Когда вместе - это вместе

На кухне пахло крепким чаем с мятой и едва уловимо — лекарствами, которые Мелисса принесла на одежде из клиники. Старый холодильник в углу монотонно, привычно дребезжал, и этот звук заземлял лучше любой терапии. Мелисса сидела за столом, ссутулив плечи после тяжелой смены. Её пальцы с обрезанными ногтями медленно вертели толстую кружку, а взгляд замер на поднимающемся паре — тупо, неподвижно, как бывает только от сильной усталости. Эмилия заметила это состояние матери сразу, стоило ей сесть напротив. — Ты сейчас скажешь что-то, что мне не понравится? — спокойно спросила она, обхватив ладонями свою порцию чая. Керамика приятно грела кожу. Мелисса вздохнула, и этот звук вышел сухим, тяжелым. — Я бы предпочла, чтобы ты не узнавала это случайно. От кого-то на парковке или в учительской. Она сделала небольшую паузу, глядя на свои руки, словно физически подбирала слова, отбрасывая лишнюю материнскую драму. — Ты общаешься с Питером Хейлом.Это прозвучало вовсе не как вопрос. В тихой кухне фраза легла на стол плотно и весомо. Эмилия лишь выразительно приподняла бровь, не собираясь оправдываться, но давая понять, что ждёт продолжения. — Мы разговариваем, — ровно ответила она. — Он приходит к школе. — Он приезжает к Дереку. Мелисса подняла голову. Её пристальный, измученный взгляд встретился с глазами дочери. — И всё же, Эми. Тишина повисла между ними — мягкая, домашняя, но внезапно ставшая душной. С улицы через приоткрытую форточку донесся далекий лай собаки. — Мам? Мелисса сделала глоток, горло её сухо сглотнуло. Она поставила чашку обратно, и донышко глухо стукнуло о клеёнку. — Я однажды ходила с ним на свидание. Прошла всего секунда. В ушах у Эмилии будто что-то щелкнуло. Она моргнула, сбрасывая мгновенное оцепенение и возвращаясь в реальность. Ложка в её чашке едва заметно звякнула о стенку. — Прости… что? — Это было давно. После пожара. Он тогда выглядел… потерянным. Сидел в этой своей коляске в доме престарелых, а потом, когда начал приходить в себя, мы пересеклись. — Ты ходила с Питером на свидание? — Эмилия не повысила голос, но в нём появилось жесткое, звенящее недоверие. Горло перехватило. — Да. — И ты решила рассказать мне об этом только сейчас? — Потому что ты сейчас с ним общаешься. Я вижу, как он на тебя смотрит. Эмилия медленно откинулась на жесткую спинку стула, чувствуя, как дерево уперлось в лопатки. Информация укладывалась в голове со скрипом, ломая привычную картину мира. — Это был ужин? — Кофе в ресторанчике у шоссе, — уточнила Мелисса. — Это почему-то звучит ещё хуже. Мелисса невольно улыбнулась — блекло, одними уголками губ, и мелкие морщинки вокруг её глаз расслабились. — Он был вежлив. Интересный собеседник. Очень внимательный. Настоящий джентльмен, если не знать, кто он такой. — Конечно, внимательный, — Эмилия покачала головой, чувствуя, как внутри закипает раздражение на Хейла-старшего.— И очень… сложный. Наступило недолгое, тягучее молчание. Было слышно, как в гостиной бубнит телевизор. Мелисса явно колебалась, решая, стоит ли добавлять деталь к сказанному, но всё же решилась и произнесла это совершенно буднично: — Он флиртовал. Открыто. Так, как умеет только он. Эмилия закрыла лицо ладонью, потирая пальцами лоб. Жар от чая поднимался прямо в лицо. — Пожалуйста, остановись. — Я просто хочу, чтобы ты знала, Эми. Он умеет производить впечатление. На любую женщину, независимо от возраста. — Я в курсе, мам. Я вижу это каждый раз. — И он умеет говорить именно то, что человек хочет услышать в этот момент. Эмилия убрала руку от лица и посмотрела на мать внимательнее, включая своего внутреннего психолога и улавливая скрытые маркеры. — Он что-то сделал тогда? — Нет, — честно ответила Мелисса, и её плечи наконец расслабились. — Ничего плохого. Просто… я очень быстро поняла, что он не ищет стабильности или тепла. Он ищет контроль. Над ситуацией, над чужими реакциями, надо мной. — Мелисса устало выдохнула, отодвигая чашку. — И я не захотела быть частью этого контроля. Мне этого в жизни и так хватает. Тишина на кухне стала серьёзнее, плотнее. Воздух словно остыл вместе с мятным чаем. — Почему ты не сказала мне раньше? — тихо спросила Эми, глядя на усталое лицо матери. — Потому что это было абсолютно неважно, — Мелисса накрыла её ладонь своей, тёплой и сухой. — До тех пор, пока ты сама не начала проводить с ним время. А теперь это касается тебя. В голове сами собой складывались разрозненные кусочки пазла: его обманчивая лёгкость, граничащая с беспечностью, поразительная внимательность к деталям и то самое умение смотреть на вещи так, словно он всегда видит гораздо больше, чем все остальные. Воздух на кухне остывал, а дребезжание старого холодильника теперь казалось слишком навязчивым. — Это было одно свидание? — уточнила она, глядя на то, как мать лениво водит пальцем по ободку кружки. — Да. — И всё? — И всё. Мелисса словно виновато улыбнулась ей — мягко, одними уголками губ, пряча глаза. — Он пытался продолжить, — негромко добавила она, и этот честный ответ окончательно приземлил ситуацию. — Я отказалась. Эмилия коротко кивнула, фиксируя этот факт в голове, как рабочую отметку в бланке. — Хорошо. Мелисса внимательно, снизу вверх посмотрела на дочь, пытаясь уловить малейшие изменения в её лице. — Ты злишься? — Нет. Она солгала. И дело было вовсе не в самом факте давней встречи матери с Хейлом-старшим. Внутри свербило саднящее, острое чувство, что Питер чего-то ей не договорил на той заброшенной аллее. Её по-настоящему задевало то, с какой поразительной, изящной лёгкостью он всё это время позволял ей оставаться в полном неведении, осознанно оставляя её за чертой правды. Манипулятор внутри него никуда не делся, он просто сменил тактику.

***

На следующий вечер она нашла его сама. Питер стоял у своей машины, прислонившись бедром к крылу, с таким видом, будто всё это время терпеливо и предсказуемо дожидался именно её появления. Прохладный сухой воздух парковки пах раскалёнными за день шинами и остывающим металлом. — Ты выглядишь слишком серьёзной, Эми, — заметил он, внимательно, сканирующим движением изучая её лицо в тусклом свете уличного фонаря. — Я узнала, что ты ходил на свидание с моей матерью. Последовавшая за этим пауза показалась бесконечной. Было слышно, как далеко на шоссе тормозит тяжелый грузовик. Безупречная полуулыбка Питера не исчезла с лица, но неуловимо изменилась — застыла, став более сдержанной, почти оборонительной. — А, — тихо уронил он, слегка наклонив голову, — ты об этом. — «Об этом»? — переспросила она, и её каблук глухо стукнул по асфальту, когда она сделала шаг навстречу. — Это было настолько незначительным событием в твоей жизни, что не стоило даже мимолётного упоминания? Питер смотрел на неё не отрываясь, и в его голосе прозвучала странная, глухая уверенность, лишённая привычного пафоса: — Я просто действительно не считал это чем-то значимым. — Для тебя — возможно, — её голос звучал слишком спокойно, пугающе ровно для психолога, которого только что оставили в дураках. — Ты открыто флиртуешь со мной, Питер, прекрасно зная, что когда-то делал точно то же самое с моей матерью. В этом же самом городе. Он открыл рот, пытаясь возразить и вернуть беседу в привычное русло иронии, но она резко оборвала его на полуслове, не дав ни единого шанса на изящное оправдание. Сумеречная тишина между ними мгновенно сгустилась, став почти осязаемой, липкой. — Ты правда ни разу не подумал, что для меня это может быть… важно? — спросила она. Питер выдержал её прямой, немигающий взгляд. Вся его броня сейчас дала ощутимую трещину, и он наконец произнёс чисто, без увёрток: — Я не собирался причинять тебе дискомфорт, Эми. — Ты вообще не собирался мне об этом говорить. Это попало точно в цель. Волчий слух Питера наверняка зафиксировал, как ровно и жёстко бьётся её сердце. Он замешкался на секунду, прежде чем признаться в том, что тщательно скрывал: — Я просто не хотел, чтобы чужое старое прошлое определяло наше настоящее. — Прошлое всегда его определяет, Питер, — тихо отозвалась она, и подол её пальто качнулся от набежавшего ветра. — Особенно когда о нём предпочитают так технично молчать, оставляя людей за чертой. Он сделал осторожный шаг ближе, пытаясь сократить дистанцию и вернуть то весомое личное пространство, которое было у них в парке: — Это был просто чашка кофе у шоссе. Ничего больше. Никаких обязательств. — Дело вообще не в кофе, — она взяла жесткую паузу, физически расставляя акценты между ними. — Дело в границах. И в уважении к ним. Я не собираюсь становиться очередной интересной, пикантной главой в твоей и без того слишком запутанной биографии. — Ты не очередная, — в его голосе впервые за всё время их знакомства прорезалась настоящая, пугающая своей тяжестью серьёзность. Он смотрел на неё как на женщину, которую панически боялся потерять. — Не смей, — в её тоне впервые отчетливо звякнула сталь. Она не отступила ни на дюйм. — Ты не можешь получить всё и сразу, Питер: моё внимание, моё личное доверие и наше общее прошлое, не давая при этом абсолютно ничего честного взамен. — Но я даю, — глухо возразил он, сделав ещё полшага. — Нет, Питер. Ты не даешь, — отрезала Эмилия, фиксируя между ними невидимую стену. — Ты просто проверяешь, как далеко тебе позволят зайти. Внезапно её лицо смягчилось, а в голосе появилась странная, почти ласковая нотка, от которой Питер невольно подался вперёд. — И знаешь что? — тихо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне нравишься. Но прямо сейчас ты получаешь официальный билет во френдзону. Питер моргнул. Вся его безупречная ментальная архитектура в этот момент дала сбой, и он застыл, явно не ожидая такого резкого поворота событий. — Во что? — Во френдзону, — Эмилия чуть улыбнулась, откровенно наслаждаясь его секундным замешательством. — Это то самое место, Питер, где тебе наконец-то придётся научиться уважать чужие границы. Без флирта, без твоих вечных двусмысленных игр и эгоистичного «я хочу». Только чистые человеческие отношения. Он невольно усмехнулся, потирая подбородок и изо всех сил пытаясь скрыть за этой привычной маской искреннее удивление. — И это, надо понимать, твоя новая изощрённая форма наказания? — Это твой единственный шанс, — ровно ответила она, поправляя ремень сумки на плече. — Если ты действительно хочешь оставаться рядом и быть частью моей жизни — начни с банальной честности. Попробуй, тебе понравится. Он долго, немигающе смотрел на неё, и впервые за всё время их встреч на его лице не осталось ни капли прежнего лоска, сарказма или театрального пафоса. — Ты ведь сейчас абсолютно серьёзно, — тихо констатировал он. — Вполне. Эмилия развернулась на каблуках, бросив напоследок короткое, сухое «Спокойной ночи», и уверенным шагом пошла прочь по темнеющей парковке. Звук её шагов чётко и размеренно отбивал ритм в сгустившихся сумерках, пока она не скрылась за углом школьного здания. Питер так и остался стоять один у своей машины, медленно переваривая услышанное. Прохладный ночной ветер шевелил полы его дорогого пальто. «Френдзона». Новое, чисто подростковое слово звучало бы почти смешно и нелепо для оборотня, если бы всё происходящее не было настолько реальным. И в этом теперь заключалась его личная, совершенно новая тактическая задача. Питер Хейл категорически не умел и не привык проигрывать, но впервые за долгие годы ему, кажется, действительно предстоит что-то заслуживать с самого нуля.

***

Питер не уезжал. Он сидел в машине, положив руки на руль, и смотрел через лобовое стекло на пустую парковку. В салоне было прохладно, пахло кожей и остывающим пластиком.«Френдзона». Чертово дурацкое слово. Всё шло совсем не туда. Его не задело то, что Эмилия выставила границы — он сам постоянно играл в эту чушь. Его по-настоящему прижало к стене то, что она узнала про Мелиссу. Про эту нелепую, случайную чашку кофе у шоссе, которую он выпил бог знает когда, просто чтобы отвлечься. Мелисса МакКолл была для него абсолютно чужим человеком, функцией, матерью Скотта, с которой он едва пересёкся. Но Эмилия… Эмилия была единственным человеком в этом проклятом городе, который был ему по-настоящему близок. Она не была похожа на других женщин. В ней не было этой вечной подростковой драмы Бейкон Хиллс, не было страха перед его прошлым. Она была кем-то из той жизни, когда он ещё умел дышать нормально, когда они сидели на бордюре и часами спорили ни о чём. Он приехал в эту школу не ради Дерека и не ради дурацких разборок стаи. Он искал её. Хотел вернуть ту лёгкость, забрать её себе, сделать её частью своего настоящего. Сделать своей. И осознание того, что он сам всё испортил, скрыв эту глупость с кофе, било морально. Без всякого театрального пафоса — просто тупой, давящей тяжестью под рёбрами. Питер сжал пальцы на руле так, что кожа оплётки тихо заскрипела. Она права. Он не давал ей ничего честного взамен, только проверял, насколько близко она подпустит манипулятора. И теперь, если он действительно хочет быть рядом, ему придётся играть по её правилам. С самого нуля. Учиться этой чёртовой честности, которую он ненавидел, потому что она делала его беззащитным. Но самое паршивое было в том, что он готов был на это пойти. Потому что потерять её сейчас означало снова вернуться в ту глухую, холодную темноту, из которой он так долго выбирался.