Сейчас

В этот новый, олимпийский, сложный и предрешающий день многие снова пристально и внимательно смотрели на него — как на исключительный, интересный и движимый экспонат. На первую тренировку Пётр не пришёл. На второй его ждала трибуна болельщиков, где место отпускалось за несколько десятков евро. Всего? На третьей любопытных стало чуть меньше. Благо твёрдые бортики тренировочной арены будто бы закрывали зацикленные взгляды от него. Всё. Это финал. Акцент. Почти заключительный аккорд. Завтра решится всё. Ему не нужна эта чёртовая позолоченная, серебряная или и вовсе медно-оловянная медаль. Единственный представитель из России — и то, если копнуть глубже, не такой уж и нужный. Он хотел лишь чистый прокат, не упасть. Только так. Он хотел достойно подарить тренеру Веронике и всем, кто его поддерживал, свою творческую способность и частичку сломленной, пульсирующей души. Только так. Да. Только и всего. Наверное, он не должен быть здесь. Как говорят — не стоило ехать. Его засудят, осудят. Гуменник на столь масштабном мероприятии быть будто и не заслужил. Людей становилось меньше, бездушный лёд вибрировал и по-своему дышал, Стивен Гоголев, оставляя его наедине с самим собой, ушёл. Взгляды, проникающие под кожу. Вспышки камер. Кататься, держаться, помнить. Что-то даже мельком вспоминать. Не думать о лишнем. Не получается. Попробовать отключиться. Не выходит. Движение рук, плавный поворот — лезвие конька касается не только поверхности, будто режет изнутри, задевая самого себя. Лутц обозначен. Светлые волосы. Сальхов обозначен. Небесные глаза. Спасибо. Я так рад, что хоть здесь — подальше от идеального тебя. Сладкий голос с акцентом звучит в голове и Пётр всем телом, специально опускается на лёд. Дышать. Восстановить дыхание. Попытаться понять. Светло-бирюзовая футболка промокает, спине становится холодно. Хочеться остаться здесь навсегда и вовсе завтра не выступать. «Действительно? Зачем?» — думает он. Помогите. Я устал. — Петя, вставай… — дальше невнятно. Знакомый женский голос где-то позади. Мужская раздевалка, он остаётся до поздна. Снова один. Прозрачная дверца холодильника. Уверенный выбор. Красная алюминиевая банка. Чёрные буквы. Длинные пальцы. Easy Open. Coca°Cola. Zero. Хватит. Тебе всё равно. Гуменник садится. Некуда бежать. Он никогда не придёт. Илья, даже если осмелится, к тебе ни за что не подойдёт. Безумные мысли уносят далеко. Спустя время, Пëтр поднимает глаза и видит красивого, а может даже местами заносчивого его. Хмыкает. Опускает голову, впиваясь взглядом в чёрные, почти обтягивающие штаны. Так точно не может быть. Точно не с ним. Малинин с грохотом, задевая шкафчик, садится, прямо перед ним. — Пётр или Piter? — этот чёртовый приторный голос из его головы. Шумное сглатывание. Касание чистых и пушистых волос. — Что же ты тут забыл, призрак? — не поднимая головы, будто боясь иллюзии произносит Петя и добавляет шёпотом. — Что ты здесь забыл… — Аh, — рот светловолосого открыт, он улыбается, белые зубы, крутит головой, уста на момент смыкаются. — Сome on… Прекрати, — в конце уже по русски. Илья облизывает губы, мнётся. И замечает, как Гуменник поднимает голову, вытягивает ноги в чёрных коньках и улыбается — по-своему, особенно. Банка с вредным напитком скользит по скамейке, словно по холодному и хитрому льду. — Это легко, малина, говори, — этот тихий и нежный голос, с такой мега сексуальной глубиной. Илья с шумом встаёт, почти отскакивает в сторону, отворачивается спиной. Чертыхается себе под нос. Мальчишка. Юный. Талантливый. Симпатичный. — Holy shit… — вырывается у него, он запускает пальцы в длинные волосы, когда хочется, чтобы кто-то позади сделал это за него. — Я… Не знаю… — Я смотрел твою тренировку. Ты very исключителен и талантлив. На голос Петра Илья резко поворачивается. Замирает. Смотрит внимательно. — Can you imagine me too? — What? Гуменник знал перевод, он понял всё. — И я. Уставший молодой человек начинает снимать коньки, долго возясь со шнурками. Илья внимательно наблюдает. Пётр меняет носки, переодевается, вытирает лезвия и складывает всё в рюкзак. — Мне пора… Завтра сложный день. Высокий фигурист разворачивается, но блондин бросается за ним, заставляя остановиться. — Please don't leave me. Илья несмело касается тёмного пучка. — Малинин, что ты делаешь, — все задумки Петра будто валяться на пол, вместе с выдержкой. Отстой. — Ты нужен мне. Гуменник оборачивается и светловолосый, чтобы не передумать, резко прижимается к нему, заставляя пошатнуться. Одуванчик касается худой груди. Дальше почти не слышно. — Now. Илья касается губами ткани олимпийки, затем, отпуская руки, целует родинку на длинной шее. — Ты очень красивый. Кадык Гуменника подрагивает в такт этому странному ритму. Фигурист не хотел это всё прекращать. — Почему? Я? Петя обнимает Илью, касаясь длинными пальцами с небольшими ранками его накаченой спины. Малинин краснеет. Румянец вновь окрашивает бледную шею. — Поделюсь с тобой своей удачей взамен. — Это может стоить тебе золотой медали. Илья слегка отстраняется и смотрит снизу вверх. Петр едва улыбается — сердце безжалостно ухает в пятки, почти заставляя на адреналине впиться в тонкие, манящие губы. — Ты пахнешь бананами, — блондин старается, но слова выходят по слогам, — Let's play Conter-Strike? Илье было всё равно, что будет завтра. Сейчас. Сейчас он хотел целовать Петра.