Пёс

      Гав.       Пальцы рук мелко трясёт в лихорадке озноба, дёргает тремором почти до вывернутых суставов — от колко дерущего возбуждения, но не от боли. Потому что ползти на карачках по прохладному полу совершенно не стрёмно: под ладонями и коленями чистый офисный пол, а не его привычная свалка. Голова чистая и пустая. Без лишних мерзко навязчивых мыслей, без громких фраз про остатки гордости.       Ради Макимы можно горы свернуть. Завалить всех демонов вместе взятых, разгрызать зубами стекло, умирать, воскресать, даже терпеть Аки и Пауэр, только бы Макима не приказала: «Достаточно».       И Дэнджи ползёт, рвано хватая губами колючий воздух.       У Макимы новое кресло, в котором она сидит, закинув одну стройную ногу на другую, демонстрирует тонкие щиколотки под чёрным капроном колготок, новые лодочки с узким носом и не менее узкой и острой шпилькой. Край чёрной юбки ползёт по бедру вверх. Это выглядит горячо — плавится голова.       — Сидеть.       Нотки приказа в голосе Макимы звучат неприлично. Простреливают вытянутые позвонки, вздёргивают сотню мурашек, скручивают низ живота. Дэнджи садится на задницу у её ног, но готов валяться по полу, вытирать пыль животом, грязной тканью футболки и ждать, когда между лопатками приземлится острый каблук. Осоловевшая морда наливается краской, яркой, как кровь из вспоротых брюх мерзких демонов. Острый каблук вытопчет унижением мышцы вдоль позвонков, заберётся под шкуру, прорастёт точечной болью и напряжением в члене. А после — Дэнджи сорвётся. Подскочит, рванёт к прекрасным ногам любимой хозяйки, раздвинет руками колени, уткнётся носом в лобок и вылижет клитор до сладких спазмов (если подскажут, где этот клитор находится). Ему в жадный рот затолкают трусы — с привкусом Макимы. Примерно в такой последовательности.       Но Дэнджи этого не достоин и просто ждёт, тихо поскуливая от напряжения.       Нога в чёрных колготках грациозно взлетает вверх, поддевает носком туфли подбородок. Медленно. Завораживает. Давит на нижнюю челюсть, заставляя голову приподняться. В тёмных поплывших глазах наивного Дэнджи плещется обожание: та, что разрешила первое прикосновение, дарит яркий каскад незабываемых ощущений и остроту.       — Рот открывай. — Дэнджи послушным преданным псом безоговорочно подчиняется.       Новые туфли Макимы пахнут приличной кожей. И на вкус — дорогая кожа. Дэнджи согласен жрать только их, и это гораздо лучше его прошлого рациона. Еда и ночлег — что ещё надо для счастья? Выдох Макимы — глубокий, шумный, довольный.       Влажный шершавый язык c широким размахом лижет подошву. Губы смыкаются неуверенно, хватают острый мыс лодочки, пробуют на вкус, изучают. Рот полон слюны, и тонкая струйка стекает по подбородку.       Это всё издевательство, медленное изнасилование терпения Дэнджи, и он — молодой, неопытный, возбуждённый — срывается. Без разрешения Макимы целует косточку на лодыжке, полирует горячим дыханием через колготки, пачкает отпечатком слюны. Зрачки в глазах схлопываются на секунду и расплываются. Пальцы рук нервно царапают пол, а череда мелких касаний губ поднимается по ноге. И зубы цепляют колготки.       Дэнджи испуганно жмурится. Не в ожидании наказания — страшно то, что игра может закончиться. За секунду «до» на его щёку ложится пощёчина. Звонко. Наотмашь. Грубо. Кожа вспыхивает от удара, быстро краснеет, горит. Колет и колет там, где рука милой Макимы соизволила бить.       Дэнджи мелко моргает, прерывисто дышит, пытается поймать равновесие и реальность.       — Невоспитанный пёс. Придётся учить тебя выдержке.       Это не «выйди вон», не выстрел в висок, не вырезанные клыки без наркоза. Игра продолжается, и Дэнджи послушно склоняет голову, боясь шевельнуться.       Макима поднимается. По капрону колготок на правой ноге от зацепки ползёт белая стрелка — зрелище: сдохнуть здесь и сейчас. В кабинете открыто окно, свежий воздух срывается на фальцет, но даже в условиях сквозняка душно. Так душно, что Дэнджи сейчас задохнётся, проталкивая порцию кислорода в грудную клетку.       Макима поднимает трубку на стареньком телефоне, нажимает какие-то кнопки, нежно мурлычет:       — Аки, зайди. — По загривку сыплются мурашки от её голоса, и смысл слов гладит сознание через секунды.       А он здесь зачем? Он добрый, хороший, приличный, даже когда ругается на бардак. Аки не должен, совершенно не должен знать об их отношениях с Макимой — и тем более наблюдать.       Ком застревает в высохшей глотке, царапает под кадыком, жжётся — ни выдохнуть, ни вздохнуть. Это его наказание?       Дэнджи считает секунды, шаги, теряет счёт времени, вываливается из пространства и — хорошо, что сидит на полу, на опоре, — цепляется за единственный якорь в поплывшей реальности.       Формальный, вежливый стук. Дверь медленно открывается и пропускает Аки, бумаги в его руке, привычный хвост и катану.       Аки молчит. Смотрит на Дэнджи, сидящего на полу, старательно не замечает, уводит взгляд в сторону Макимы, секундно задерживаясь на рваных колготках, — и снова вверх, на лицо. Бумаги, зажатые в пальцах, аккуратно ложатся на стол.       — Дэнджи, сидеть. — Его имя из уст строгой Макимы заставляет сглотнуть слюну.       — Аки, а ты — обними меня, — с нулевым интересом к бумагам.       Аки молчит. Замер, застыл глупой куклой, медленно выдыхает в тщетных попытках оценить ситуацию: насколько это действительно необходимо? Не может сдвинуться с места.       Конкретно ему нахрен оно не впёрлось. Сегодня действительно был сложный день — с демонами и погоней; острая сталь катаны всё ещё тёплая после горячей крови.       Его бесит Макима.       Его бесит Дэнджи.       Его бесит необходимость участвовать в этом фарсе.       — Быстрей. Иначе я запрещу тебе самостоятельно собирать группу и заниматься поисками Огнестрела.       Макима может заставить иначе: вломится в голову, возьмёт под контроль мысли, эмоции, чувства, перемешает в единое месиво, расколет на мелкие стёклышки, собрерёт заново — как витраж. По её усмотрению, как ей захочется. Но сегодня Макима добрая. Или решила устроить пытку для Дэнджи, чтобы тот верил в происходящее, читая с лица оттенки настоящих эмоций.       Макиму приходится обнимать. В два крупных шага нарушить субординацию, вытянуть руки вперёд, увести их за спину начальницы, на пробу — воткнуться пальцами в ткань рубашки на пять сантиметров выше линии юбки. От неё пахнет терпко и сладко. Рубашка на ощупь — нежный приятный шёлк.       Аки хочет курить, убраться домой, открыть банку пива и залипнуть в экран телевизора.       Дэнджи на эту картину редкостно передёргивает. Ноги горят, все кости в теле пылают, рёбра жмут грудь пламенной клеткой, ещё немного — и потрескаются позвонки, а лёгкие лопнут от напряжения.       Приходится грызть костяшки на пальцах — только б не дёрнуться, не поперхнуться, не нарушить приказ. Он самый послушный на свете пёс, он готов завтра на выставку, сидеть и лежать по команде. Но сейчас Макима улыбается, играя пальцами с загривком уставшего Аки, и сидеть ровно охуительно сложно.       — Хороший пёс. Молодец. Сейчас разрешаю подползти к нам и отсосать.       Чего? Свеженькая идея. Неординарная.       Лицо Аки выглядит перекошенным, его эта новость совсем не заводит, но руки Макимы опустились на плечи и развернули охотника к Дэнджи лицом. По напряжению в мышцах читается: он хочет уйти, но уходить от Макимы некуда, а его родной дом разрушен тысячу лет назад.       Гав.       Руки трясёт крупным тремором, словно в эпилептическом припадке, локти предательски гнутся, ещё два мгновения — и грохнется на пол, но Дэнджи ползёт, ломая остатки гордости для милой Макимы. Или она провернула ему башку. Препарировала наживую, вылизала мозги, затолкала их в мясорубку, провернула несколько раз. В полученный фарш замешала желание подчиняться и запихнула обратно под черепную коробку. Иначе как объяснить это слепо-наивное обожание.       Дэнджи старательно гладит ладонями брюки Аки ниже колен. Пытается не смотреть, дышит с тихими матами в сторону, вспоминает женские сиськи. Вспоминает, как вкусно пахнет еда. Как мягко спать в чистой постели, как хорошо мыться в душе и вообще — в доме жить.       А когда слово «дом» стало синонимом «Аки»? Дэнджи не думает так глубоко, думать ему совершенно нечем, просто в какой-то момент глухо щёлкает в голове: «Не противно».       Совсем не противно трогать мужские коленки.       Гладить ладонями бёдра.       Расстёгивать молнию брюк.       Аки, в отличие от строгой Макимы, совершенно живой.       Реагирует: дёргается. Напрягается. Мелко и рвано дышит. Не противится, когда с него спускают брюки и лезут руками под резинку трусов.       Рот наполняется вязкой слюной, кровь закипает в артериях, разливается по организму предательским удовольствием.       И даже не страшно сжимать головку губами, проходиться по ней языком, только солоно и непривычно, особенно в первый раз. Аки мутно хрипит про «спрячь зубы», его голос дрожит, в слова забирается стон. Аки живой, настоящий и, кажется, совершенно не против, если судить по крепкому стояку.       Дэнджи пытается пропустить член глубже в рот, раскатывает губами вязкость слюны, пока головка не упирается в щёку. Тяжесть на языке врезается в память пряностью и послевкусием. Аки загнанно стонет, впивается пальцами в волосы Дэнджи, прячет поплывший взгляд за тяжестью век.       Дэнджи старается, пробует. Аккуратно, быстро, размашисто и замедляясь. Заглатывает насколько может, помогает рукой, потому что больше — слишком для первого раза. Каждый пройденный миллиметр — слишком.       Аки терзает зубами губы — пытается взять себя в руки, чтобы не насадить голову Дэнджи до основания. Жалеет. Аккуратно толкается бёдрами. Задаёт хоть какой-то ритм.       Присутствие члена во рту не кажется отвратительным. Особенно если расслабить горло и не пытаться взять всю длину сразу. Тогда не подташнивает.       Дэнджи плывёт, тянет вниз свободную руку — тереть болезненно тянущий член через штаны. И плевать, что на это не было разрешения.       Не успевает: сзади хватают за талию руки Макимы, неожиданно крепко для её хрупкого телосложения. Ставят обратно в позу, в которой он полз. Дэнджи успевает выпустить член — не прикусывает, глухо ойкает от неожиданности, позволяет Макиме стянуть с задницы джинсы.       Почти позволяет — никто не спрашивает разрешения.       Дэнджи видит: глаза Аки округляются, мутные, тёмные, затянутые удовольствием. За спиной слышит шелест перчаток, звук открывающегося тюбика. Не успевает встроиться в происходящее — вздрагивает, когда прямо на задницу льют холодную жидкость.       Дэнджи, забыв про колом стоящий член Аки, прислушивается к внутренним ощущениям: скользко на ягодицах и между ними, давят — не нежно, настойчиво. Дыхание перехватывает, разъезжаются ноги, но он продолжает стоять, как послушный и верный пёс. Хнычет. Палец в перчатке внутри.       Аки ласково ловит за подбородок, приподнимает голову вверх, смотрит в глаза нежно-нежно. Уверяет: «Расслабься». Проводит подушечкой указательного пальца по нижней губе. Но как тут расслабиться, не заскулить, когда в анус входят уже два влажных пальца, крутят внутри, щупают мышцы, растягивают. Принимать в зад — не больнее, чем умирать, можно подстроиться, попривыкнуть. Вдыхаем — медленно — носом, выдыхаем — со стоном — ртом, слушаем ласковый голос Аки, трёмся щекой о его тёплую руку — местами приятно и тянет где-то внутри. Настолько, что можно снова вылизывать член.       Макима приговаривает:       — Молодец.       Макима убирает пальцы.       Макима что-то делает сзади, привлекая внимание Дэнджи. Заставляет голову повернуться.       Чёрная мятая юбка валяется на полу, рядом валяются новые туфли. Макима возится, улыбается и надевает страпон.       Дыхание перехватывает. Дэнджи кажется, что он готов делиться обедом на снятые брюки Аки, желудок безостановочно скручивает, дёргает спазмами, в гортани селится горечь.       Да, розовый цвет — в тон волос Макимы — можно считать любимым, но в такой расстановке он теряет свою привлекательность.       Мир резко схлопывается в чёрные точки, а сердце врезается в лёгкие, когда силиконовый розовый член входит до половины. Дэнджи скулит: он не так представлял первый секс с Макимой, но сейчас уползать некуда совершенно. Впереди — ноги Аки, его рука, крепко сжимающая подбородок.       Через несколько фрикций боль отступает под нежный и заботливый женский шёпот. Лоб покрывает адреналиновая испарина, перестаёт резать глаза. Глубоко, глубоко, плавно. Дэнджи сопит, в какой-то момент глухо стонет — пойман нужный угол движения. Хорошо.       На пояснице — её ладони. Гладят спину, соскальзывают на ягодицы, крепко сжимают и обжигают касанием. Тело сдаётся, ловит волну наслаждения, полыхает огнём, жадно желая ещё.       В голове мутный туман окончательно путает мысли, но Дэнджи всё понимает: сознательно прячет острые зубы, снова хватая член Аки губами, толкается медленно бёдрами, руками упирается в пол. Сильнее. Ещё и ещё. До крупных разрядов тока по вытянутым позвонкам. До дрожи в коленях. До тугой струи семени, плеснувшей на пол.       Аки вовремя вынимает — выплёскивается на лицо, а не в рот, пытается оттереть щёку пальцами, выходит только размазать. И Аки любуется — послушным и совершенным Дэнджи. Опускается на пол. Ноги сдались, подкосились.       — Хороший, обученный пёс, — голос Макимы вылизывает похвалой барабанные перепонки, разливается под черепной коробкой приятным теплом.       Дэнджи без сил — не может ни реагировать, ни улыбаться, — послушно ложится у её ног, считая удары сердца. Закрывает глаза. Довольно рычит.