Между снегом и светом

Удар прозвучал неправильно. Не как обычно. Не тупо. Не глухо. А влажно. Будто бетон вдруг стал мягким. Элизабет замерла, всё ещё сжимая затылок Тима в руках. На секунду ей показалось, что мир просто перестал двигаться. Даже шум машин исчез. Потом тело резко обмякло. Слишком резко. Она медленно подняла взгляд. Ржавый гвоздь. Торчащий из стены. Кровь. Очень много крови. — …нет. Шёпот вышел почти детским. Пальцы разжались сами собой, и Тим сполз вниз по стене тяжёлым мешком, оставляя за собой густую тёмную полосу. Элизабет сделала шаг назад. Потом ещё один. Ноги вдруг стали ватными. — Нет-нет-нет-нет… Она нервно засмеялась. Сначала тихо. Потом громче. Почти истерично. Смех вырывался сам, ломанный, задыхающийся. Её трясло так сильно, что пришлось прислониться к стене. — Да ты шутишь… ты же шутишь… Она смотрела на труп и продолжала смеяться, потому что если сейчас остановится — начнёт орать. Или плакать. Или всё сразу. Руки дрожали. Живот скрутило. В голове стучало только одно: Труп. Труп. ТРУП. — Мне сказали его избить… просто отпиздить… блядь… Она закрыла лицо ладонями и снова засмеялась. Психически. Почти беззвучно. Из глаз даже выступили слёзы — не от горя, от перегрузки. Она ходила кругами по переулку почти два часа. Курила. Материлась. Садилась на корточки. Вставала снова. Каждый раз взгляд цеплялся за тело — и внутри всё проваливалось. — Что мне с тобой делать… Тим молчал. Это бесило сильнее всего. В какой-то момент Элизабет просто сползла по стене вниз и тупо уставилась перед собой. И только тогда заметила за гаражами старую кладбищенскую ограду. Секунда. Осознание. Потом нервный смешок. — Да ну нахер… Кладбище. Прямо рядом. Будто город сам издевался над ней. О Вилланель она к тому моменту вообще забыла. Полностью. Страх вытеснил всё остальное. Элизабет поднялась резко, будто организм наконец получил команду двигаться. Работать. Не думать. В переулке валялось полно хлама: старые строительные пакеты, плёнка, картон, грязные тряпки, сломанный пластиковый контейнер. Она работала в перчатках, быстро, почти лихорадочно. Сначала кровь. Хлорка нашлась в подсобке автомастерской. О какое счастье что Тим работает один. Элизабет выливала её прямо на бетон, с остервенением растирая грязной тряпкой красные пятна. Запах химии бил в нос. Гвоздь пришлось вырывать руками. Он застрял намертво. — Да вылезай ты, сука… Металл наконец поддался с мерзким скрипом. Элизабет едва не вырвало. Она сразу швырнула гвоздь в пакет. Туда же: тряпки, обрывки плёнки, всё, что могло остаться со следами крови. Тима она заворачивала долго. Тело оказалось тяжёлым и неудобным. Голова постоянно заваливалась набок, будто он всё ещё пытался на неё смотреть. — Не смотри на меня так… Шёпот вырвался сам. Она нервно усмехнулась. — Господи, я разговариваю с трупом. Коробку нашла за сервисом — огромную, из-под холодильника. Почти новую. Идеально. Запихивать туда тело оказалось адом. Она вспотела, несмотря на холод. Спина горела. Ноги дрожали. Когда коробка наконец закрылась, Элизабет несколько секунд просто стояла над ней, тяжело дыша. Потом схватила верёвку. И потащила. Кладбище было старым. Очень старым. Покосившиеся кресты. Могильные плиты с едва читаемыми именами. Чёрные деревья без листьев. Снег здесь был серым от грязи и времени. Ни камер. Ни охраны. Только ветер и мёртвая тишина. Коробка скрипела по земле так громко, что Элизабет казалось — сейчас услышит весь город. — Да заткнись ты… Она материлась почти без остановки: на коробку, на землю, на Тима, на себя. Яму начала копать в дальнем углу кладбища, возле старой разрушенной ограды. Лопату стащила из сарая смотрителя. Копать было ужасно. Земля тяжёлая. Мокрая. Липла к лопате. Через десять минут заболели руки. Через двадцать начало сводить спину. Через тридцать она уже почти рычала от злости. — Почему люди такие тяжёлые даже после смерти… Лопата снова вошла в землю. И тут — голоса. Много. Совсем рядом. Элизабет резко подняла голову. Через главные ворота кладбища заходила большая процессия. Гроб. Люди в чёрном. Священник. — Нет… нет-нет-нет… Она мгновенно нырнула за старый памятник, вжимаясь в холодный камень. Сердце колотилось так сильно, что больно било в рёбра. Только бы не сюда. Только бы не заметили коробку. Только бы не начали ходить по кладбищу. Процессия двигалась медленно. Очень медленно. Элизабет просидела там четыре часа. Четыре ебаных часа. Ноги затекли. Пальцы замёрзли. Телефон несколько раз вибрировал в кармане, но она боялась даже посмотреть. Вилланель. Чёрт. Главное задание. Она вообще ещё у колледжа? Домой ушла? Её заметили? Мысли скакали хаотично. Потом снова возвращались к коробке. Кровь. Гвоздь. Тим. — Господи, пожалуйста, просто уйдите уже… Она не помнила, когда в последний раз молилась. Но сейчас — молилась. Потому что если кто-то свернёт сюда — всё кончено. Время тянулось мучительно медленно. Люди у могилы говорили какие-то речи. Кто-то плакал. Кто-то вспоминал детство умершего. Один мужчина долго стоял молча, потом сказал: — Надеюсь, ты наконец обрёл покой. Элизабет чуть нервно не засмеялась снова. Покой. Отличное слово для дня, когда она прячет труп в двадцати метрах от чужих похорон. Когда начало темнеть, люди наконец начали расходиться. Последний фонарь у ворот качнулся на ветру. Тишина. Элизабет выждала ещё минуту. Потом резко вскочила. — ДА БЛЯДЬ НАКОНЕЦ-ТО. Она почти побежала к яме. Копала уже как безумная. Быстро. Грубо. Не чувствуя рук. Коробка соскользнула в яму с тяжёлым глухим стуком. Элизабет замерла на секунду, тяжело дыша. Потом начала засыпать землю обратно. Двадцать минут спустя всё было кончено. Яма исчезла. Следов почти не осталось. Снег медленно укрывал землю сверху. Камер здесь действительно не было. Старая часть кладбища никому не нужна. Элизабет стояла над свежей землёй, опираясь на лопату. Мокрые волосы липли ко лбу. Руки дрожали до сих пор. — Ненавижу такие дни… — прохрипела она. И впервые за долгое время ей захотелось не денег. Не сигарет. Не адреналина. А просто лечь и перестать существовать хотя бы на сутки. Лопата с глухим стуком вернулась на место — в старый деревянный сарай возле сторожки. Элизабет аккуратно прислонила её к стене, стараясь даже сейчас не оставить после себя ничего лишнего. Руки всё ещё дрожали. Под ногтями — грязь. В волосах — снег и земля. Она захлопнула дверцу сарая и медленно выдохнула. Всё. Конец. Можно уходить. Никто ничего не видел. Никто ничего не знает. Элизабет уже развернулась к выходу с кладбища, когда боковым зрением заметила что-то тёмное между могилами. Силуэт. Неподвижный. У неё внутри всё оборвалось. Тело среагировало раньше мозга — сердце ударило так резко, что больно кольнуло в груди. Она застыла. Фонарь неподалёку мигнул слабым жёлтым светом, едва освещая угол старого кладбища. Девушка. Молодая. Прислонившаяся плечом к памятнику. Мокрая плитка под ногами блестела от растаявшего снега. И глаза. Зелёно-карие. Смотрящие прямо на неё. Спокойно. Вопросительно. Слишком внимательно. Элизабет почувствовала, как холод резко пробежал вдоль позвоночника. Нет. Нет-нет-нет. Только не она. Вилланель. Несколько секунд никто из них не двигался. Ветер шевелил каштановые пряди волос Вилланель. Рядом возвышался старый памятник какой-то женщине — пожилой, судя по фотографии. Каменное лицо давно потемнело от времени. Элизабет вдруг поймала себя на мысли, что выглядит сейчас как абсолютная психопатка: вся в грязи, с красными руками, запыхавшаяся, посреди кладбища вечером. Паника ударила мгновенно. Она видела коробку? Яму? Сколько она тут стоит? Боже, блядь. Вилланель первой нарушила тишину. — Что ты тут делаешь? Голос был тихим. Без страха. Без удивления. Будто встретить человека ночью на кладбище — совершенно нормально. Это почему-то пугало ещё сильнее. Элизабет быстро отвела взгляд. — Я… просто… гуляла. Господи, что за тупость. Гуляла. На кладбище. После четырёх часов копания земли. Она нервно усмехнулась. — Стресс снимаю. Вилланель медленно моргнула. Ни одной эмоции на лице. Только этот странный спокойный взгляд. Элизабет сглотнула. — А ты? — слишком быстро спросила она. — Что ты здесь делаешь? Вилланель чуть повернула голову к памятнику рядом с собой. Её пальцы скользнули по холодному камню. — Здесь тихо, — ответила она после паузы. — Кладбище… даёт мне покой. Ветер тихо завыл между оградами. — Тут никто ничего не требует, — продолжила Вилланель. — Никто не разговаривает. Не спрашивает лишнего. Просто тишина. Она говорила спокойно. Почти задумчиво. — Мне нравится мрачная атмосфера. Помогает привести мысли в порядок перед ночной сменой. Элизабет смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё становится ещё более неправильным. Какая нормальная семнадцатилетняя девчонка сидит одна на кладбище вечером? Почему она вообще выглядит здесь… естественно? Вилланель слегка склонила голову набок. — А ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Элизабет нервно хмыкнула. — День был дерьмовый. — Вижу. И тут Вилланель вдруг чуть нахмурилась, внимательнее всматриваясь в её лицо. — А твои раны? — тихо спросила она. — Те… после драки. Они прошли? Элизабет замерла. Она почти забыла про разбитую губу и синяки под слоем макияжа. Вилланель сделала маленький шаг ближе. — Щека уже лучше выглядит, — сказала она спокойно. — Но ты всё ещё бледная. От этого обычного наблюдения почему-то стало тяжелее дышать. — Всё нормально, — быстро ответила Элизабет. — Заживает. — Точно? Этот вопрос прозвучал слишком мягко. Без подозрения. Без давления. Просто… заботливо. И это выбило сильнее, чем если бы Вилланель начала задавать вопросы про кровь и грязь. Элизабет раздражённо отвела взгляд. — Да. Я не развалюсь. Вилланель помолчала пару секунд. Потом тихо спросила: — Тебе сейчас помощь не нужна? Сердце снова неприятно кольнуло. Элизабет чуть не рассмеялась от абсурдности происходящего. Она только что закопала труп. А эта девчонка спрашивает, не нужна ли ей помощь. — Нет, — хрипло сказала она. — Я справлюсь. Вилланель слегка кивнула. Будто ожидала именно этот ответ. Пауза снова растянулась между ними. Где-то далеко проехала машина. Снег тихо падал на старые плиты. Элизабет никак не могла перестать думать: Она видела? Или нет? Вилланель вдруг посмотрела куда-то ей за плечо — туда, где за деревьями осталась свежая земля. Сердце Элизабет остановилось. Но Вилланель почти сразу снова перевела взгляд на неё. Спокойный. Невинный. Слишком спокойный. — Ты боишься меня? — неожиданно спросила она. Вопрос ударил странно. Прямо под рёбра. Элизабет нахмурилась почти агрессивно. — С чего ты взяла? Вилланель пожала плечами. — У тебя взгляд как у человека, который готов убежать. Элизабет открыла рот. Закрыла снова. Потому что ответить было нечего. Вилланель тихо выдохнула пар в холодный воздух и наконец отлипла от памятника. — Не переживай, — сказала она спокойно. — Я не задаю лишних вопросов. От этих слов стало хуже. Намного хуже. Будто она сказала гораздо больше, чем прозвучало вслух. Вилланель поправила шарф и медленно пошла к выходу с кладбища. Потом вдруг остановилась. Не оборачиваясь. — Иди домой, Элизабет. Тихо. Почти мягко. — Ты выглядишь очень уставшей. И ушла, растворяясь между старых могил и падающего серого снега. А Элизабет так и осталась стоять на месте. Не двигаясь. С бешено колотящимся сердцем. Потому что впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно не из-за полиции. Не из-за трупа. А из-за одной тихой девчонки с зелёно-карими глазами. Элизабет так и не пошла за ней. Стояла ещё секунд тридцать среди могил, слушая, как под ботинками Вилланель постепенно затихает снег. Потом просто выдохнула. Тяжело. Устало. И отвернулась к выходу. Без слежки. Без проверки маршрута. Без попытки выполнить заказ нормально. Впервые за долгое время работа перестала быть важнее всего остального. Это раздражало. Очень. Она шла домой быстрым шагом, засунув руки в карманы чёрной куртки которую надела обратно. Ночной воздух царапал лёгкие холодом, снег хрустел под подошвами, а в голове снова и снова всплывал один и тот же момент: зелёно-карие глаза, спокойный голос, «Я не задаю лишних вопросов.» — Да что ты вообще такое… — пробормотала Элизабет себе под нос. Телефон завибрировал почти у подъезда. Заказчик. Она замерла на секунду, потом ответила. — Да. Мужской голос на другом конце звучал раздражённо и сухо: — Работа выполнена? Элизабет прикрыла глаза. — Случился… форс-мажор. Пауза. Очень плохая пауза. — Что это значит? — Мужик умер. Тишина. Потом короткий выдох. Не удивлённый. Скорее злой. — Я просил избить его. — Я знаю. — Ты совсем ебанутая? — Гвоздь в стене. Случайно вышло. Ещё одна пауза. Элизабет уже мысленно готовилась услышать крики. Но голос стал только холоднее. — Тело? — Исчезло. Под землю. — Следы? — Нету. — Свидетели? На этом вопросе внутри неприятно кольнуло. Перед глазами сразу всплыло лицо Вилланель. Элизабет слишком долго молчала. — Нет, — соврала она. Голос мужчины стал жёстче: — Слушай внимательно. Если это всплывёт — я тебя лично в землю закопаю рядом с ним. Поняла? Элизабет криво усмехнулась. — Уже звучит как семейная традиция. — Не шути со мной. Звонок оборвался. Она ещё пару секунд стояла в подъезде, глядя в тёмный экран телефона. Потом медленно поднялась к квартире. Дома было холодно. Слишком тихо. Элизабет даже не включила свет сразу — просто скинула ботинки и рухнула на диван прямо в одежде. Тело ломило. Руки ныли после копания. Но хуже всего было не это. Телевизор она включила почти машинально — просто чтобы заполнить тишину. Через десять минут пошли новости. «Сегодня вечером пропал мужчина тридцати восьми лет…» Фото Тима. Та же туповатая рожа. Тот же дешёвый пуховик. Элизабет даже не моргнула. Ведущая что-то говорила про поиски, семью, свидетелей. Она не слушала. Вообще. Потому что в голове было совсем другое. Те глаза. Спокойные. Внимательные. Изучающие. Будто Вилланель смотрела не на её лицо. А глубже. Под кожу. Под рёбра. Прямо туда, куда никто обычно не добирался. Элизабет медленно провела ладонью по лицу. — Блядь… Ей стоило переживать о трупе. О заказчике. О полиции. О том, что она почти завалила работу. Но вместо этого она думала о том, как Вилланель смотрела на неё возле могил. Без страха. Без паники. Словно уже что-то поняла. И почему-то не отвернулась. Элизабет раздражённо потянулась за сигаретами. Пальцы дрогнули. Она вдруг поймала себя на мысли, что переживает. Не за себя. За Вилланель. Что если та действительно что-то заметила? Что если её втянут в это дерьмо? Что если заказ вообще связан не со слежкой? Желудок неприятно сжался. — Не твоё дело, — резко сказала Элизабет в пустую квартиру. Но голос прозвучал неубедительно. Она сомневалась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Сможет ли она вообще продолжать слежку ещё два дня? Сможет ли смотреть на Вилланель как на объект заказа после этого кладбища? После этого взгляда? Элизабет затянулась глубже и прикрыла глаза. И почти сразу снова увидела её. Сырой свет фонаря. Тёмный шарф. Тонкие пальцы на каменном памятнике. И глаза. Господи. Этот взгляд был просто ахуенный. Не красивый даже. Хуже. Опасный. Спокойный. Такой, от которого внутри всё сжималось одновременно от тревоги и какого-то больного интереса. Элизабет тихо усмехнулась себе под нос. Устало. Почти обречённо. — Ну всё. Приплыли.