Когда вместе - это вместе

Поздний вечер окончательно отрезал кухню от остального погруженного во тьму дома. Эмилия сидела за обеденным столом, раскрыв перед собой ноутбук, но уже минут десять невидящим взглядом смотрела на пустой, светящийся белым экран текстового редактора. Писать отчеты не хотелось. Всё это время Скотт неприкаянной тенью слонялся по кухне туда-сюда. Он уже трижды подошел к холодильнику, с натужным скрипом открывал тяжелую дверцу, бессмысленно разглядывал полупустые полки, закрывал обратно и делал вид, что просто ищет чистую воду. Эмилия молча наблюдала за этим хаотичным маневром. Пошел третий круг. Четвертый. Парень буквально вибрировал от скрытого внутреннего напряжения, то и дело поправляя воротник футболки. — Скотт, — негромко позвала она, закрывая крышку ноутбука. Блик от экрана исчез с её лица.— Мм? — он замер у раковины, так и не налив воду, и натянуто обернулся. — Что не так между тобой и твоей девочкой? — спросила она прямо, без прелюдий. Брат оцепенел. Вены на его шее на секунду отчетливо проступили под кожей, выдавая скачок пульса. — Всё нормально, Эми. Тебе показалось. Она медленно, с легким вызовом подняла одну бровь, не отводя от него пристального взгляда: — Вы оба ведете себя в школе чертовски подозрительно, Скотти. Психологу не обязательно проводить часовую сессию, чтобы заметить очевидное. — Мы просто… сейчас очень заняты учебой и тренировками, — он попытался уйти от ответа, уставившись в пол. — «Заняты» — это когда люди из-за плотного графика редко видятся и созваниваются по ночам, — абсолютно спокойно, раскладывая факты по полочкам, парировала Эмилия. — А у вас со стороны наблюдается какое-то картинное, показное расставание и шекспировские драматичные переглядывания через весь коридор у шкафчиков. Скотт резко повернулся к ней всем корпусом. Его ноздри хищно раздулись, а в глазах на мгновение промелькнула глухая обида вперемешку со злостью: — Что? Какие еще переглядывания? — Вы смотрите друг на друга в толпе так, будто прямо сейчас собираетесь умереть. Либо от великой трагической любви, либо от дурацкой подростковой гордости. Я пока еще не до конца определила точный диагноз. Парень раздраженно, с тяжелым свистом выдохнул сквозь зубы и со злостью запустил пятерню в свои растрепанные волосы, окончательно теряя самообладание. — Ты что, вообще всё вокруг круглосуточно анализируешь? Тебе делать больше нечего? — Во-первых, это моя прямая работа, — Эмилия подперла подбородок ладонью, продолжая сканировать его позу. — А во-вторых, ты сейчас ходишь по нашей общей кухне с таким лицом и повадками, будто дожидаешься официальной дуэли на рассвете. И явно не на пистолетах. Скотт сдался под этим профессиональным натиском. Он тяжело, с глухим стуком опустился на стул прямо напротив сестры. Пальцы его судорожно сцепились на коленях под столом, пряча мелкую дрожь. — Мы… мы просто решили взять временную паузу в отношениях. Так будет лучше. Для всех. — «Решили» вместе, — Эмилия чуть наклонилась вперед, заглядывая ему в глаза, — или всё-таки кто-то один из вас принял это решение, а второй просто был вынужден подчиниться? Скотт резко замолчал, упрямо сжав челюсти так, что на щеках перекатились жесткие желваки. Ему нечего было сказать на это. Он сидел перед ней, запертый в клетке собственного секрета, и эта тишина резала кухню лучше любого ножа. Эмилия лишь понимающе кивнула, не сводя с него спокойного взгляда: — Понятно. — Это вообще не то, что ты там себе думаешь, Эми, — глухо огрызнулся он, упрямо уставившись на свои ладони. — А я пока ничего не думаю. Я просто задаю вопросы. Скотт со вздохом запустил пальцы глубоко в растрепанные волосы, взъерошив их еще сильнее: — Между нами всё слишком сложно. — Сложно — это когда у людей не совпадают графики, интересы или планы на жизнь, — абсолютно ровным, лекторским тоном разложила по полочкам Эмилия. — А у вас с Эллисон не «сложно». У вас на лицах написано осознанное принесение себя в жертву ради какой-то высшей цели. Брат резко, вскинув голову, посмотрел на неё. Зрачки его на мгновение расширились от удивления: — С чего ты это вообще взяла? — С того, что вы оба третьи сутки ходите по коридорам с минами мучеников, которые приняли тяжелое решение в стиле «так будет правильно». В кухне снова воцарилась тишина. Эмилия чуть смягчила голос, убирая напускной профессионализм: — Ты ведь сам её отталкиваешь, Скотти. Парень судорожно сжал челюсть так, что на щеке отчетливо дернулся мускул. — Так будет лучше. — Для кого конкретно? — Для неё, — отрезал он, вцепившись пальцами в край стола. — Она сама тебя об этом просила? Ответа не последовало. Скотт упрямо промолчал, уставившись в пластиковую столешницу. Эмилия чуть наклонилась вперед, сокращая дистанцию: — Ты опять единолично решил поиграть в гребаного героя, Скотт. — Это не… — Это ровно это, и ты сам об этом прекрасно знаешь. Брат резко, с грохотом отодвинул стул и вскочил на ноги, не в силах больше выдерживать этот психологический допрос. — Ты вообще ничего не понимаешь в том, что здесь происходит! — с трудом сдерживая вибрирующий в горле рык, выкрикнул он. — Так объясни мне. Я для этого здесь и сижу. Скотт сделал широкий шаг к приоткрытому окну и замер, повернувшись к сестре спиной. Его плечи тяжело вздымались от рваного дыхания. Из темноты двора в лицо ему дул прохладный ночной ветер. — Иногда… — парень запнулся, подбирая слова, чтобы не выдать тайну стаи. — Иногда, если ты просто находишься рядом с кем-то, для этих людей всё вокруг становится слишком опасным. Физически опасным. Эмилия услышала в этой фразе гораздо больше, чем брат попытался в неё вложить. Но давить сильнее и требовать немедленных признаний не стала — профессиональный такт победил сестринское любопытство. — И ты на этом основании решил, что если останешься в гордом одиночестве, то мир вокруг неё сразу станет абсолютно безопасным? Скотт продолжал угрюмо молчать, глядя в темноту заднего двора. — Скотт, — тихо и очень весомо произнесла она. — Любовь никогда не спасает от реальных жизненных проблем. Но и её отсутствие, поверь мне, еще никого не защитило от ударов судьбы. Брат медленно обернулся. В его глазах, подернутых лихорадочным блеском, читалась такая свинцовая, вековая усталость, что у Эмилии на секунду сжалось сердце. — Ты действительно думаешь, что я ломаю наши отношения из-за какой-то глупой мальчишеской гордости? — Нет, — она покачала головой, глядя на него с глубоким сочувствием. — Я знаю, что ты делаешь это из-за дикого, первобытного страха. Скотт непроизвольно вздрогнул, словно от физического удара. Его плечи напряглись: — Я ничего не боюсь. — Боишься, Скотти. Ты до смерти боишься, что окажешься слаб и не сможешь её защитить. Боишься, что не выдержишь этой нагрузки. Панически боишься, что она пострадает исключительно из-за того, что знает тебя. Ночная тишина на кухне стала настолько густой и удушливой, что казалось, её можно резать ножом. Скотт постоял у окна еще несколько секунд, а затем как-то разом обмяк, потеряв всю свою волчью спесь, и тяжело опустился обратно на стул. — Я просто… я действительно больше всего на свете не хочу, чтобы она страдала из-за меня, Эми. — А сейчас, когда ты её бросил, она, по-твоему, абсолютно счастлива? Он прикрыл глаза, шумно выдыхая сквозь зубы. Ответа на этот вопрос у него не было. Эмилия мягко протянула руку через стол и накрыла его холодные пальцы своими теплыми ладонями: — Ты не имеешь права делать выбор за неё, Скотт. Отношения — это когда решения принимают вместе. Только с ней, и никак иначе. Парень долго и безотрывно смотрел на их сцепленные руки, переваривая услышанное. — Знаешь… ты ведь тоже сейчас зачем-то лезешь в этот город, где всё максимально сложно и запутанно, — негромко заметил он, пытаясь перевести стрелки. Эмилия чуть грустно, одними уголками губ улыбнулась: — Ну, в этом упрямстве мы с тобой как раз очень похожи. Настоящие МакКоллы. В разговоре возникла короткая, переломная пауза. Скотт поднял на неё глаза и вдруг спросил: — Твой приезд… это всё из-за Дерека? Из-за того, что у вас было в прошлом? Эмилия не выдержала и тихо, искренне рассмеялась, окончательно разряжая удушливую обстановку на кухне: — Нет, гений ты мой малолетний. Мой приезд — это исключительно из-за тебя. На лице Скотта наконец-то проступила слабая, едва заметная улыбка. Но в этой мимолетной ухмылке всё равно крылось слишком много взрослой тяжести. Эмилия смотрела на брата и с пугающей отчетливостью понимала: какое бы дерьмо прямо сейчас ни происходило в его скрытой жизни, этот упрямый шестнадцатилетний мальчик тащит весь этот неподъемный груз в полном, абсолютном одиночестве. И именно этот холодный факт пугал её как старшую сестру и как психолога сильнее любых возможных внешних угроз.