу, квартиру с кофейными стенами и странную девочку, которая задавала слишком много вопросов. Ханджи, казалось, на секунду озадачилась такой прямолинейностью, но потом её лицо снова озарила улыбка. — Ладно! — Она схватила его за рукав. — Пойдём, я тебе покажу, как чернильные орехи катаются! Они как шарики, только пахут странно.