Часть 1
25 февраля 2026 г., 13:21
Когда умер Майк, Уиллу было двадцать два, он заканчивал бакалавриат в художественном ВУЗе, у него была сессия и диплом скакал на голове горящим чёртом. Поэтому о смерти лучшего друга он узнал спустя несколько дней, не доступный ни для кого из-за выключенного телефона, забытого почтового ящика и ещё сотни предусмотренных разрывов связи, когда бледный до безобразия Джонатан приехал к нему и безостановочно нажимал на дверной звонок.
Но и тогда Уилл узнал не сразу: сначала Джонатан мялся, сжимал челюсть то саму по себе, то пальцами, почти намереваясь её себе выбить; так что Уилл, обеспокоенный болезненным состоянием брата, предложил пройти на кухню, как принято у нормальных людей встречать гостей, и рассказать обо всём там. Примерно спустя одну чашку простого чёрного чая и две яблочного — отвратительный химозный вкус въелся Уиллу в язык навсегда — Джонатан растормошился.
Но больше он лепетал о том, чтобы Уилл держал себя в руках, не творил глупостей, как это обычно говорят в таких случаях, и был сильным. Его любимый старший брат, самый лучший и всегда находящий свои собственные слова, в тот день был так обескуражен принесённой им же вестью и тем, что это должен узнать Уилл, что начал объясняться штампами и остальными канцеляризмами. В любой другой день можно было бы и посмеяться.
Но так хоть Уилл сумел почувствовать сразу, что новость эта будет тяжела именно для него, отчего градус сосредоточенности повышался, вздымаясь над ним клубьями кислотных испарений — бурлящих и раскалённых под ногами. В этот день Уилл запомнил тошнотный яблочный чай, который, на самом-то деле, никогда не был химозным и невкусным, отнюдь, бегающий взгляд всегда сдержанного Джонатана и слова, им произносимые:
«Два дня назад случилось кое-что… Два дня назад… Скажу сразу, не в нашей семье, нет, но от этого не легче… Конечно, не легче, особенно тебе, Уилл, я понимаю, как тебе тяжело это слышать…» — только когда Уилл одёрнул его несколько раз, говоря о том, что, вообще-то, Джонатан так ничего и не сказал, прожевав всю суть, чтобы он что-то услышал, тот всё-таки вынес приговор: — «Майк покончил с собой два дня назад».
Уилл — и тогда, в состоянии ставшем резко худше, чем у брата, и сейчас, трезвом и ясном — признаёт, что лучше бы промолчал, не подбивая продолжить. Сделал вид, что улышал, успокоил бы Джонатана и отпустил его домой к своей невесте, которой, вероятно, дома бы не было, ведь она уже находилась у родителей и помогала с подготовкой к похоронам, но Уилл бы никогда об этом не узнал.
А кто меньше знает, тот лучше спит, и, лишившись сна полностью, он как никогда рьяно с этим согласен.
Когда умер Майк, было первое мая, важный день как символически, так и на быструю оценку дилетанта: скоро лето, всё зелено, пахнет черёмухой, хотя для Уилла, переехавшего в Нью-Йорк, всё круглогодично пахло бензином. Как сказал Джонатан, похороны пройдут четвёртого, а значит, он успевает. И если днём Уилл рыдал и задыхался, борясь с жутким жжением в солнечном сплетении, смутно напоминающим рассказы Джима об инфаркте, то ночью он боялся и тонул в стыде.
Из-за изоляции во время подготовки к экзаменам Уилл пропустил то, что проигнорировать было ужаснейшей ошибкой. Джонатан с Нэнси рванули в Хоукинс сразу же, как им позвонила миссис Уилер, сообщая о смерти сына, и если бы Джонатан не вспомнил, что Уилл первую половину мая не существует для внешнего мира, возвращаясь обратно в Нью-Йорк, чтобы забрать младшего брата, — Уилл бы пропустил похороны.
Ибо сейчас они беспрерывно ехали семь часов, отправляясь в дорогу практически сразу же, как Уилла удалось соскрести с пола и придать ему людской вид. Об учёбе он не вспомнил ни на секунду и, если честно, не хотел больше никогда, в мгновение принимая решение, что годы на получение диплома были потрачены зря.
Уилл старался не думать о том, что Майк мог звонить ему перед этим. Что он мог ответить и услышать его голос, возможно, отговорить, но так и не сделал этого — и больше не сделает, — потому что учёба. Сначала первые курсы, когда он отстранялся ото всех из незнания, как всё успеть и на каждый аспект жизни выделить время; потом изоляция из привычки, мол, вдохновение капризное, а Уилл человек подневольный перед ним.
Капризным теперь Уиллу казался он сам, когда со вздрагиваем мысленно возвращался к своим бесконечным отказам Майку: когда отвечал на письмо позже, чем мог на самом деле, ведь, ну разумеется, выстроить иллюзию независимости важнее, особенно теперь; когда мягко отказывал во время телефонных разговоров на предложение встретиться, ссылаясь на усталость и нехватку даже одной свободной минутки.
Тогда как на самом деле единственное, от чего он был уставшим, так это от нехватки Майка в его жизни.
Ещё в двадцать лет Уилл принял, что ему не повезло во всём, когда осознал печальную правду своей реальности: он, может, и не любил никогда парней, как рассказывал всем перед битвой с Векной, любив всегда только Майка. Уилл Байерс настолько невезучий, что, выживая неделю в Изнанке будучи двенадцатилеткой, выбравшись оттуда и пережив вереницу жести всех сортов следующие годы, он оказался чёртовым однолюбом, лишённым даже возможности забыться в любимом человеке.
Уже ни вероятной любви не осталось, которая могла бы случиться, будь Уилл чуть-чуть другим человеком, ни действительной, съедающей его по кускам совершенно неумышленно. И в конечном итоге оступился именно Уилл, выбрав мнимый «комфорт», в целом, несуществующий, ведь когда людям комфортно, они не плачут, просто мимолётом вспоминая друга детства и юношества. Изначально ему казалось, что, отстранившись от Майка, он его разлюбит. Когда не получилось, Уилл посчитал, что, отстранившись от Майка, он не сойдёт с ума.
Нынешний Уилл мечтал влепить себе из прошлого пощёчину, чтобы прекратил попытки думать, раз не получалось. Даже если отбросить эмоции, обрушившиеся после утраты и имеющие свойство наводить на предположения, а как было бы, если бы да кабы, не трудно прийти к выводу, что Уилл пережил бы пару встреч, не обеднел бы от лишнего письма.
В некоторой степени он привык затягивать пояса, наверное, в конечном итоге этим всё и разрушив — вселенная не управилась с его навязчивой и неестественной сменой амплуа с человека терпеливого на гордого, разваливаясь прахом не рассыпчатым, а слипшимся и влажным от слёз и вытекшей из вспоротых вен Майка крови.
Подобные мысли паразитировали в Уилле все спешные четырнадцать часов поездки. В какой-то момент он сменил Джонатана за рулём, чтобы тот мог поспать, и в конце концов стал тем, кто припарковал машину у знакомого до каждого скола на стенах дома Уилеров. С заглохшим мотором проснулся Джонатан, уткнувшийся лбом в стекло, отчего на коже появилась красная вмятина, быстро скрывшаяся чёлкой.
Сонный брат слегка неуклюже потрепал его за плечо, спрашивая, нужно ли ему время, прежде чем зайти в дом. Уилл коротко кивнул, бросив напоследок очевидно фальшивую фразу о том, что с ним всё будет в порядке. Каждой собаке в этом городе было известно, что Уиллу порядок больше не светит. Джонатану осталось лишь печально улыбнуться, заламывая брови, и выйти из машины к встречающей их Нэнси.
Уиллу не было слышно, о чём они говорили, но был виден беспокойный взгляд Нэнси, словно это у него умер брат, а не наоборот, и отводящий её в сторону Джонатан — явно говорящий дать Уиллу немного пространства подготовиться. Уперевшись головой в руль, он не считал вдохи и выдохи, но следил за тем, чтобы при дыхании через зубы каждый из них захолодило. Дурная привычка, да и со стороны выглядела странно — Майка она всегда забавляла.
Вероятно, мама и Джим тоже приехали, как и остальные родственники, и бесспорно после полудня комнаты наводнятся скорбящими и опечаленными. Не факт, что знающими, кем же был Майк Уилер, которого им пришлось оплакивать по заповедям приличия, кроме как что это сын Теда и Карен. Но это всё потом, а сейчас они, должно быть, видят десятый сон — посмотрев на наручные часы, Уилл заметил, что было шесть утра.
Они приехали впритык, и от этого осознания по шее прошёлся озноб. Через два часа должна была встать миссис Уилер, если она вообще спала, чтобы разбудить мужа, как всегда сбегающего от реальности, переполненной проблемами, в царство Морфея; и Холли, уже совсем взрослую, но так и оставшуюся в памяти Уилла маленькой девочкой, ходящей за ним по пятам и просящей научить её плести фенечки.
В непредвиденной — почти — ситуации оставались небольшие крохи предвиденностей, якорями удерживающие Уилла на плаву. Джонатан сказал, что, поскольку Уилл не успевал на вечернее прощание, его перенесли на утро, отчего было и легче, и хуже одновременно. Кажется, всем были видны привязанность и любовь Уилла, им запрятанные как можно глубже внутрь, причисляя к полноценному члену семьи.
Не менее значимому, чем мать, отец и сёстры, чтобы нарушить традицию и сдвинуть все графики и усложнить бюрократию, хотя для этого совершенно не оставалось сил. Он покинул близких, провёл черту границы, но ему всё ещё оставляли самое важное место, даже если и не надеялись увидеть Уилла частью жизни вновь, каковой он являлся прежде.
— Боже, как я им в глаза посмотрю, — выдохнул Уилл себе под нос, сильнее зажмуриваясь.
Только дурак не заметит, что он виноват — разве не лучшему другу было положено вытянуть Майка из бездны, кишащей внутренними демонами и сомнениями? Конечно же ему. Они клялись, божились друг другу, веры в господа как таковой в душе и не имея, что преодолеют все трудности вдвоём, спасут второго, если тот начнёт тонуть. Майк спасал Уилла тысячи раз — своим существованием, Уилл же Майка только погубил — показушным безразличием.
На улице свистляво частили синицы и бодро щебетали ласточки, снующие из-под крыши туда и обратно, перелаивались дворовые собаки, и замершее в доме и для Уилла время ощущалось инородным среди весенней яркости. Ничего не изменилось, оставаясь прежним: школьники собирались на занятия, взрослые на работу, животные дразнились и следовали инстинктам.
Будь Уилл каким-нибудь зверем, например, неприметной степной полёвкой, инстинкт за шиворот притащил бы его домой, пригвождая к Майку и не позволяя отойти ни на шаг, однако Уилл был человеком, ведомым рассудком. Которому свойственно ошибаться и делать неверные выводы, не обладая умением следовать проторенными тропами.
Птичьи перебранки убедили Уилла высунуться из машины, и мелодичный ритм смог свободно заливаться в его уши, не отбивающийся о стёкла, а нос наполнился терпким запахом скошенной с вечера травы. Точно Тед искал, чем занять руки. Довольно давно, когда они ещё учились в старшей школе, Майку стало до умопомрачения важно научиться играть на гитаре, и они вдвоём всё раннее утро сидели на траве: Майк вторил аккордами заглянувшей к ним сойке, а Уилл заворожённо слушал.
И да, естественно, Майк фальшивил и не идеально настроил гитару, но это было одно из наилучших его воспоминаний за всю жизнь.
Заходя в прихожую через открытую Нэнси для проветривания дверь, Уилл думал о том, как хотел бы остаться хотя бы на самую малость с ними — если выдержит сам, и если его виновность забудется на период траура. Вряд ли это было возможно, но Уилл так отчаянно надеялся, лелея внутри несметное количество деталей, всплывающих перед глазами, стоило взгляду зацепиться за знакомые вещи.
Джонатана и Нэнси видно не было, поэтому он решил найти их чуть позже.
Стараясь наступать на поскрипывающие ступени бесшумно, Уилл поднимался наверх, в комнату Майка. Дверь была слегка приоткрыта, и он стыдливо прошмыгнул внутрь, будто в его желании оказаться ближе к прошлому могло крыться что-то незаконное. Все попытки остаться незамеченным оказались насмарку, когда он увидел лежащую на кровати миссис Уилер, свесившую ноги на пол — казалось, изначально она сидела, лишь после бессильно рухнув головой на подушку.
— Простите, я не знал, что вы тут… — слабо промямлил Уилл, почему-то чувствуя отливающую от лица кровь.
Он было собирался невежливо уйти, как вдруг Карен подтянулась к изголовью кровати, хрипло — Уиллу больно от понимания, сколько слёз ей пришлось пролить и сколько ещё придётся — произнося:
— Всё в порядке, останься, — и кивнула на свободную часть кровати.
Уилл послушно, даже не думая когда-либо в будущем отказывать этой женщине в какой угодно просьбе, опустился на смятый синий плед, который не сменился с последнего раза, как Уилл здесь бывал. Неловко осматриваясь, он заметил, что стены местами выглядели пусто — любимые плакаты переехали в общежитие, дома же оставляя после себя выжженные прямоугольники на обоях, — но тут и там мелькали его, Уилла, рисунки.
Их было слишком много, чтобы все забрать с собой. Он помнил те огромные папки, которые Майк таскал с собой везде, где только можно и нельзя.
Было странно вот так сидеть с мамой умершей совсем недавно любви, которую даже не успели похоронить. Они не поздоровались, не удивились столь неоднозначной встрече после долгой разлуки и не осудили — Уиллу осуждать было не за что, а почему этого не сделала Карен он знать не мог. Её пальцы поглаживали полосатую наволочку подушки, подложенной под спину, когда она неожиданно призналась:
— Прости, что не встретили тебя как полагается, — в её голосе слышалось неподдельное сожаление, и Уиллу становилось всё невыносимее быть причиной для чужих страданий.
Сначала был отвергнутый из страха обременить чувствами Майк, следом потерявший речь от неподготовленности Джонатан, а теперь Карен.
— Даже не думайте об этом переживать, вам и без меня тяжело, чтобы беспокоиться о подобном. Кто должен извиниться, так это я, — подводил он к неизбежной теме. — За то, что не был рядом с вами, с ним, что выбрал идиотский диплом, который мне потом даже не понадобится, а не близких… — Уилл быстро оборвался, коря себя за поток жалоб. Миссис Уилер не должна это выслушивать. — Простите меня за всё, мне правда жаль.
И то ли в его глазах запекло от стыда, то ли от ласкового взгляда Карен, такого понимающего и по-матерински всеприемлющего, словно Уилл тоже был её сыном — заблудившимся и потерявшим себя, но всё ещё заслуживающим протянутой руки. Карен продолжала хрипеть, но Уиллу этот звук показался мягким и окутывающим:
— Твоей вины в этом нет, милый, и мне легче от того, что именно ты здесь. Я звонила тебе сообщить, но потом вспомнила про «майское затишье» — Майк рассказывал. Он мог без умолку о тебе говорить, как гордится твоими успехами в учёбе и личном творчестве. Никто из нас никогда не винил тебя за то, что ты занимаешься любимым делом. Пусть мы и всегда рады тебя видеть у нас, мы не можем затащить тебя силком.
Горло сдавили слова о том, что, на самом деле, Уилл не был таким хорошим другом, как о нём говорил Майк.
— Вам бы не пришлось затаскивать силой, для меня ваш дом — родное место, — смахивая слёзы, улыбнулся Уилл.
Улыбка для кого-либо другого казалась кощунством и предательством, однако это совершенно не касалось Карен. Она улыбнулась ему в ответ, полноценно садясь, и Уилл на мгновение испугался влаги в её глазах, но Карен продолжала улыбаться, протягивая к нему руки для объятия. Не думая ни одной лишней секунды, Уилл потянулся к ней в ответ, вжимаясь носом в плечо и вдыхая пряный аромат духов, напоминающий о вечерах в подвале и совместных ночёвках партии.
Миссис Уилер ни разу не сменила своего парфюма, оставляя тем за собой право являться аллегорией их беззаботного детства и счастья.
— И, Уилл, — обратилась к нему Карен спустя минуту. — Не думай, что я не знаю тебя и не вижу твоих внутренних терзаний. Я помню тебя крошкой, с лёгкостью забегающей под стол, ты ведь рос на моих глазах. Даже видя твои сомнения, я всё ещё не виню тебя.
Отчего-то знать, что именно она видит его насквозь, было не страшно, хотя именно её отвержения он боялся больше всего.
— Спасибо вам, — искренне благодарил он ту, что ощущалась для него матерью не меньше, чем родная. — Но, кажется, это мне нужно было вас утешить.
Карен коротко прижалась губами к его макушке, после отстраняясь и кладя на его щёку ладонь.
— Мы оба потеряли важную часть себя. Не считай, будто твоё горе менее значимо.
Эл Джейн (я помню, как ты поправлял меня, прося называть её настоящим именем) погибла, я окончательно осознал, что смерть — самый близкий мне исход. Джейн в какой-то мере показала мне, что это может выйти за пределы мечт и стать действием.
Я верю, что душа бессмертна, ведь успел насмотреться на умершего-воскресшего Генри, на жуткие чудеса Изнанки и прочий мистицизм, поэтому смерть меня не пугает (главное, чтобы я не переродился чудищем, в остальном порядок). Хотя, думаю, я слишком наглею в высказываниях — я-то ещё жив. Мне просто хочется обнулить ту боль, что меняет меня в худшую сторону, и вернуться в мир более свободным.
Не боящимся смотреть на правду так же пристально, как она впивается взглядом в меня; не делающим этого в конце концов лишь в предсмертной записке. Я знал, что картина от тебя. Я хотел подвести к этой теме плавнее и чуть позже, но и без того слишком долго оттягивал. Знал, что картина твоя, понял, что Тэмми Томпсон — я сам (пускай и не разобрал твоей метафоры, но всё же. Наверное, ты подразумевал меня прошлым? Она ведь выпустилась). И струсил.
Сделал вид, что суть прошла мимо меня, а потом опозорился на вышке, когда на секунду поверил в свои силы, а следом сдал назад, прикидываясь дураком. «Лучшие друзья», — как ты не ударил меня по лицу? Я даже не уверен, что ты помнишь эти моменты, но тогда я улыбался, мысленно уповая на то, что ты скинешь меня вниз, сказав другим, мол, Майк всегда был неуклюжий. Так было бы честнее всего.
Я не был так беспросветно глуп, чтобы не заметить твою любовь, но был достаточно, чтобы не видеть своей. Точнее, отрицать её. И когда сложил два и два, я всё равно не смог тебе ответить — не потому что нечего, я просто как всегда боялся. Пытался представить, как я борюсь с этим и поворачиваю жизнь на 180°, и у меня не вышло — картина будущего не выстраивалась. Мне тяжело далось принятие своей несостоятельности, что я никогда бы не вылез из своей скорлупы, разлагаясь в ней окончательно.
Даже сейчас я мелочно хочу написать просьбу не рассказывать тебя о моём посмертном признании, и это смехотворно — ты бы никогда не сделал этого, а я продолжаю бояться, находясь одной ногой в могиле. Думаю, это самый кричащий маркер из всех, почему именно я всё-таки не вижу смысла продолжать конкретно эту жизнь. Но хотя бы в этом письме я хочу напоследок попробовать на вкус, каково это — смелым быть, а не делать вид.
Поэтому довольно воды (преподаватель английского, увидь эту сплошную тарабарщину, выволок бы меня из-за стола и пошёл убивать уже своими руками, я клянусь тебе — он тот ещё садист), пора заявить прямо:
Я люблю тебя. Я люблю тебя и хочу, чтобы это не было очередной неподъёмной ношей для тебя, не стало напоминанием плохого, не надоело тем, что «раньше стоило», не вызвало печали или жалости. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты дал мне шанс стать сильным, каким всегда был ты, в следующей жизни. Надеюсь, ты веришь в реинкарнацию.
Потому что Майк из этой реальности слабый и безнадёжный, я уже поставил на своей арке крест: во снах, настигающих меня благословением, мы были, как Ясон с аргонавтами, но, просыпаясь, я оказывался выброшен в правдивость одиночества, где мы — разный полюс. Где я демон-обскур, а ты ангел-авгур. И это не грустно или меланхолично, я пишу об этом с умиротворением и принятием — моя цель лишь постараться объяснить, что смерть значит для меня самого.
И если всё-таки теория перерождений для меня будет ошибочной, и бог есть (может, стоило бы написать с большой буквы, но мне не хочется здесь много чёркать), то в судный день, среди толпы людей, выряженной в одежды под стать своим грехам, я буду искать тебя по белой и чистой рубахе, чтобы сказать, как я люблю тебя и дорожу тем, что твоя душа выбрала родиться рядом с моей, даже когда я был ничтожен.
Я не стану гадать, укроет ли меня Господь своей мантией или решит, что я недостаточно праведен (ещё бы), и выставит мои пороки на всеобщее обозрение — я буду думать над тем, каков шанс, что мне удастся очиститься в Аду, чтобы прийти к тебе в Рай. Больше, в целом, меня ничего там не интересует.
И я покраснею при тебе, как сквозное ножевое, бесспорно так, а после заговорю, растеряв всю суть сказанного, когда запримечу, что ты желаешь меня слушать. Прости, немного не в то русло ухожу — последствия пар истории литературы, где нас заставляли зубрить библию. Читая её, в большинство мне было нудно и раздражающе от жестокости, выставленной в обёртке морализаторских притч, но в светлых ликах я неизбежно видел твой.
В принципе всё вокруг напоминало о тебе, от тёплых летних цветов до чужой манеры речи, чем-то откликающейся твоей, мягкой и терпеливой. Иногда ты был справедливо резок, и я благодарен, что ты не позволял мне плеваться ядом безнаказанно — страшно подумать, какой язвой я мог вырасти, не будь тебя, Уилл, рядом.
В последние дни я пересматриваю твои рисунки — и возвращаюсь во времена, когда я их получал, ощущая абсолютное счастье. Знаешь, я сохранил почти каждый, оставленный тобою без присмотра, или те, что ты мне дарил. И маленькие закорлючки на уголках тетрадных листов (прости, что из-за оборванных краёв ты получил выговор от учителя. Я помню твоё смутившееся лицо, полное непонимания, откуда в тетрадях дыры), и забавы ради нарисованную лаком Джейн для ногтей бабочку на салфетке.
Это было лето 85-го, и мы весь день провели в хижине, так что, пока девчонки красили ногти и осуждающе смотрели на нас с Лукасом, ты рисовал первым попавшимся под руку. Я тогда спрятал её в карман — салфетка в итоге примялась, а угол с ещё не высохшим лаком приклеился к ткани, но у меня всё равно не получилось её выбросить. Сейчас это звучит довольно смешно, но в тот момент я был красный как рак и до невозможного трясущийся от одной лишь мысли, что кто-то увидел или узнает.
Сам не особо понял, что такого оказалось в этой бабочке, наверное, мой скрыто влюблённый мозг искал любой повод сделать что-то сакральное. В общем, как ты уже понял за все годы, проявлять любовь я не шибко-то и умею. Мне и перед Джейн стыдно, что я так бессовестно поступал: держал возле себя, называя нас парой, а сам засматривался на губы лучшего друга и скрывал это, ведя себя по-скотски со всеми разом.
Я не обманываюсь тем, что со мной легко общаться: это практически невыполнимая задача, если человек сам подменяет свои чувства и эмоции, и приходится гадать, что у того на уме, по символам и жестам. Я даже дату смерти выбрал символическую — очищение во время Белтайна, первородный маг в таро, все дела, — чтобы не понадобилось объяснять остальным всё так кропотливо, как тебе.
Наверное, я слишком горделив (даже не наверное, а точно) со всеми, кроме тебя — за всю жизнь я ни разу ни перед кем не извинялся без предварительных истерик, за исключением тебя.
И сейчас я тоже извинюсь, Уилл, ибо ты не заслужил сталкиваться с очередным горем, каким бы предсказанным оно ни было. Прости, что я не могу справиться, как смог бы паладин; прости, что покидаю; прости, что не сказал «люблю» лично, и прости, что посмею попросить тебя перед своей смертью — для тебя уже после — о помощи: побудь с мамой и Холли. Вы втроём — самые близкие мои люди, и я хочу, чтобы вы с этим справились вместе, так я останусь уверен, что с вами всё будет в порядке.
Они и я всегда считали тебя семьёй, и думаю, ты их тоже (я правда на это надеюсь). И я ни в коем случае не забываю про Нэнси, нет-нет-нет, просто у неё есть Джонатан и тот жёсткий внутренний стержень, которого не хватило мне, — она переживёт нас всех, я никогда в этом не сомневался и не сомневаюсь теперь.
Не держи зла, что оставил для тебя кольцо. Оно должно подойти на твой безымянный палец, и я не имею никакого права его ни дарить, ни просить надеть, я даже не знаю, примешь ли ты его — тем более когда сейчас ты узнаешь, что такое же покоится на моём, уже в гробу. Звучит не так романтично, как я представлял. Но если всё же оставишь себе, то его можно повесить на цепочку, например, или просто оставить в шкатулке с украшениями.
Мы не можем пожениться в этом перерождении, так пусть я буду высокомерен по чужим меркам, но достоин перед тобой: согласен ли ты заключить со мной Священный Брак? У тебя будет время обдумать ответ до следующей жизни, в которой мне посчастливится тебя встретить. Обещаю, больше я не струшу.
До встречи, Уилл, и прости — вновь, кажется, я зачастил, но ты ведь мне это простишь? — за двоякую формулировку, однако надеюсь, что не скорой. Никогда не торопись ко мне, потому что я готов подождать, как ты когда-то ждал меня. Увидь мир, услышь песни, которые напишут через 20 лет, продолжай жить, чтобы дать имя всем бродячим кошкам, как ты любил делать во время наших прогулок. Если плачешь, то плачь во весь голос, так, чтобы всю печаль вымыло. Сотвори кистью эпоху, оставь след в истории, чтобы даже в библиотеках забытого всеми Хоукинса нашлись книги о тебе.
Никогда и ни в чём себе не отказывай, кроме вины.
***
В траурном зале похоронного дома было людно: как знакомые лица — партия, их семьи, мама с Джимом, после пробуждения не сводящие с Уилла внимательных глаз, — так и совсем неизвестные — дальняя родня, такие же дальние друзья. Голова Уилла кружилась от количества чёрных фигур, обрывистых фраз и чужих запахов, излишних и отвлекающих. Хотелось выбежать прочь и вдохнуть терпкой пыльцы цветущей черёмухи, увидеть что-то яркое, совсем не имело значения, что именно, — только бы не напоминающее о том, кто лежит в открытом гробу. Уилл пришёл одним из первых — с семьёй Майка, но всё не мог осмелиться подойти. Казалось, если он взглянет на бездыханное тело, то умрёт незамедлительно, убеждаясь в смерти Майка. Карен стояла чуть поодаль, принимая соболезнования и сжимая руку мужа с остервенелой силой, которой Тед не замечал вовсе. Мистер Уилер только прожигал взглядом носки своих парадных туфель и выглядел постаревшим на десять лет, всем своим видом крича не обращаться к нему. Люди тушевались и поскорее оставляли их в покое. Уилла, в принципе, обходили стороной не менее старательно, замечая пустующие глаза, — даже Лукас, Дастин и Макс скомканно поздоровались вначале, бросив попытки разговорить и приободрить, тихо оседая на стульях у стены. Как бы Уиллу ни хотелось подумать о друзьях, ничего не получалось. Центр его внимания продолжал занимать Майк, в меньшей степени Карен и Холли, мелькающие тут и там не только в комнате, но и в воспоминаниях, неразрывно относящиеся к Майку, как его части. Глаза, подбородок, кудри, повадки. Общее звено, делающее Уилла покорным перед ними. Час тянулся целую вечность, время прощания вот-вот должно подойти к концу, а Уилл нисколько не приблизился к лаковому коробу, обманчиво глянцевому и отражающему свет. Тёмно-синему, выбранному под стать Майку, среди всех цветов предпочитающего меланхолию — контраст вспыльчивой и протестующей натуры. Ибо увидеть подтверждение смерти значило навсегда потерять невидимую связь с Майком, тянущуюся между ними, даже если разделяли мили: штатов, телефонных проводов и извилистых маршрутов почтальонов. Лишиться сонной мысли, навязчиво тикающей стрелками часов исключительно ночами, что когда-нибудь всё изменится, и Уилл разлюбит, и они станут лучшими друзьями как прежде, и всё это бред полнейший. Поэтому вера и растворялась к утру, нежизнеспособная в их реальности, где фантазии гибли при первом соприкосновении с солнечными лучами. Если бы не подошедшая к нему Нэнси, Уилл бы, вероятно, так и не пошевелился, забытый в похоронном зале навечно. Она медленно положила ладонь между его лопаток, давая тем возможность отстраниться, которой он не собирался воспользоваться. Нэнси осторожно заговорила, звуча так тихо, что никто, кроме Уилла, и не услышал бы: — Ты хочешь с ним попрощаться? — Не хочу, — откровенно ответил Уилл, сглатывая вязкую слюну. — Не хочу с ним прощаться, но хочу увидеть его в последний раз. Нэнси понимающе поджала губы, и морщинки, слишком явные для её возраста, расползлись по лицу. — Тогда почему не подойдёшь? Для стальной Нэнси было легче отодрать вросший в рану пластырь как можно резче, и Уилл восхищался её стойкостью, хотя не сомневался, что ей тоже невыносимо. Разумеется, ей больно и наверняка горчит во рту, как у Уилла, ведь как по-другому, когда лишаешься младшего брата? — Я боюсь, — его голос дрогнул, выдавая всю натянутость с потрохами. — Идём, — так же призрачно прошептала Нэнси, слегка надавливая ему на спину в призыве сделать шаг. Она вела его сквозь редеющую толпу, уже начавшую собираться на церемонию в церкви, не прекращая поддерживать со спины. Это было очень кстати — дойдя до гроба и, что хуже, увидев в нём Майка, Уилл почувствовал, как слабеют ноги и набирает обороты пульс. Практически повиснув на Нэнси, второй рукой он вцепился в боковину гроба, всё сильнее сутулясь. Такого Уиллу не снилось даже в самых страшных кошмарах — он всегда успевал в судорогах проснуться, стоило глазам Майка покрыться бессознательной пеленой, свойственной всякому почившему человеку. Но сейчас спасения пробуждения не дождаться, и Уилл просто старается успеть насмотреться на Майка вдоволь прежде, чем они расстанутся окончательно, после чего Уилл останется один на один с фотографиями и видео. Теперь в них Майк будет всегда младше, с весёлым взглядом, если снимал Джонатан, и претензией, если миссис Уилер для семейного альбома, — и тому, и другому, как оказалось, суждено было стать реликвией. В каждом до единого фото предплечья Майка нетронутые, со сборкой закатанного рукава на сгибе локтя. Под идеально выглаженной тканью костюма не могло быть видно бугрящихся полос надрезов, но Уилл знал, что они там есть. Наверное, уже не красные, без капли крови побледневшие и выдающие себя лишь рельефом и швом — в отличие от лица под слоем восковой танатокосметики, выглядящего столь живым, что на мгновение пробирала дрожь. Сейчас Майк казался румянее и здоровее, чем пришедшие его оплакать. Чем Карен и Уилл так точно. Руки Майка были сложены на животе точно так же, как он сам складывал их каждый раз, когда переедал какой-нибудь гадости и жаловался, что если не приляжет, то его непременно стошнит — повторись всё, Уилл бы поклялся не цокать и терпеть любое недовольство. Вдруг его взгляд остановился на чужом безымянном пальце левой руки, точнее на серебряном ободке кольца, очевидно, обручального и, скорее всего, чтящего память Джейн. Уилл не знал, от чего именно его дыхание сбилось, а под рёбрами закололо — от жалкого и постыдного или от искреннего горя, бурлящей морской пеной наполняющего его доверху, от незаживающей тоски по погибшей сестре или теперь уже их с Майком утраченному будущему. От всего, господи, сразу. Всего слишком много. — Мне нужно на воздух, — резко сказал Уилл, когда уже с трудом мог что-то рассмотреть сквозь цветастые точки, и вмиг разволновавшаяся Нэнси стала выводить его из зала. Несмотря на майское тепло, тело мёрзло, а желанный запах черёмухи лишь дурманил, заставляя опуститься на бордюр, чтобы не рухнуть. Нэнси всё это время оставалась к нему словно приклеенной, за что Уилл хотел бы её поблагодарить, не будь так тяжело разомкнуть челюсти и пошевелить языком. Краем сознания он уловил голоса подбежавших к ним людей, кажется, это была мама и кто-то ещё. — Что с ним? — Стало плохо, есть вода? Принесите воды. — Да, сейчас, я быстро. — Уилл, дорогой, ты меня слышишь? — Джойс, ему нужно прийти в себя, дай минутку. — Да, да, конечно. — Мам, с Уиллом всё будет в порядке? — Конечно, Холли, с нами всеми всё будет в порядке. Уилл совершенно не различал, кто есть кто, но с облегчением осознавал, что первый — самый губительный — из выпавших на его долю этапов пройден. На пятом, заключительном, он сойдёт с ума.***
Всё, идущее следом после тела Майка, которое Уилл видел в последний раз, он помнил смутно, будто от третьего лица. Речи в церкви впечатались в память урывками: «Только Майк разделял мой дурацкий юмор, поддерживая каждую позорную шутку», — рассказывал Лукас, вспоминая их совместные шалости детьми. «Мы любили спорить, даже если уже понимали, что прав другой», — смеялся нервно Дастин, зажимаясь от сдерживаемых слёз, потухший ещё сильнее, чем после смерти Эдди. «Майк был одним из моих непоседливых детей, не давал расслабиться…» — говорил Стив, то и дело посматривая на каждого — выискивал признаки безысходности, чтобы избавить от них. Разделял, любили, был — вереница эхо о том, чего уже не будет впредь. Многое можно переменить, если очень захотеть, наверное, самое главное обозначить цель, зачем она нужна, почему будет плохо, если её не добиться. Не зазорно начать с простого или выбрать другой ориентир, иногда неплохо и сдаться — бывает, наоборот, хорошо. Дать себе время отдохнуть и приступить заново, но позже. Не страшно, если через десятки лет. Многое можно обернуть вспять — что-то сложнее, с усердием и страхом облажаться, а что-то легко, словно отмотать закончившую проигрываться плёнку. Как жаль, что в этот перечень не входил опустившийся в землю гроб. Даже фильмы, записанные на те же кассеты, где герои умирают в кругу убедительно плачущей подставной семьи — сколько их ни мотай к началу, в конце некогда дышащий, разговаривающий и улыбающийся встретится с рыхлой почвой, осыпающейся по краям от соприкосновения с тросами. Уилл прятался от всплывающих беспощадных образов в комнате Майка с разрешения миссис Уилер — кажется, она была готова дать ему всё, ровно как и он предложить ей всё в ответ, — заворачиваясь в синий плед Майка, вдыхая запах Майка. Кругозор замкнулся, сужаясь лишь до одного человека, хотя, если не скрывать откровенность, он влиял на Уилла с первого дня встречи. Вряд ли Майк перестраивал его иерархию приоритетов хоть малость умышленно, нет, он плавно вмешивался в границы Уилла, растворяясь в них подобно остаткам акварели на кончике кисти, полоскающейся в стакане. Размеренно на плоскости их истории, как если бы художником из них двоих был Майк, и начинал он работу с примерного эскиза, заканчивая безупречной анатомией скелета. Увы, которому не суждено обрасти слоем мышц, жира, кожи и систем органов, застывая в облике болванки. Хрупкие и тоскливые размышления Уилла разрушили три стука в дверь, и после разрешения войти в проёме показалась Холли, прижимающая что-то к груди. — Не помешаю? — спросила она, прежде чем окончательно зайти. — Конечно нет, иди сюда, — Уилл кивнул на свободное место на кровати, оживая. Холли тут же примостилась у уилловых ног, доверчиво касаясь бедром его ступней, и он вспомнил, как этим утром был на её месте, сидя на постели Майка с Карен. — Я хотела увидеть тебя ещё когда Джонатан только выехал, но потом как-то, — она задумалась, шкрябая ногтём какую-то стопку в своих руках, видимо, подбирая слово, — не постеснялась, но распереживалась, думаю. Тебе вряд ли сейчас хочется с кем-то говорить. — Да, но это не касается тебя, — Уилл не сказал ни грамма лжи — для Холли он всегда старался быть более лучшим человеком, чем есть на самом деле. — Как ты? Если будет страшно или плохо, ты можешь прийти ко мне, если захочешь. Уилл не стал говорить, что плохо и страшно будет не «если», а «когда». Определённо будет, но это не то, что он может сказать Холли, готовящейся к будущему — он верит, что счастливому. — Будет циничным сказать, что нормально? Ну, относительно, просто в контексте происходящего… Я не перехотела поступать в Нью-Йорк, не отказалась от мечт. — Наоборот, хорошо, что ты не готова опускать голову. Это ни к чему путному не приводит, ну, если съедать себя изнутри и не видеть шанса оправиться, — Уилл правда так считал, хоть и понимал, что к нему это, как ни крути, не применимо. — Вряд ли после такого можно оправиться, и это относится ко всем. Но нечто мне подсказывает, к тебе больше. — Все… слишком беспокоятся обо мне, несмотря на то, что я отдалился за последние четыре года. Почему? — задал он волнующий его всё это время вопрос, всё сильнее требующий озвучивания. Холли чему-то неоднозначно улыбнулась, водя босой ногой по старому ковру, на обратной стороне угла которого — Уилл помнил как сейчас — были нарисованы гуашью две неаккуратные рыбки: синяя Майка и жёлтая Уилла. Нельзя было не сожалеть об утраченной после Изнанки привычке, когда они на любом доступном их взгляду кусочке рисовали себя. Солнце и луна, кот и собака, ирисы и подсолнухи из клумбы миссис Уилер — они видели друг друга компаньонами, парой во всём. Выросший и повидавший невообразимо много Уилл, слишком отличный от существующего десятилетие назад, склонялся к бездарной в своей трагичности мысли, что они и впрямь сшиты с Майком судьбой, но совсем не так, как Джейн Эйр и Эдвард Рочестер, преодолевшие препятствия, чтобы в конце, в одной главной строчке, всё же обрести друг друга. Их связь напоминала Уиллу Хитклиффа и Кэтрин Эрншо, написанных родственной рукой, но оттого не ставшей лучше.«Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно».
Но в итоге-то что? — Знаешь, нельзя подумать о Майке, не вспомнив о тебе, — Холли сказала это так неожиданно, что Уилл растерялся. — Вы или были постоянно вместе, или он трещал о тебе, не стесняясь заполнять каждую паузу в диалоге. Иногда мне кажется, что я знаю о тебе так много не потому, что мы знакомы всю мою жизнь и жили почти два года под одной крышей, а я хвостиком за тобой шастала. А потому что Майк рассказывал вообще всё; не секреты, но, боже, Уилл, я знаю, что ты никогда не чихаешь меньше двух раз подряд и ненавидишь всё ананасовое, хотя — загвоздка! — любишь пиццу с ананасами. Уилл слушал её с вытянувшимся лицом, кусая фаланги пальцев. Вот как. Он всеми способами пытался создать дистанцию, пока Майк видел его частью своей жизни всё это напрасное время — всего за день Уилл потерял нить логики, которой он руководствовался уже давно. Его выборы потеряли всякую значимость, они стали претить, противоречить действительности. Хотелось поднять плед до ушей, чтобы если глаза заслезились, то Холли этого не увидела. — И он оставил тебе кое-что. Я ещё удивилась, зачем он просит меня припрятать какие-то письма, мол, потом заберёт, чтобы отдать тебе. А оказывается, он так схитрил перед… Ты понял, — Холли проморгалась, хлопая себя по переносице, словно раздражалась чувствительности. Уилл поднялся от изголовья и мягко перехватил её руку, сжимая тонкую ладонь в своей, пятнистой от ни в какую не вымывающейся масляной краски. Они с Холли всё больше переплетались в представлении Уилла между утренней встречей с Карен. Может, Уиллу выпал шанс помочь другому близкому человеку? Успеть остановить себя от ошибки вынужденной холодности. Однако Холли продолжила, сжав его руку в ответ: — Первого мая до меня наконец дошло, что он никому больше ничего и не оставил на прощание — только клочок бумаги с просьбой похоронить с кольцом. Мне жутко стыдно, но я так обиделась на него тогда. Не из-за того, что он выбрал тебя, нет-нет, по-другому быть не могло, это очевидно; а что не вспомнил о других хотя бы на фоне. — Майк редко мог определить, как стоит себя вести в стрессовых ситуациях, если дело касается чувств. Точнее, когда их слишком много, — Уилл посчитал нужным защитить Майка от недопонимания. — Знаю, потом впомнила, что он чаще обнимал меня в последние дни. Майк и объятия — что-то из фантастики, поэтому я остыла, и злость прошла. Так что он думал, просто иначе. Пожалуй, это единственное, в чём Уилл не мог понять Холли: его Майк — до восемьдесят пятого года, а затем после Калифорнии — обнимал часто. Свободной рукой Холли протянула ему стопки с, как он теперь знал, письмами. — Я не смотрела их. По правде говоря, лишь из-за тебя — будь они кому-то другому, не сдержалась бы всунуть нос, — Холли шмыгнула любопытным носом, ребячливо хихикнув. — Спасибо. Он забрал увесистую пачку, отмечая, что верхний конверт толще остальных и немного отличался по цвету. Холли же встала с кровати, намереваясь уйти, перед этим нагнувшись к Уиллу, чтобы обнять его сверху. Гладя её по светлым волосам, совсем не похожим на смольные волосы Майка, он осознавал, что одна из последних причин жить сейчас прямо перед ним. Кто ещё поможет Холли освоиться в незнакомом городе, в университете и новом ритме, когда Майка больше нет, а Нэнси уже разрывается на части от обязанностей? Уилл не имел права поступить так эгоистично, оставляя всех вновь, но на этот раз окончательно. — Кстати, — пробормотала Холли ему в висок, отстраняясь и направляясь к двери. — Про страшно и плохо. Я приду, потому что доверяю тебе, сколько себя помню. Поэтому ты тоже приходи, ладно? — Обещаю, что приду, — серьёзно сказал Уилл, зная, что не нарушит обещания, данного Холли. Лгать ей больнее, чем вывернуть себя наизнанку.***
Уилл, погрузившись в задумчивость, перебирал письма, не открывая их, до самой ночи — все легли спать, и только кто-то один продолжал бодрствовать, помимо Уилла, умываясь в ванной. Шум воды был отчётливо слышен, однако это нисколько не волновало воспалённый от вины и дня, полного безутешности, мозг. Чем дольше он находился рядом с бумажными свидетелями его бесполезности — ведь иначе он мог бы узнать всё, на бумаге написанное, из уст Майка, — тем ядовитее становился голос в голове. Он не говорил ему ничего успокаивающего. Хоть Уилл и крутил в руках тот самый выделяющийся конверт, можно сказать, постоянно, он даже не помялся. Впрочем, ничего сверхъестественного: Уилл лишний раз на него не дышал, лишь трепетно оглаживая шероховатые края. Предчувствие того, что важнее этого сейчас ничего нет, преследовало чрезмеры настойчиво, не давая продыху. Может, так получилось из-за толщины конверта, явно набитого листами, а может, из-за выпуклости сбоку, словно внутри была какая-то маленькая вещица. Зачем-то дождавшись, когда кран закрутят, и полоска света под дверью из коридора погаснет, Уилл потерял всю сдержанность, подсаживаясь поближе к лампе и дрожащими пальцами подцепляя язычок конверта. Задержав дыхание, он отклеил его и ещё с минуту просидел, решаясь достать записи. Движения не поддавались контролю, становясь неуверенными и медленными. Наконец Уилл достал содержимое и перевернул конверт, после чего на его ладонь выпало небольшое серебряное кольцо — он тут же сжал его, пряча от глаз. Такое же было на Майке. Голова опустела, и внутренний злобный голос стих. Уилл отложил кольцо на прикроватную тумбочку, едва не роняя то на пол, и скрепя сердце развернул листы записки, теперь очевидно, предсмертной. Осознание, что Майк из всех людей выбрал именно его, чтобы попрощаться, ударило обухом неожиданно, однако Уилл не уверен, заслужил ли быть этим избранником. Почерк Майка был непривычно ровнее обычного — спешного, выведенного всегда второпях, словно иначе идея улетучится, и вернуть её станет невозможным. Уилл ещё не начал читать, но уже вогнался в тоску, рассматривая знакомые размашистые и округлые буквы с выбивающимися среди общей плавности рубаными запятыми и кляксоподобными точками. Если не прочтёт сегодня, то с каждым днём будет сложнее, думал Уилл, растягивая пальцами рукав пижамы, взятой из шкафа Майка, внутри которого прежде был ворох вещей, в то время как сейчас — аккуратные стопки. Ткань, впитавшая в себя запах Майка — как и всё, что есть в его комнате, — была одновременно и горем, и нетленной радостью единственно возможного единения с исчезнувшим из мира живых. Вернувшись взглядом к первой строчке, где Майк беззаботно его приветствовал, опутывающие гортань Уилла лозы были всё ощутимее. Да и каждое последующее предложение давалось не легче, казалось, они просто хотели размазать Уилла по стенам и простыням, чтобы в конце отнести в стирку и смыть его бесследно. Майк знал про чёртово «майское затишье» — почему этой дурости вообще дали имя? — и воспользовался им. — Блять, — всхлипывал Уилл, следом обращаясь к Майку, будто тот сидел рядом или прятался в своих вещах, вселившись в них духом: — Ты говоришь не винить себя, словно это какой-то пустяк. Читая дальше, Уилл пугался спокойствию Майка, чувствующемуся повсюду, во всех словах. Должно быть, именно это и называют смирением? Майк буднично поправлял себя, исправляя имя Джейн, спокойно говорил о том, что знал про любовь Уилла, пытаясь разобрать дурацкую метафору Тэмми Томпсон, как если бы выполнял задание по литературе. Признавался в трусости. А Уилла разрывало на части, потому что он был трусом тоже, и тем не менее пытался криво-косо жить. Так почему Майк не обратился к нему, если всё знал? Почему? И пусть решение тому пришло на ум давно, разве не смогли бы они вместе придумать иное — особенно после того, как сумели разобраться с инопланетной машиной для порабощения. Майк шутил о нерадивом преподавателе, а Уилл задыхался от действительности, в которой он способен победить монстра, но не печаль родной души. Говорящей ему «я люблю тебя» через посмертные строки. — Я поверю в перерождение, обещаю, правда поверю, — отвечал Уилл на надежды Майка, пачкая бумагу слезами жалкой человеческой обиды и собственной зарождающейся веры во что-то абстрактное. — И шансов дам сколько угодно, сколько попросишь, сколько нужно, — повторял он, прижимая записку к лицу в попытке спрятаться. Испытывать негодование по отношению к Майку казалось непозволительным, когда тот возвышал Уилла абсолютно несправедливо и убеждённо, но он ничего не мог с собой поделать. Уилл слушал бы Майка вечность, отказался бы от губительной гордости, и всё ещё сожалел о несбыточном. Может, пройдут годы, и Уилл перестанет считать себя виновным, как того искренне желает Майк текстом и устами своей семьи. Сейчас это выше Уилла, гораздо. И даже заверения Майка о том, что без резкости Уилла из него выросла бы язвительная и грубая личность, не спасали. У Уилла не получалось представить, как Майк, хранящий нарисованную на салфетке бабочку целых восемь лет — и хранил бы дальше, не закончись его жизнь, — обращается в чёрствого человека. Никакая боль не способна заставить Уилла увидеть Майка ужасным. Поэтому на просьбы Майка простить его и приглядеть за Холли и Карен Уилл ответил незамедлительно, словно тот ждал отказа или согласия с первой секунды, как конверт был распечатан: — Мне не за что прощать тебя, — говорил он пустующей без хозяина комнате, одинокой мебели и разложенным по кровати письмам, заключающим в себе память Майка, которая Уилла не утомит. — Я никогда не злился на тебя и никогда не стану. Если ты посчитал такой выход нужным и правильным, — он сглотнул, вытирая влажную щёку, — то я не виню тебя. Я прощаю тебя за всё, о чём ты переживал. Надеюсь, что ты слышишь меня и знаешь, что я ни за что не оставлю ни Холли, ни Карен. Я буду рядом с ними, как не смог быть с тобой, исправлю всё. Клянусь. На мгновение нечто колючее и знойное в груди Уилла еле заметно ослабло: наверное, это сработали повторяющиеся напоминания Майка о реинкарнации. И вдруг всё окончательно приобрело смысл, когда Уилл дошёл до главного, всё-таки понимая идею Майка. Стало понятно, что за кольцо у того и откуда такое же в конверте, предназначенном Уиллу, только ему и никому больше. Полюбившийся Майку символизм больше не был загадкой, ныне тоже понятый. Взяв серебряный ободок обратно с деревянной поверхности, заставленной перевёрнутыми фотографиями в рамках, Уилл надел его на безымянный палец левой руки, и впрямь подходящий; ибо ему не была нужна вся жизнь, чтобы сказать Майку «да» на его предложение, каким бы странным и, возможно, жутким оно со стороны ни выглядело. Ожидание слилось с ним ещё в мальстве, и Уилл чувствовал себя безумцем, как предвидел днём — пускай и в другом исходе, — однако если надежда имела для него лишь такую форму, он примет её вопреки здравому смыслу, продлевая дорогу из терпения и степенности до следующей жизни или Судного дня, как Майк его научил. Ведь Уилл привык за ним идти. Ведь Уилл выбрал за ним идти. Дочитывая семнадцатый лист записки, Уилл измождённо улыбнулся на каламбур Майка, бормоча: — И за это тоже прощаю. Разумеется, в будущем Уилла ждут слёзы и одиночество, смещающееся с вершины лишь неподтверждённой вероятностью. Облегчение больше никогда не сможет стать для него константой, но Уилл согласен хотя бы на это шаткое и переменчивое подобие предназначения. Он принимает фатальность единственной любви и вынуждающие жить заповеди Майка, любовью являющегося. Ему запретили отказывать себе в чём бы то ни было, и он не тот, кто способен перечить Майку в его просьбах. Он сам согласился на непреходящую роль вдовца, думал Уилл, прижимаясь губами к потеплевшему от кожи кольцу.***
«Привет, Уилл! Это не совсем то письмо, которое я хотел бы больше всего тебе адресовать (но и те, что планировал, я тоже попросил передать. Их довольно много, и я надеюсь, что они тебя не утомят), но именно его, мне хочется верить, ты прочитаешь первым. Важнее всего мне нужно сказать, что ты ни в чём не виноват: я знаю, что ты взваливаешь на свои плечи чужие беды, даже если задыхаешься от своих собственных. Также я помнил про твою привычку пропадать с радаров в мае — выбери я для самоубийства любой другой день, уверен, что не удержался бы и позвонил тебе, а ты бы смог меня отговорить. Но то стало бы лишь отсрочкой для того, что было моим выбором ещё давным-давно. Я понимаю, что могу звучать странно и спутанно, однако для меня никогда не было обидным, что мы отстранились, ведь я искренне хотел, чтобы ты наконец стал счастлив. Мне свойственно быть эмоциональным калекой, и это не то, чего я желал для тебя когда бы то ни было. Если честно, из-за этой своей проблемы я долго не мог определиться, оставить тебе послание записью на диктофоне или всё же написать. В конечном итоге решил, что словами доносить мысль мне легче на бумаге (я стараюсь писать более аккуратно, хоть и отчасти придумываю в моменте, из-за чего рука начинает торопиться), (разумеется, у меня есть список того, что я точно хочу сказать, но форму этой информации я вылепливаю по ходу письма). Идея покончить с собой, на самом деле, впервые появилась практически ровно десять лет назад, когда ты пропал в Изнанке. Тогда я ещё ничего о ней не знал, но до последнего верил, что ты жив где-то в холодном лесу, ожидающий спасения. А потом в озере нашли «твой» труп, и мне вспомнилось, как я прыгнул в то же озеро, чтобы Трой и Джеймс отстали от Дастина. Это не было чем-то таким же оформленным, как сейчас, но, видимо, мой мозг всегда опирался на действенность радикального решения проблем. В следующие разы мысль мелькала больше на периферии, чем полноценно обдумывалась. Но когдаС любовью, Майк.»
