Смотреть дольше, чем дышать

В комнате было слишком много людей. Стайлз вжался спиной в стену и старательно изображал внимательного друга. Скотт вещал про очередную угрозу, про долг альфы и бдительность. Стайлз кивал в нужных местах, вставлял дежурные «ага», но мозг, его параноидальный, вечно-перегретый мозг, работал на другой волне. Он сканировал периферию. Питер торчал у камина в другом конце лофта, лениво облокотившись на полку. Светский лев, мать его. Он мурлыкал что-то Крису Ардженту, растягивая губы в той самой улыбке — пол-лица рай, пол-лица ад. Хейл лениво помешивал виски в стакане и, казалось, был поглощен компанией Кристофера. Но Стайлз знал. Он знал это так же точно, как знал свое имя. Питер Хейл не слушал Арджента. А Стайлз не пялился на Питера. Он смотрел Скотту в глаза и держал лицо. Но боковым зрением, обостренным до паранойи, он видел: каждые несколько секунд, ровно на мгновение, которого было достаточно, чтобы зарядить адреналином кровь Стайлза, взгляд голубых глаз скользил в сторону книжного шкафа. В его сторону. Он чувствовал этот взгляд кожей. Как прикосновение. Как ожог. Доли секунды. Взгляд — и обратно к собеседнику. Их личная, извращенная прелюдия. Танец, выверенный до миллиметра. Слишком долго, чтобы быть случайностью, слишком коротко, чтобы кто-то посторонний мог обвинить их в неприличии. Но кто-то все же заметил. Стайлз поймал взгляд Лидии. Она замерла на подлокотнике дивана с чашкой чая у губ, перевела глаза с него на Питера — и обратно. Ни слова, но бровь выгнулась так выразительно, что комментарии были излишни: «Ты в курсе, что ты идиот?» Она едва заметно дернула подбородком в сторону Питера. Стайлз закатил глаза с преувеличенной театральностью. И в ту же секунду, повинуясь животному рефлексу, сам дернулся взглядом к Питеру. Хейл смотрел в упор. Не прячась. В его глазах горел голодный, синий огонь. Стайлз поймал этот взгляд. Заморозил. И вместо того, чтобы смутиться или отвернуться, Питер чуть склонил голову. Уголок губ дернулся в микроулыбке. Фирменной, той, что значила: «Я тебя вижу. Всегда вижу». Стайлз не улыбнулся в ответ. Он не мог. Просто смотрел дальше. Секунду. Две. Три. Уже слишком много для «случайного» зрительного контакта. Это было публичное раздевание. В гостиной стоял галдеж, Малия рычала на Лиама, кто-то спорил о чем-то неважном. Но между ними двумя повисла абсолютная тишина. Интимная. Неприличная. — Стайлз? — Скотт нахмурился, заметив, что друг его не слушает. — Ты меня слушаешь? — А? Да. Да… Осторожнее. Отличный план, Скотт, — выпалил Стайлз, отлипая от стены. Голос сел. Пришлось откашляться. Надо было двигаться. Рвать эту паутину. — Питер, — Крис Арджент, кажется, ждал ответа на какой-то вопрос. Питер моргнул, разрывая зрительный контакт, и повернулся к охотнику, кивая с таким видом, будто внимал каждому слову. Но на шее, под воротником рубашки, бешено билась жилка. Единственное, что его выдавало. — Абсолютно с тобой согласен, Крис, — сказал он ровным тоном. Стайлз хмыкнул себе под нос, проходя мимо гостиной. Он понятия не имел, о чем они говорили, но готов был поставить последние деньги на то, что Питер не слышал ни слова.

***

Лиам, сидевший на полу у дивана, смотрел на Питера во все глаза. Вернее, смотрел, как Питер «слушает» Скотта. Скотт вещал про территориальные границы, размахивал руками, пытался достучаться до стаи. Питер сидел напротив, и его голова была повернута в сторону альфы. Но глаза… Глаза были прикованы к Стайлзу, который только что вошел и замер у двери. Питер смотрел неотрывно. Взглядом собственника. Взглядом, каким смотрят на добычу, которую уже мысленно съели. А потом, когда Скотт замолчал, плавно, будто спохватившись, повернул голову, глянул на альфу и одобрительно кивнул: дескать, каждое слово ловил. Лиам перевел ошалевший взгляд на Стайлза. Тот стоял, привалившись плечом к косяку, сжимал стакан воды с такой силой, что стекло жалобно скрипнуло, и смотрел прямо на Питера. Никакой нежности в этом взгляде не было. Там искрило что-то электрическое, тяжелое. Там был тот же голод — дикий, первобытный, звериный. Только спрятанный глубже. От чего воздух в комнате, казалось, полыхал. Лиам поёжился и отвернулся. Слишком личное. Не для посторонних глаз. Слишком похоже на то, как волки смотрят перед схваткой. Или перед спариванием.

***

Позже, когда народ начал расходиться, Стайлз выскользнул на улицу — глотнуть воздуха, не провонявшего дюжиной сверхъестественных туш. — Ищешь меня? Голос раздался из темноты прямо за его спиной. Ближе, чем надо. Намного ближе. Стайлз не вздрогнул. Он бы ни за что не доставил Питеру такого удовольствия. Вместо этого медленно, очень медленно, обернулся. Питер стоял в тени дома, почти сливаясь с ней. Только глаза горели этим странным, голодным светом. И ноздри хищно раздувались, вдыхая его запах. — А ты ищешь меня, чтоб я тебя искал? — парировал Стайлз, скрещивая руки на груди. Питер усмехнулся и сложил руки точно так же. Зеркально. Стайлз заметил. Питер — тоже. Но никто не сказал ни слова. Это было признание. Беззвучное «я — твое отражение». — Ты сегодня сам не свой. Нервный, дерганый. Пульс зашкаливает. И пахнешь… по-другому. Возбужденно. Он подошёл ближе. Между ними оставалось не больше полуметра. Расстояние, которое Питер никогда не нарушал прилюдно, но которое стало для них двоих привычным, когда они оставались наедине. — Может, тебя кто-то напугал? — в голосе Питера звучала насмешка, но глаза горели холодным голодным огнем. — Какой-нибудь большой, страшный волк? — Отвали, — выдохнул Стайлз, но не отошёл. Он, наоборот, сделал микрошажок вперед. Сам. Бессознательно. Как мотылек на пламя. Питер поднял руку и медленно, давая Стайлзу тысячу возможностей отшатнуться, провел пальцем по его скуле. От виска к подбородку. Кожа горела под этим прикосновением. Потом пальцы скользнули ниже, к горлу, нащупывая пульс. Надавили чуть сильнее, проверяя границы. — Ты же знаешь, что не хочешь, чтобы я отвалил. Иначе зачем ты смотришь на меня так, будто я единственный человек в комнате? Иначе зачем твое сердце пытается пробить грудную клетку? Весь вечер, — прошептал Питер и его дыхание коснулось губ Стайлза. — Весь вечер ты делал вид, что слушаешь своих друзей. А глаза искали меня. Ты вошёл в комнату — и первым делом посмотрел на меня. Когда я говорил с Арджентом, я спиной чувствовал твой взгляд. Он жег мне позвоночник. — Самовлюбленный псих, — выплюнул Стайлз, но его голос предательски дрогнул. Его тянуло к Питеру. Тянуло физически, невыносимо. Низ живота сводило сладкой судорогой. Хотелось вцепиться в этот черный воротник пальто и притянуть к себе. Или врезать. И то, и другое сулило одинаково острое удовольствие. Хотелось впиться зубами в его губы до крови. Но руки поднялись, не чтобы оттолкнуть Питера. Наоборот, они сами собой легли ему на грудь, впиваясь пальцами в дорогую ткань рубашки. Под ладонью бешено колотилось сердце. Не слабее, чем у самого Стайлза. Питер склонил голову набок, изучая его. В этом взгляде не было похоти в низком смысле слова. Там была жажда. Чистая, концентрированная жажда обладания его реакциями, его гневом, его умом, который в эту секунду лихорадочно пытался выстроить логическую цепочку защиты, но терпел сокрушительное фиаско. Там было обещание. И там была угроза. — Я не просто твоё тело хочу, Стайлз, — тихо сказал Питер, озвучивая его мысли. — Не только его. Хотя оно сводит меня с ума. Я хочу, чтобы весь твой мозг, вся твоя паранойя, вся твоя гениальная способность видеть то, чего не видят другие, — чтобы все это работало на меня. Чтобы ты думал со мной. Для меня. Чтобы ты принадлежал мне. Полностью. Без остатка. — Ты псих, — повторил Стайлз, но теперь это прозвучало почти благоговейно. Почти согласно. Потому что в этих словах отозвалось что-то свое. Восхищение. Перед питеровским умом, расчётливостью, умением выживать там, где другие ломались. Стайлз тоже хотел этим обладать. Тоже хотел разобрать Питера на части и понять, как тот устроен. И, может быть, сломать. Они были равны. Два хищника, запертых в одной клетке. Два пожара, жаждущих слиться в один. — Хищник, — поправил Питер, склоняясь ещё ниже. — Ты такой же. Хватит притворяться безобидным мальчишкой. Я вижу твою глубину. Твою тьму. Ты не боишься меня. Это самое прекрасное в тебе. Это самое возбуждающее. Стайлз смотрел в эти голубые глаза, в которых плескался не просто огонь, а целое адское пламя. В них горел Бейкон Хиллс, горел весь мир, и Стайлз хотел сгореть в этом пожаре первым. Питер был прав. Во всем. В том, что он искал его взглядом. В том, что воздух без него казался пресным. В том, что эта связь была опаснее, чем любая магическая аномалия, с которой они сталкивались. — Я знаю, что ты опасен, — выдохнул Стайлз, делая то, чего боялся весь вечер. Он шагнул вперед сам. Стер расстояние в ноль. Их тела соприкоснулись. Ток прошел по коже, концентрируясь в паху. Питер склонил голову, выжидая. — Знаю, что это опасно, — продолжил Стайлз. — И что? Уголок его рта дёрнулся. В глазах полыхнуло торжество. Рука Хейла легла Стайлзу на затылок, пальцы зарылись в волосы, сжимая их ровно настолько, чтобы стало больно. Вторая рука — на поясницу, припечатывая к себе, не оставляя пространства для маневра. — Мне плевать, — выдохнул Питер, наклоняясь. Горячий, терпкий запах ударил в ноздри. Их первый поцелуй был ошибкой. Просчётом. Потому что ни один из них не планировал останавливаться. Ни один из них не планировал выжить после этого. Питер целовал так, как и говорил: вкрадчиво, нагло, с полной уверенностью в своей власти над ситуацией. Он не торопился. Он брал то, что ему давно причиталось. Его язык скользнул в рот Стайлза, требуя, приказывая, завоевывая. Стайлз чувствовал это каждой клеткой: как его прижимают спиной к капоту джипа, холод металла сквозь куртку, тяжесть чужого тела, которая должна бы пугать, но вместо этого включала что-то яростное глубоко в позвоночнике. Поэтому он ответил не так, как ждал Питер. Вместо покорности — укус. Вместо всхлипа — усмешка, которую Питер поймал своими губами. Стайлз не открывался — он атаковал. Дрался за каждый миллиметр этого поцелуя, за право дышать, за право самому решать, насколько глубоко. Его пальцы вцепились в волосы Питера, оттягивая голову назад, и этот жест говорил яснее любых слов: ты не один тут хищник. Я тоже сожру тебя, если дашь слабину. Питер замер на секунду. А потом рассмеялся прямо в поцелуй — тихо, хрипло, довольно. — Ну наконец-то, — выдохнул он, прежде чем снова накрыть его рот. На этот раз жестче, требовательнее, отчаяннее. Вкус металла на губах — то ли губа разбита, то ли язык прикусили в этой дурацкой гонке без правил. Кровь — его и питеровская — смешалась во рту. Холодный воздух обжигал легкие, когда они на секунду отрывались друг от друга, чтобы сделать вдох, и снова сходились, будто между ними был магнит, сильнее любой логики. Стайлз не знал, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. Может, целую вечность, за которую можно было бы прожить семь жизней. Где-то в доме хлопнула дверь. Голос Скотта позвал: «Стайлз? Ты еще здесь?» Они замерли, прижавшись лбами друг к другу, тяжело дыша. Воздух со свистом врывался в легкие. Питер смотрел на него из-под ресниц, и в его глазах плясало пламя — то самое, что могло либо согреть, либо сжечь дотла. Зрачки были расширены так, что синева почти исчезла. — Беги, — одними губами сказал Питер. — Или останься. Стайлз толкнул его в грудь, отрывая от себя. Поправил куртку, дрожащей рукой провел по губам, размазывая кровь. Губы саднили, горели огнем. Он смотрел на Питера и видел в его зрачках свое собственное отражение — такое же дикое, голодное, потерянное. Таким он себя еще не видел. И ему это нравилось. — Завтра, — выдохнул Стайлз. Голос звучал хрипло, сорванно. — В «Бейкон Хаус». В семь. Он сел в джип, завел двигатель и уехал, не оглядываясь. В зеркале заднего вида он все равно видел, как Питер стоит на дороге, смотрит ему вслед и медленно, торжествующе улыбается. Облизывает губы, пробуя его кровь на вкус. Стайлз сжал руль так, что побелели костяшки. Его трясло. Его жгло изнутри. Его несло в пропасть, и он знал это. Но единственное, о чем он мог думать сейчас, глядя на темную дорогу, — увидит ли он Питера завтра ровно в семь, или придет на полчаса раньше, чтобы застать тот момент, когда Питер будет входить и искать его взглядом. Он придет. Он знал это. Он придет и снова сгорит в этом огне. Потому что для них двоих не смотреть друг на друга было равносильно тому, чтобы перестать дышать. А не касаться друг друга — равносильно смерти.