Swim

От огненного круга на небе остаётся лишь половина — солнце садится где-то за безупречно ровным горизонтом бескрайней водной глади. Океан на удивление спокоен и приветлив: нос корабля с лёгкостью разрезает небольшие сверкающие волны, устремляясь строго вперёд. Вода у бортов переливается расплавленным золотом: стоит лишь опустить взгляд, чтобы на миг ослепнуть от этого блеска. Небо над головой розовеет нежным девичьим румянцем, а воздух пропитан солью и свежестью. Но по-настоящему чистое дыхание океана чувствуется только здесь, на полуютe, вдали от разношёрстной пиратской команды, сгрудившейся на палубе. От матросов разит потом, перегаром и застарелой грязью — ведь их корабль уже восьмые сутки рассекает волны, и его нос ни разу не целовал берег всё это время. Не капитану корабля воротить нос от простых людей, но, стоя здесь, возвышаясь над вонью и пьяными криками, подставляя разгорячённое лицо ласковому дуновению бриза, он позволяет себе ненадолго забыть о суровой реальности. Мысли уносят его прочь — туда, где под сенью пальм зреют сочные экзотические плоды, а вместо привычной тяжести оружия в руках приятно холодит горлышко бутылки с выдержанным вином. — Капитану стоило отправить её на дно — и делов-то! — Заткнись, бездельник! С таким бы рвением драил камбуз! — Может, он собирается продать её? — Не мели чепухи, наш капитан не идиот. — Держать её вообще безопасно? Разве она не околдовывает или вроде того? — Колдуют сирены, а это русалка, олух! — Русалки, сирены… А в чём разница? У тех и у других рыбий хвост! — Это у капитана надо спросить, он… Хуа Чэн — капитан этого судна, — к своему сожалению, больше не может игнорировать нарастающий гул голосов с палубы, и его грёзы о райском острове растворяются в солёном воздухе без следа. Он отрывается от фальшборта и направляется к центру событий, уже на трапе замечая лишь спины команды, повёрнутые к нему. Неудивительно: к грот-мачте привязана настоящая русалка — многие пираты мечтают хотя бы мельком увидеть такое создание, что уж говорить о небывалом везении иметь его на корабле и стоять всего в нескольких шагах. Хуа Чэн даже не пытается подкрасться, но его присутствие остаётся незамеченным до тех пор, пока он не подаёт голос: — Вы же помните мой приказ: даже пальцем не сметь её трогать, иначе сами отправитесь на корм рыбам. — Капитан, а вы уверены, что она не нападёт на нас? — Ставишь под сомнение мои слова? — Нет! Но вдруг эта девчонка — сирена? Это ставит под угрозу безопасность команды. — Сирены обитают только возле скал, и петь они начинают ещё до того, как их становится видно. И поверьте, без своего магического пения они не так уж и красивы. Очевидцы утверждают: как только пение смолкает, исчезает и их красота, и перед людьми предстают настоящие чудовища. — И каков наш план? — подаёт голос другой пират из толпы, — вы сказали поймать — и мы поймали её. Но никому до сих пор не ясны мотивы этого. — Это наша гарантия безопасности, — Хуа Чэн обводит взглядом зашумевшую толпу и решает всё-таки разжевать подробности, — русалки являются защитницами сирен. Без них сирены окажутся в опасности — и не столько из-за пиратов, сколько из-за хищников. Их хвосты слишком слабы, они не могут самостоятельно быстро передвигаться на большие расстояния. И охотиться — тоже. Между прочим, именно русалки — людоеды. У них своеобразный симбиоз. И каждая русалка у них на счету. Нам просто надо спокойно пересечь их территорию, после чего мы отпустим девчонку. — Не зря вы наш капитан! — Это гениально! Хуа Чэн позволяет себе улыбнуться на эти хвалебные выкрики, с трудом скрывая наслаждение от такого обожания своей персоны. Внезапно он чувствует, как что-то слабо касается его сапога, и оборачивается — на него в ответ смотрит девичье, почти детское личико, выражающее плохо скрываемый за напускной грозностью страх. — Вы зря это сделали, — голос девицы звучит почти пискляво, дрожит. Она дёргается и извивается всем телом, бьёт по мокрым доскам хвостом, но она крепко привязана за руки к мачте (даже если бы каким-то чудом освободилась, не смогла бы убежать), приняв полусидячее положение, из-за чего её длинный и мощный хвост распластывается по палубе, то и дело норовя подставить кому-нибудь подножку, — вы пожалеете об этом! По кораблю прокатывается заливистый, гортанный смех с присказками: «ну конечно!» и «как же страшно!». Хуа Чэн не вслушивается в остальные злорадные комментарии, а лишь продолжает пристально рассматривать русалку — она выглядит совсем юной, таких даже в проститутки на самых диких островах не берут. Её мокрые густые волосы стелются по доскам, напоминая тёмный водопад, и почти полностью прикрывают обнажённый торс. Но капитан лишь мельком отмечает её рельефное, подтянутое тело — такому могли бы позавидовать некоторые пираты. А её хвост — тёмно-синий, сливающийся с океанской пучиной и ярко поблёскивающий в лучах закатного солнца, — по силе наверняка превосходит добрую половину его команды. И это всего лишь ребёнок. Хуа Чэну становится одновременно любопытно, как же выглядят взрослые особи, и отчего-то совершенно не хочется этого узнавать — не зря эта местность считается опасной, сюда даже королевские корабли лишний раз не суют нос. Хуа Чэн делает шаг к пленнице и садится на корточки рядом. Русалка заметно напрягается и сжимается, будто готовится принять удар. — Мы не собираемся тебе вредить, нам просто нужно безопасно пересечь ваши воды. — Вы… — начинает она, но внезапно замолкает, и морщинка между её бровей разглаживается. Она смотрит на капитана широко раскрытыми, чуть выпуклыми глазами, напоминающими рыбьи, — бросьте моё ожерелье в воду, чтобы остальные знали. — Это сигнал? — Да. Вы не первые, кто так поступает. Хуа Чэн осторожно, одним пальцем, отодвигает волосы с её плеча, стараясь не коснуться кожи, и замечает плотное скопление зубов, нанизанных на нить и закреплённых в ряд — судя по всему, человеческих. От этой мысли он хмурится. Образ несчастной испуганной девочки мгновенно рассеивается: перед ним монстр, пожирающий людей. Он рывком срывает ожерелье, не обращая внимания на тихое шипение девчонки, и позволяет себе рассмотреть его детальнее. Среди зубов нет ни одной пары похожих — все разные не только по форме, но и по цвету, размеру, состоянию. Даже для него, одного из самых устрашающих пиратов, бороздящих эти воды, это зрелище пробирает до костей. Он бросает ожерелье куда-то за спину, зная, что кто-то из команды непременно поймает, и только после этого поднимается на ноги: — Бросьте за борт. — Дождавшись, когда вещица с тихим всплеском исчезает за бортом, продолжает: — не спускайте с неё глаз и смотрите под ноги, чтобы не споткнуться об её хвост. Одного наблюдателя достаточно. Меняйтесь каждые два часа. Завтра нам понадобятся силы. Хуа Чэн первым покидает палубу, направляясь в свою каюту.

***

— Капитан! Хуа Чэн резко открывает глаз и вскидывает голову, чувствуя, как хрустит затёкшая шея. Он сидел за столом, но, видимо, сумел ненадолго задремать — все бумаги и письменные принадлежности разбросаны по каюте. Он мгновенно вскакивает и выбегает наружу, и в ту же секунду на него обрушивается какофония звуков — грубые крики с трудом пробиваются сквозь стену ливня, достигая ушей лишь обрывками фраз. Дождь настолько плотный, что Хуа Чэн промокает до нитки за одно мгновение, а силуэты команды почти растворяются в серой пелене. — Капитан! Одновременно с окриком корабль резко кренится на бок. Хуа Чэн едва не поскальзывается, но успевает ухватиться за ручку двери позади себя. Пират, обратившийся к нему, вжимается спиной в доски, каким-то чудом удерживаясь на скользкой палубе. — Что случилось? — Хуа Чэн не любит напрягать связки, но сейчас остаётся только надеяться, что его крик не заглушит рёв дождя и грохот волн, бьющих в борта. — Шторм! Неожиданно! Не было признаков! — несмотря на то, что матрос орёт ему прямо в ухо, слова разобрать трудно, но суть ясна, — паруса! Снимаем! — Корму к ветру, живо! — рявкает капитан и тут же устремляется к грот-мачте, к пленнице. В воде она не пропадёт, но в суматохе её легко могут поранить, особенно если придётся рубить мачту. Очередная высоченная волна с размаху бьёт в борт, корабль содрогается и кренится. Хуа Чэн позволяет себе упасть на колени и проехаться по мокрым доскам, пока не врезается во втянутый, насколько это возможно, рыбий хвост девчонки. — Ты в этом замешана? — орёт, хотя прекрасно знает, что у русалок слух развит намного лучше человеческого. Но он и сам себя почти не слышит. Ветер завывает в ушах, хлещет по лицу ледяными порывами, рот наполняется солью, которую невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Вцепляется в мачту мёртвой хваткой, но его всё равно нещадно мотает из стороны в сторону. Девчонка не отвечает. Она просто смотрит своими огромными, почти пугающими глазами — сейчас это единственное, что можно в ней разглядеть. Её хвост, волосы и кожа будто сливаются с тёмно-синей, почти чёрной пеленой шторма. Внезапно она переводит взгляд куда-то вперёд. Хуа Чэн, не спускающий с неё взгляда, замечает это движение и, не колеблясь, выхватывает кинжал, всегда спрятанный за поясом, и одним движением разрезает верёвки. — Тебя может придавить, — бросает он, видя удивлённый взгляд русалки, и в ту же секунду, словно в подтверждение его слов, раздаётся тяжёлый скрежет — пушка срывается с креплений и скользит по палубе. Хуа Чэн чувствует, как корабль снова заваливается, и инстинктивно хватает русалку. Вместе с ней он скользит по мокрому дереву, пока не врезается спиной в фальшборт, оказываясь прижатым телом пленницы. Спустя мгновение раздаётся отчётливый даже в этом хаосе удар — пушка врезается в мачту, и та жалобно трещит. Капитан позволяет себе несколько секунд передышки, приходя в себя, и наконец оценивает обстановку. Команда продолжает суетиться, но паруса уже подняты, кто-то стоит у штурвала — сквозь стену ливня лица не разобрать. Палуба выглядит пугающе пустой: многое уже покоится на дне, лишь пары сорвавшихся пушек опасными тенями скользят по доскам. Небо чернее пиратского флага, волны всё чаще перекатываются через палубу, норовя утащить кого-нибудь в бушующую бездну. Хуа Чэн не успевает подумать о том, что нужно срочно переместиться в более безопасное место; последнее, что он видит перед тем, как огромная волна накрывает его и утаскивает за борт — это восхищённый блеск в глазах русалки, смотрящей куда-то ему за спину.

***

Лёгкие яростно отвергают попавшую в них воду, заставляя ещё не открывшего глаза перевернуться на бок и начать выплёвывать всё до последней капли. Соль будто впитывается в стенки дрожащих лёгких — по ощущениям, Хуа Чэн готов выплюнуть и их самих. Дышать почти невозможно: соль пропитывает каждую клеточку, раздражает все органы чувств. Всё это время почти уверен, что это и есть смерть — пока здоровый глаз всё-таки не открывается. Расплывчатые черты постепенно обретают чёткость. Под рваные, хриплые вздохи окружение проступает яснее — вокруг темно. Но не так, как было в шторм. Сыро. Но непонятно, от самого него исходит влага или от тяжёлого воздуха пещеры. Тело ощущает твёрдую поверхность под собой, пальцы нащупывают неровности каменного пола. Ещё какое-то время проходит в неподвижности, прежде чем находятся силы принять сидячее положение и осмотреться уже более осознанно. Вокруг — небольшая пещера, выточенная, видимо, в толще скалы. Выход один — впереди только тёмная вода, уходящая в бесконечность. Разворот — и громкий, но хриплый выдох: за спиной возвышаются настоящие горы сокровищ. Это место смело можно назвать природным сундуком; золото маняще поблёскивает даже без прямых лучей солнца, кое-где среди монет выглядывают россыпи жемчуга и драгоценных камней, а в редких прогалинах виднеются расшитые, но безнадёжно испорченные водой и временем платья, какие-то безделушки, утварь. Поднявшись на ноги, капитан намеревается прикоснуться к сокровищам, чтобы убедиться в реальности происходящего, но тут же замечает, что бос. Взгляд скользит по собственной фигуре — с любимым бордовым камзолом приходится мысленно проститься: на теле лишь льняная рубашка да кюлоты. Даже повязка на глазу исчезла. И это настораживает больше всего: её невозможно потерять просто так, она выдерживала столько боёв и штормов и спадала лишь тогда, когда снимал собственными руками. Без неё чувство обнажённости добирается до самых костей. Медленный оборот вокруг себя — картина не меняется: камень, груды золота, тихая гладь океана у выхода. Внезапно остановившись, от неожиданности едва не сбивает с ног собственное тело — у самого выхода из пещеры, прямо из воды, на него смотрят два жёлтых блика, почти светящихся в темноте. Но они тут же исчезают, и сознание убеждает себя, что это были просто отражения звёзд или блики от утопленного золота. Ещё некоторое время взгляд впивается в воду, но там ничего нет. Решено: для начала нужно найти хоть какое-то оружие. И почти сразу взгляд цепляется за клинок с драгоценной рукояткой, торчащий из груды монет. Рука поднимает его, и Хуа Чэн с удивлением отмечает, как идеально тот ложится в ладонь — словно создан специально для него. Лезвие поворачивается, и вдруг в нём ловится собственное отражение: мокрый, растрёпанный, уставший, с открытым шрамом на месте левого глаза. В этом отражении видится не грозный капитан, наводящий ужас на моряков вот уже много лет, а тот слабый мальчишка, каким был когда-то. Он поспешно отворачивает лезвие, но в отражении успевает мелькнуть то, что находится за спиной: часть пещеры, выход, тихая гладь воды и снова пара светящихся жёлтых глаз, пристально уставившихся на него. Резкий разворот, но снова никого. Только тишина и мерцание воды. Капитан шагает к самому краю каменного пола, нависающего над водой. — Я видел тебя! Покажись! — бросает в темноту, решая взять на слабо — играть в прятки в уязвимом положении (как бы ни хотелось этого признавать) совершенно нет желания. В ответ — тишина. Ни всплеска, ни шороха. Ещё минуту он всматривается в воду, но в конце концов разворачивается и возвращается к прерванному занятию: осмотру сокровищ, однако рукоять клинка в руке зажата теперь гораздо крепче. Босые ноги ступают по холодному камню, а затем по россыпям монет — острые грани впиваются в стопы, вызывая болезненное покалывание и заставляя с тоской вспоминать о мягкой поверхности скалы. Но стоять на месте без дела нельзя: во что бы то ни стало нужно найти способ выбраться отсюда. Сколько времени проходит — неизвестно, но капитан обходит пещеру вдоль и поперёк уже несколько раз, пока силы окончательно не покидают его. Приходит решение сделать перерыв и отдохнуть, заодно обдумывая возможные варианты. Сабля откладывается рядом на каменный пол, сам же он садится, выпрямив ноги и опёршись на расставленные в стороны руки, запрокинув голову назад. Взгляд упирается в каменный свод, но мысли текут своим чередом. Почему и как он оказался именно в этой пещере? Где остальные? Как долго придётся здесь пробыть? О шторме даже не занимает голову лишний раз — ясно, что это был не простой шторм, а вызванный… чем-то. Никогда не слышал, чтобы русалки обладали такой силой. Сирены — да, и то лишь благодаря своему голосу. Размышления прерываются резким ударом в голову — что-то влетает в него, не слишком тяжёлое, но ощутимо болезненное, отчего картинка в глазу на миг плывёт и даже выступает непрошенная слеза. Рука мгновенно тянется к сабле, но оглядевшись, понимает: он всё ещё один. Взгляд привлекают необычайно громкие в этой тишине шлепки совсем рядом — опустив голову, видит барахтающуюся рыбу, которая изо всех сил пытается допрыгнуть до воды своим хвостом. Можно было бы обрадоваться — вот она, еда, но только здесь нет ничего похожего на дерево (сундуки хоть и сколочены из досок, но они слишком влажные и старые, чтобы загореться), а камней для костра и вовсе не найти. Есть сырую рыбу? Нет уж. Тогда он просто берёт в обе руки трепыхающуюся рыбину, что то и дело норовит выпрыгнуть и разбиться, и выбрасывает обратно в океан. Но бедняжка не успевает уплыть из пещеры — прямо у выхода её кто-то хватает. Это происходит настолько неожиданно, что Хуа Чэн вздрагивает: вода была абсолютно спокойна, и никаких признаков чужого присутствия он не чувствовал. И как назло, оружие осталось чуть позади. Но после резкого всплеска ничего больше не происходит. Однако напряжение продолжает висеть в воздухе, не давая ни выдохнуть, ни сделать шаг. Капитан так пристально всматривается в то место, откуда всё ещё расходятся круги по воде, что упускает момент, когда кто-то приближается к самому краю пещеры, где он стоит. — Почему ты её выбросил? Хуа Чэн прикладывает все силы, чтобы не подпрыгнуть от испуга, и резко опускает голову вниз, откуда доносится голос, но сердце замирает во второй раз. Перед взором оказываются те самые жёлтые звёзды, хищно впивающиеся в него, будто он — добыча. Они сверкают в темноте пещеры так ярко, что затмевают собой всё остальное. Чёрные волосы существа напоминают о той русалке-пленнице, но эти — темнее и гуще; если у девочки они были темны, как копоть, то эти черны, как беззвёздная ночь. Они поглощают остальную часть фигуры, не давая разглядеть черты лица, очертания тела, рук — лишь бледные локти, так ярко контрастирующие с темнотой, позволяют угадать присутствие. Хуа Чэн только сейчас осознаёт: это существо с лёгкостью достаёт до выступающего края пещерного пола над водой и держится без видимых усилий, словно готово в любой момент взобраться на камень. — Что? — так тихо, что едва слышит сам себя, выдыхает Хуа Чэн. Примерно таким он и представлял лик своей смерти — красивым и ужасающим одновременно. Только сейчас замечает: перед существом на камне лежит та самая рыба, но уже не бьётся в попытках спасения — её тело переломлено ровно пополам, разорвано с чудовищной лёгкостью. — Почему ты выбросил свою еду? — повторяет существо. — Я не могу есть сырую рыбу. — М-м, — задумчиво тянет незнакомец и лениво кладёт голову на сложенные руки, лежащие на краю выступа, всё ещё не отрывая от капитана светящихся глаз, — предыдущие люди ели. Хуа Чэн, понимая, что на него явно не собираются набрасываться, пытается собрать мысли воедино. Первое, что приходит в голову: существо перед ним — мужского пола. Голос тихий, хрипловатый, с ленцой, будто говорящий вот-вот уснёт, но при этом по-мужски глубокий и низкий. — Кто ты? — Я владею этими водами. И прежде чем капитан успевает задать следующий вопрос, позади незнакомца из воды со всплеском показывается мощный хвостовой плавник и часть самого рыбьего хвоста. Хуа Чэн заворожённо уставляется туда, не веря своему глазу — хвост этого существа кажется даже издали раза в два мощнее и длиннее, чем у девчонки-русалки. Таким хвостом, мелькает мысль, можно легко придавить человеческое тело и утопить, даже не напрягаясь. — Вы вторглись на мою территорию и покусились на мою сестру, — русал произносит это спокойно, но Хуа Чэн слышит в этих словах, нет, не обвинение. Приговор. Молчание затягивается. Никто не решается заговорить первым. Взгляд украдкой скользит к оружию, оставленному чуть поодаль — желание напасть инстинктивно, так он поступал всегда, когда жизни что-то угрожало. — Но она сказала, что ты спас её, — неожиданно добавляет русал. — У нас не было планов вредить ей, — голос звучит ровно, капитан старается не выдать облегчения, — она просто служила гарантией нашей безопасности. Мы бы отпустили её, как только пересекли эту территорию. — Поэтому я не знаю, как мне поступить с тобой и твоей командой. — Они живы? — вопрос вырывается раньше, чем удаётся его обдумать. — Только те, кто сумел остаться на корабле. Досада и облегчение смешиваются — корабль и часть команды уцелели, значит, есть шанс уплыть отсюда, но позже придётся потратить время и силы на поиски новых людей. — Мои подопечные так и ждут приказа напасть и съесть всех, кто остался, — задумчиво продолжает русал, словно размышляя вслух, — для остальных вы, люди, просто деликатес. Но для меня вы представляете интерес. — Интерес? — Хуа Чэн цепляется за это слово, как за спасательный круг. — Мы видим людей не чаще, чем вы — нас. И обычно у меня мало шансов подробно вас рассмотреть. Даже когда я пытался кого-то сохранить для наблюдения, это оказывалось слишком проблематично: пираты такие агрессивные, а мой народ слишком зависим от человеческой плоти, чтобы устоять перед запахом. Я надеюсь, спрятав тебя здесь, получу хотя бы пару дней, прежде чем тебя съедят. — Как-то неравноценно, — Хуа Чэн говорит осторожно, взвешивая каждое слово, — я могу не подходить к воде, не давая тебе возможности меня изучать, но если мы договоримся, проявлю инициативу в твоём… научном интересе. Хорошее предложение, верно? Когда ещё выпадет такой шанс? — И что ты хочешь взамен? — существо подозрительно прищуривается и наконец поднимает голову, открывая чуть больше бледного лица. — Выбраться отсюда, — ответ приходит мгновенно, без раздумий. Повисает пауза. Русал смотрит долго, изучающе. — Мне нужно время на раздумья, — наконец произносит он, — я вернусь позже. И прежде чем Хуа Чэн успевает что-то добавить, существо бесшумно ныряет в воду, исчезая в тёмной глубине. Ни тени, ни блика — только расходятся и затухают круги на воде. Капитан не решается подойти к краю — вдруг оно всё ещё там, под поверхностью, наблюдает? Он стоит неподвижно, всматриваясь в воду и переваривая произошедшее. Остаётся только надеяться, что научный интерес этого создания перевесит желание полакомиться деликатесом, как здесь называют людей. Наконец он разворачивается к горам сокровищ, подбирает саблю — теперь кажущуюся почти бесполезной — и решает прилечь ближе к богатствам, на ровной каменной поверхности. Взгляд устремляется к водной глади. Даже понимая, что находится достаточно далеко от неё, капитан не решается повернуться спиной к океану.

***

Хуа Чэн всегда спит чутко — с самого детства выработанный инстинкт самосохранения не позволяет расслабиться. Порой, когда всё нутро вопит об опасности, сон и вовсе не идёт. Именно поэтому, когда даже сквозь дрёму внутренности сжимаются в тревожном предупреждении, он просыпается мгновенно и сразу же сталкивается взглядом с парой жёлтых глаз. Существо в этот раз сидит на краю пещерного пола, развернувшись вполоборота. Хвост скрывается в тёмной воде, струясь с камня, словно маленький водопад, и почти сливается с глубиной. Русал пристально всматривается в него, совсем не моргая. И только когда Хуа Чэн шумно выдыхает от неожиданности, рефлекторно сжимая рукоять сабли, с которой уснул чуть ли не в обнимку, тот отводит взгляд. — Ты можешь прятаться в этой пещере до тех пор, пока тебя не найдут мои подчинённые и не съедят, — голос звучит ровно, всё также с ленцой, — и я не смогу их остановить. Ты можешь лишить меня шанса изучить тебя до твоей скорой смерти. А когда у меня появится следующий шанс — неизвестно. Хуа Чэн резко садится, всё внимание приковано к говорящему. — Или мы могли бы договориться, — заканчивает русал. На лице капитана мелькает тень улыбки — он знал, что предложение заинтересует, но напряжение спадает лишь слегка. — Правильно ли я понимаю: как только я утолю твой интерес, мы с командой без инцидентов покидаем твои воды? — Да. — И сколько времени тебе потребуется? Пауза. — Я не знаю. — Не знаешь? — Хуа Чэн приподнимает бровь. — Как насчёт двух дней. — Неплохо. Но тогда мне нужно чем-то питаться. — Я принёс тебе кое-что. Только сейчас взгляд опускается ниже — от спины, полностью скрытой густыми чёрными волосами, к небольшой кучке рядом с русалом. Там лежит еда и мокрая, ещё не обсохшая бутылка, которую капитан без труда узнаёт. С его корабля. — Откуда это у тебя? — Моллюсков и водоросли собрал сам, — существо пожимает плечами, — их тут полно, сирены иногда любят ими полакомиться. А бутылку мне скинули твои подопечные. — Скинули? — переспрашивает Хуа Чэн недоверчиво, но всё же поднимается и решает сесть по другую сторону от импровизированной трапезы, осторожно свешивая босые ноги в воду. — Я предупредил их, чтобы не глупили и не пытались приблизиться к скалам, — голос русала остаётся спокойным, — их бы сразу убили, и если не мои сородичи, так сирены. — И они тебе поверили? — Я показал им твою вещь. А выбора у них всё равно не было. — Какую вещь? Тот смотрит прямо на него и указывает пальцем на давний шрам. — Получается, ты снял с меня повязку, — Хуа Чэн старается, чтобы голос звучал ровно, без эмоций. Нельзя позволить существу делать выводы. Вместо дальнейших расспросов он тянется к еде — желудок уже готов прилипнуть к позвоночнику от голода. Длинная красная водоросль оказывается почти безвкусной, но вполне съедобной, и капитан быстро отправляет следом ещё несколько, — а рыба? — кивает он в сторону пустого места. — Съел. Не хотел, чтобы пропадала зря. — Отлично, — бормочет Хуа Чэн, продолжая жевать, — к слову, как будет проходить твоё… изучение? — Сегодня я хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы. — А завтра? — Ещё не решил. Капитан вглядывается в лицо русала, пытаясь понять: его пытаются обмануть? Усыпить бдительность? Но существо просто смотрит на него с таким видом, будто сам процесс поглощения пищи — нечто невероятно захватывающее и необычное. Хуа Чэну даже становится неловко. Он тянется к бутылке, вытаскивает пробку и делает глоток: из-за океанской воды, намочившей стекло, грог приобретает лёгкий солоноватый привкус. — Как тебя зовут? — Сюань. Капитан кивает, обхватывая бутылку пальцами. — Что ж, Сюань, — он откидывается чуть назад, опираясь свободной рукой о камень, и встречает светящийся взгляд спокойно, даже с вызовом, — спрашивай.

***

Хуа Чэн снова устраивается ближе к горам сокровищ — не столько из страха, сколько из осторожности. Сюань действительно оказался безобидным и не пытался напасть, пока он спал, а вот его сородичи… маловероятно, но рисковать не хочется. Из пещеры видна лишь бескрайняя гладь воды — по ней невозможно определить время суток, она будто застыла в вечной темноте, мутной и непроницаемой. Возможно, он просто ни разу не застаёт здесь рассвета или заката. Когда русал уплывает, бросив на прощание, что на сегодня достаточно, Хуа Чэн пытается угадать: сейчас ночь? Утро? И по какому принципу они вообще отсчитывают границу дней? Сытый — насколько можно насытиться моллюсками и водорослями — и согретый глотком грога, он решает отдохнуть. Завтра предстоит не менее изнурительный процесс «изучения», и силы понадобятся. Взгляд скользит туда, где ещё вчера перед сном осталась сабля, — оружие лежит нетронутым на том же месте.

***

Хуа Чэн открывает глаз, ожидая снова увидеть Сюаня, терпеливо сидящего на краю в ожидании, но оказывается один. На выступе лишь привычная горстка мешанины из красных водорослей и моллюсков, а рядом — ещё одна бутылка с его корабля. Решив начать утро, или, точнее, то, что он считает новым днём, с еды, капитан поднимается и садится на краю, опуская ноги в прохладную океанскую воду. Позавтракав, Хуа Чэн размышляет о том, что это существо может потребовать сегодня для своего «изучения». Окажись он сам учёным, заполучившим русала или другое мифическое создание, то держал бы у себя, наблюдая, выспрашивая о жизни народа, а в конце, возможно, и препарировал бы для досконального изучения. Но его же не собираются потрошить... И держать до конца дней — у них уговор. Да и слежки никакой, хотя, когда Сюань рядом, его взгляд всегда прикован к нему. Постоянно. Такое внимание даже льстило бы, если бы эти два жёлтых фонаря не принадлежали монстру-людоеду, у которого здесь явное преимущество. Хуа Чэн не страдает ложной скромностью: в бою он действительно хорош. Это доказано множеством схваток, из которых он выходил победителем (или хотя бы живым, что в некоторых обстоятельствах приравнивается к победе). Против русала, конечно, сможет устоять, может, даже ранить, но не сбежать. А этот хвост... Вчера, пока они разговаривали (хотя большую часть говорил именно он), капитан пытался рассмотреть существо детальнее, но из-за волос, облепивших тело словно вторая кожа, удалось заметить лишь, что на хвосте нет чешуи. Тот был мокрым и блестел. Честно говоря, он не обратил внимания на хвост той девчонки-русалки, так что сравнить не с чем. Выпив половину грога и выкинув пустые ракушки в океан, Хуа Чэн продолжает сидеть, погружённый в мысли. Он не замечает, как у его ног показывается чёрная макушка, а затем и знакомые жёлтые глаза. Реакция мгновенна и инстинктивна — ноги поджимаются под себя, но, осознав, что это всего лишь Сюань, капитан расслабляется и снова опускает их в воду, зная, что их не откусят. — Я думал, ты снова будешь ждать моего пробуждения. — У меня есть обязанности как владельца этих вод. Хуа Чэн замечает, что Сюань смотрит на его ноги, которыми тот слегка покачивает, с явным любопытством, высунувшись из воды лишь до подбородка. — И какие же? — капитан позволяет себе лёгкую усмешку, наблюдая, как два глаза-фонаря следят за движениями его ступней. — Например, не дать моим подчинённым сожрать твоих, — Сюань приподнимается выше, вероятно, по грудь, но Хуа Чэну по-прежнему мешают разглядеть тело эти блестящие, мокрые, шелковистые волосы, облепившие его. — Как благородно с твоей стороны, — случайно задевая пальцами русала, Хуа Чэн чувствует неловкость, когда тот мгновенно поднимает на него взгляд. Движения прекращаются, — и что ты хочешь изучить сегодня? Могу продолжить рассказ о том, как пьяница Мин пытался обжиматься с дворянской дочерью. — Не стоит, — Сюань подплывает ещё ближе, оказываясь прямо напротив, — мне интересны твои ноги. — Мои ноги? — бровь капитана изумлённо взлетает вверх. — Да. У меня их нет, — русал склоняет голову набок, — разве тебе не интересен мой хвост, потому что у тебя его нет? — Возможно, — уклончиво отвечает Хуа Чэн, хотя понимает: русал прав, ему действительно было бы любопытно хотя бы рассмотреть его как следует, — и ты хочешь их посмотреть? — И потрогать. — И потрогать... — снова повторяет капитан, всматриваясь в лицо Сюаня. Звучит неловко, будь на месте этого существа человек — получил бы в челюсть за такой подтекст. Но это всего лишь научный интерес мифического создания, и всякий извращённый смысл в данной ситуации попросту исчезает. — Хорошо. Можешь трогать. Услышав разрешение, Сюань выныривает по пояс и переводит изучающий взгляд с лица капитана на его ноги — туда, где те погружаются в воду примерно до середины икр. Обеими руками он обхватывает ноги чуть выше этого места, поверх одежды, старательно избегая касаться кожи пальцами. Штаны мгновенно намокают, но русал приподнимает ногу над поверхностью и просто смотрит, сосредоточенно и заворожённо. Хуа Чэн не хочет замечать, но не может оторвать взгляд от показавшихся бледных, почти мертвенно-белых пальцев и кистей, с которых стекают капли воды, очерчивая выпуклые голубые вены. Сюань некоторое время играет с его ступнями: то поднимает обе из воды, то опускает обратно, то поочерёдно; очерчивает пальцами выступающие косточки больших пальцев, гладит пятки массажными движениями. А затем он отлепляет от груди мокрые волосы, откидывая их назад, и осторожно прижимает стопу капитана к своей обнажённой груди. Хуа Чэн давится воздухом. Потому что впервые за всё время эта завеса исчезает, и он наконец видит существо целиком — точёные, почти аристократичные скулы, широкие плечи... тело оказывается куда массивнее, чем казалось. Обманчивая худоба явно создавалась этой густой пеленой волос. Русала не назвать грубым силачом, нет, он скорее под стать самому капитану, но при этом... просто крупнее. Стопа рефлекторно дёргается, коснувшись холодной влажной кожи груди, и Сюань наконец поднимает взгляд. — Что-то не так? — вопреки обеспокоенному тону, он лишь крепче прижимает стопу к своей груди, а следом и вторую. Хуа Чэн всё ещё не дышит, наблюдая, как русал сводит его ступни вместе и обхватывает их одной рукой. То, как они смотрятся в этой ладони, как пальцы смыкаются вокруг, будоражит что-то глубоко внутри. — Я не замечал, что ты такой большой, — голос звучит хрипловато, взгляд отрывается от чужих рук и груди, встречаясь с жёлтыми глазами. — Я думал, это очевидно. — Как-то ускользнуло. — Это связано с отсутствием глаза? Хуа Чэн резко хмурится, ответ выходит жёстче, чем хотелось бы: — Нет. — Просто уточнил, — Сюань пожимает плечами с абсолютно невозмутимым видом, — я уже понял, что верхняя часть у нас не сильно отличается, но вдруг есть какие-то мелочи. — Нет, не думаю. — Понятно, — русал будто теряет интерес к разговору и тянется свободной рукой к краю штанов, намереваясь подвернуть ткань. Хуа Чэн пытается выдернуть ногу — и осознаёт, что не может даже пошевелить ею. Внутри шевелится липкое чувство: Сюань может просто дёрнуть его и утопить, а он окажется совершенно беспомощным. Надо было взять оружие. — Что ты делаешь? — Трогаю твои ноги. Как договорились. — Делай это через одежду. — Какой тогда смысл? — русал поднимает взгляд, искренне недоумевая, — почему ты возмущаешься? Хуа Чэн открывает рот, чтобы объяснить, но, окинув взглядом собеседника, понимает: тот просто не поймёт. У них нет одежды. У них, вероятно, нет понятия «интимность» и они не придают значения таким вещам. — Холодно, — первое, что приходит в голову. — Поэтому вы носите одежду? — Не только. — А для чего ещё? — Сюань замирает, даже перестаёт тянуть ткань, выглядя искренне заинтересованным. — Самое главное — чтобы не быть голыми. А потом уже для статуса, красоты и всего остального. — Почему люди не могут ходить голыми там, где не холодно? — Потому что... — Хуа Чэн задумывается, как бы объяснить это проще, — у людей принято, что обнажённые тела можно показывать и тем более позволять трогать только во время интима. — Интима? — Спаривания. Процесса размножения? — уточняет он, надеясь, что аналогия будет понятна. — Получается, у нас сейчас интим? Хуа Чэн снова давится воздухом. Почему-то этот вопрос звучит куда смущающее, чем самые сладкие речи портовых проституток, пытающихся заработать на вернувшихся из плавания моряках. — Нет, — выдыхает он, замечая, как русал открывает рот для новых вопросов, и поспешно добавляет: — Почти. Брачные игры? — и, помедлив, всё же спрашивает: — Почему ты не выглядишь против? — Я не против. Лёгкие сжимаются от внутреннего смущения. — Почему? — Если ты снимаешь одежду только во время интима, то я не против, — Сюань пожимает плечами, — меня интересуют только твои ноги. — Это не всегда означает интим, там много нюансов. — Тогда снимай. — Отпусти ноги. Как только хватка ослабевает, Хуа Чэн замечает на лодыжках красноватые следы от пальцев и, стянув штаны, неаккуратно подсовывает их под себя, чтобы сидеть было удобнее. Хорошо, что длинная льняная рубашка хоть немного прикрывает бёдра. Сюань выглядит воодушевлённым — настолько, насколько его непроницаемое лицо вообще способно выражать эмоции. Он приближается вплотную к чужим коленям, так что те упираются ему в грудь. Хуа Чэн чувствует себя скорее неловко, чем смущённо, но это продолжается ровно до того момента, как мокрые холодные ладони ложатся на кожу чуть выше колен. — Не понимаю, что в них интересного, — решает развеять неловкую тишину капитан, желая отвести взгляд, но будто заворожённый следит за чужими руками на своих ногах. Пальцы сжимают плоть до лёгкого покраснения, осторожно, изучающе гладят, не поднимаясь слишком высоко. — Ты бы так не говорил, будь на моём месте, — Сюань выглядит полностью поглощённым процессом, диалог его явно не занимает, — они не отличаются от всего тела. — У людей всё тело покрыто только кожей, — пожимает плечами Хуа Чэн. Русал никак не реагирует на это замечание. Он слегка надавливает, раздвигая чужие ноги, смотрит на результат, потом снова сводит вместе — и повторяет эти движения несколько раз, словно изучая механику. — Мне немного неудобно так делать, — Хуа Чэн морщится, — выступ трёт. Услышав это, Сюань оставляет ноги разведёнными и скользит между ними, оказываясь вплотную. Ладони ложатся непозволительно высоко на бёдра, словно для опоры. — Это интересно. — Возможно, — сердце начинает биться чаще, и Хуа Чэн прекрасно это чувствует, — ты уже осмотрелся? — Почти, — русал хватается за край рубашки, намереваясь поднять её, но его руку перехватывают на полпути. — Это уже слишком. — Почему? — Интимное место, — выдыхает капитан. — Я уже говорил: если для изучения нужно спариваться, я согласен. — Мы договаривались на ноги. Это уже не ноги. — Я хочу посмотреть, как они выглядят вместе с телом. Несколько мгновений они просто смотрят друг другу в глаза. Хуа Чэн сдаётся первым, убеждая себя, что русала интересуют исключительно ноги и то, как они крепятся к туловищу — уж точно не то, что между ними. Как же он ошибается. Когда Сюань задирает рубашку, на его лице появляется выражение, которое можно назвать не просто заинтересованным, а почти воодушевлённым. — О. Ты возбуждён? Хуа Чэн снова давится воздухом. — Нет. Сюань выглядит слегка озадаченным — насколько это вообще отражается на его бесстрастных чертах. — Люди это не прячут? — Только под одежду. — Хуа Чэн старается, чтобы голос звучал ровно, — это всегда с нами. — Как неудобно, — русал успевает коснуться пальцами органа прежде, чем капитан успевает его остановить, — у всех людей оно выглядит одинаково? — В основном да, — шумный выдох вырывается сам собой, когда мокрые холодные пальцы смыкаются вокруг, — но есть нюансы. — Размеры? — Сюань, кажется, действительно хочет понять. — В первую очередь, да. — А твой размер каким считается? — Идеальная середина, — в голосе проскальзывают горделивые нотки. — То есть, есть ещё меньше? — Ещё меньше? — Хуа Чэн не верит собственным ушам. — Да. Оно же меньше моей руки. В качестве доказательства русал расправляет ладонь и пальцы, почти вплотную приставляя их к чужому члену. Хуа Чэн опускает взгляд — и в этот момент что-то вязкое сжимается тугим узлом где-то в животе, заставляя дышать рвано и прерывисто. Русал прав: его член определённо меньше чужой кисти. Эта разница в габаритах оседает липким комом где-то внутри и медленно, ощутимо сползает ниже. Хуа Чэн отворачивает голову прежде, чем успевает встретиться взглядом с заинтересованным Сюанем. — Не думаю, что у нас получится заняться полноценным спариванием, — голос русала звучит задумчиво, будто он взвешивает все за и против, — но я кое-что подглядел однажды у людей на корабле. Думаю, это может подойти нам обоим. Хуа Чэн удивлённо вскидывает взгляд на русала, но на непроницаемом лице не читается ничего — только глаза продолжают жадно впиваться в него. Капитан даже не задумывается о том, насколько это может звучать неподобающе или отвратительно: он сам не раз слышал грязные фантазии пиратов, мечтающих о страстных объятиях хвостатых дев, даже от тех, кого дома ждут возлюбленные. У самого Хуа Чэна нет никого, а в публичные дома он захаживает так редко, что случаи можно пересчитать по пальцам одной руки — просто никто не цепляет. И вот теперь ему выпадает возможность, о которой многие и не мечтали. Это уж точно лучше, чем одиночное самоудовлетворение после всех этих касаний. А ещё этот русал не просто зацепил — он метафорически сгрёб капитана в охапку и сейчас тянет на дно. — Подглядел? — приняв решение, Хуа Чэн насмешливо улыбается. — По сравнению с людьми, у нас довольно скудные... варианты. Это был интерес. Капитан готов поклясться половиной сокровищ, что в этом ровном тоне проскальзывает смущение, хоть внешне русал и остаётся невозмутимым. — Хорошо, Сюань, — усмешка вырывается сама собой, — показывай, что ты успел подглядеть. Он откидывается назад, сильнее упираясь расставленными по сторонам руками, когда Сюань чуть опускается в воду и одновременно закидывает ноги капитана себе на плечи. Теперь лицо русала оказывается точно между чужих бёдер. Хуа Чэн запрокидывает голову, когда в самом низу живота смыкаются холодные и мокрые губы. Ладони на бёдрах держат крепко, не позволяя шевельнуться, но неожиданно Сюань поднимает голову, выпуская член изо рта. — Твоя одежда мешает. Сними её. Капитан послушно стягивает рубашку, отбрасывая её за спину, и возвращается в прежнее положение. Сюань снова берёт в рот его член. «Как наживку», — некстати приходит в голову мысль. Хуа Чэн дышит шумно, сбиваясь, когда орган трётся о чужой язык, когда губы, с рождения пропитанные океанской солью, легко скользят вверх и вниз, не вызывая у русала ни малейшего дискомфорта. Живот ритмично вздрагивает, и каждый выдох гулким эхом отражается от стен пещеры, давя на внутренний узел напряжения. Хуа Чэн, словно в отчаянной потребности прикоснуться, поднимает дрожащую руку и касается чужого лица, пальцами лихорадочно оглаживая черты — скулу, линию брови, — но движения выходят невпопад из-за интенсивных движений головы. Вскоре он сдаётся и возвращает руку на место, чтобы удержать равновесие. В пещере прохладно, солёный воздух пропитал каждый угол. Но его тело ощущается разгорячённым и потным. Собственные вздохи, отражённые стенами, изредка сменяются тихими стонами, переходящими в шипение, и всё это вперемешку с влажными звуками чужого рта. Ноги начинают мелко дрожать, и Хуа Чэн снова тянет руку к лицу Сюаня — тот, увлечённо наблюдает за тем, как заглатывает человеческую плоть. Пальцы мажут по чужой скуле и ложатся на тёмный затылок. Встретившись взглядами, Хуа Чэн рефлекторно пытается сжать ноги — бесполезно. Когда Сюань снова опускается, капитан не даёт ему подняться, надавив на затылок в нужный момент. Русал смотрит с лёгким интересом. — Делай, как я показываю, — выдыхает Хуа Чэн тихо, подозревая, что чуть громче — и голос сорвётся на стон. Сюань ускоряется под его подсказывающими нажатиями на голову, то надавливая языком, то расслабляя, добавляя новые ощущения. Почувствовав нарастающую дрожь в чужих ногах, он лишь сильнее сжимает бёдра, приковывая к месту. И даже когда человек падает на спину, русал не позволяет ему дёрнуться, оставаясь неподвижным, с членом во рту, пока под прерывистый, сдавленный стон его рот наполняется семенем. Дождавшись, когда ноги на плечах обмякнут, а дыхание сверху выровняется, Сюань наконец отпускает плоть. Немного подержав семя во рту, глотает, а затем замечает остатки, стекающие по члену. Подхватывает пальцем одну из капель, с интересом разглядывая. — Неплохо, — всё ещё тяжело дыша, выдыхает Хуа Чэн, глядя в потолок. Приподнявшись на локтях, видит, что ноги всё ещё покоятся на чужих плечах, а Сюань открывает рот, чтобы облизать палец. Едва показавшиеся клыки хищно поблёскивают, и капитана прошибает отрезвляющая мысль: насколько же рискованно было позволять существу-людоеду делать с собой такое, — до уровня борделя далеко, но неплохо, да, — он прочищает горло: — что-нибудь ещё? — Нет. Я закончил. — Хорошо, — отзывается Хуа Чэн, и в голосе проскальзывает что-то, чему он сам не может дать названия, будто надеялся услышать иной ответ. — А ты? — Сюань замечает его замешательство, — тебе разве не интересен мой хвост? — Твой хвост правда вызывает интерес, — признаёт капитан, и ему кажется, или губы русала действительно дрогнули в тени улыбки? — Что мне делать? — Залезай сюда и ложись на спину. Сюань осторожно опускает ноги со своих плеч, придерживая за лодыжки, и погружает их в воду. Хуа Чэн наконец садится — подложенная льняная рубашка нисколько не смягчает камень под ним, лопатки и поясница непривычно ноют. Русал проплывает чуть в сторону, опирается руками о край и с лёгкостью выбирается на сушу, но замирает, не вполне уверенный, как именно ему лечь. — Сможешь подвинуться подальше от края? Сюань без слов отодвигается назад настолько, чтобы капитан мог не бояться кубарем свалиться спиной в воду. Но даже так хвост виден лишь частично — большая его часть остаётся в воде. Хуа Чэн, всё ещё продрогший и слегка смущённый, смещается со своего места и пересаживается на хвост. Как только обнажённая кожа касается гладкой, эластичной поверхности, он вздрагивает от холода. Под вопросительным взглядом русала подвигается выше, усаживаясь примерно там, где могли бы быть бёдра. Колени едва касаются пола — хвост оказывается внушительного диаметра, особенно ближе к талии. — Хорошо, — шепчет капитан себе под нос, осматривая часть хвоста перед собой. Взгляд замечает что-то вроде щели в паховой области. Он осторожно накрывает её ладонью, но щель всё равно выглядывает из-под пальцев. Проглаживает от одного края до другого, и спустя несколько движений чувствует, как мышцы под ладонью расслабляются. Из складки показывается член русала. Хуа Чэн не сдерживает удивлённо приподнятых бровей и тихого смешка. На глаз — дюймов восемь, не меньше. Теперь понятно, что имелось ввиду под вопросом про «ещё меньше». Сам орган явно отличается от человеческого: конусообразный, нежного розоватого оттенка. — Ты как-то притих, — усмехается капитан и поднимает взгляд на лицо Сюаня. В животе снова затягивается тугой узел, тянущийся вниз. Русал смущён — и то, как он пытается это скрыть, отворачивая голову, кажется почти очаровательным. Только сейчас Хуа Чэн замечает, как у того нервно подрагивают пальцы на руках, которые он держит вдоль тела, не зная куда их деть, — если хочешь, можешь положить руки на меня. Чужие ладони дрогнув ложатся на бёдра, но Сюань так и не поворачивается. Хуа Чэн возвращает внимание к их членам и придвигается ещё выше, пока они не соприкасаются. Ладонь обхватывает их вместе — и в унисон слышатся два глубоких вдоха. За спиной шелестит вода, хвост под ним слабо шевелится. Они оба оказываются тихими: шумные вздохи, прерывистое мычание, лёгкое елозенье тела и влажный звук плоти кажутся капитану куда привлекательнее громких стонов. В этом есть особое уединение, своя интимность. Внезапно Сюань шевелится снова — садится, накрывая своей ладонью чужую руку, помогая и удерживая ускоряющийся темп. Когда дыхание Хуа Чэна становится особенно прерывистым, русал склоняется к нему, упираясь лбом в лоб, а потом начинает неловко, почти робко, целовать лицо. Капитан охотно подставляется, пока губы почти не касаются шрама на месте второго глаза. Он отворачивается, но Сюань мягко, но настойчиво кладёт свободную руку на щёку и поворачивает голову обратно, чтобы исцеловать шрам сверху донизу. — Не надо, — голос звучит глухо. Хуа Чэн никогда никому не позволял не то что касаться — видеть этот шрам. Но сейчас он слишком занят запахами соли и водорослей, заполнившими всё вокруг. — Мне нравится, — шепчет Сюань почти неслышно, — это так по-человечески. Он снова целует шрам, а затем наклоняется к чужим губам, накрывая их своими, подминая под себя. Чувствует, как вздохи пирата теряются в поцелуе, как тот с таким же жадным желанием ловит его губы. Хуа Чэн понимает: соль на языке и губах будет чувствоваться ещё долго. Он поддаётся чужой руке, вместе они ускоряют темп, всё прерывистее ловя дыхание друг друга, пока Сюань крупно не вздрагивает под ним, а следом — и сам капитан. Они продолжают целоваться, пока дрожь не стихает, вместе с ней и возбуждение. — Теперь всё? — тяжело дыша, выдыхает Хуа Чэн в чужие губы. — Да, — шепчет Сюань, но вопреки собственным словам снова притягивает его в долгий поцелуй.

***

Сюань не позволил его команде приплыть за ним. Но любезно притащил в пещеру шлюпку (и заодно повязку, без которой Хуа Чэн наотрез отказывался показываться на людях), благодаря чему капитан наконец возвращается на свой корабль. Удивительно, но судно выглядит вполне сохранившимся и даже убранным. Хуа Чэн только закидывает ногу на сброшенную ему верёвочную лестницу, как замечает в воде знакомые сверкающие жёлтые глаза. — Провожаешь? — усмехается он, замирая на месте, — я всё ещё обижен, что ты не позволил мне забрать сокровища. — Держи, — Сюань показывается из воды и протягивает капитану янтарный камень на тонком шнурке, — когда будешь проплывать снова просто брось его в воду. Хуа Чэн берёт подарок и, повинуясь непонятному порыву, поднимает его к яркому солнцу. Лучи играют в камне, придавая ему почти жёлтый оттенок. Улыбнувшись — и подтверждению своей догадки, и русалу, который по самый нос спрятался в воде, — он надевает шнурок на шею и прячет камень под рубашку. — Я не знаю, что могу дать тебе в ответ. — В пещере остались твои бутылки. Хуа Чэн улыбается шире. — Если ничего не помешает, мы будем здесь через два месяца. Я привезу тебе что-нибудь. — Драгоценности меня не интересуют. — Знаю, — капитан кивает, в глазах мелькает что-то тёплое, — я придумаю кое-что поинтереснее. Он неловко отводит взгляд, но голосу старается придать уверенности: — Если бы у тебя была возможность уплыть отсюда... ты бы сделал это? — Я не могу оставить младшую сестру, — Сюань замолкает, и в груди Хуа Чэна разрастается горькое разочарование, — но... — русал впервые по-настоящему приподнимает уголки губ, — думаю, она сама не прочь от меня избавиться. Всё-таки она претендует на эту территорию. — О. — Хуа Чэн теряется в словах, но внутри всё трепещет, — отлично. То есть... — он прочищает горло, — постарайся не умереть в каком-нибудь заговоре. — И дождаться тебя? — И дождаться меня, да.