Нечисть

Если бы Юлия спросили – да кто бы спросил, Киевская Русь кругом, темнота дремучая – как он ко всякой нечисти относится, ответ бы вышел весьма комплексным. В нечисть он, ни дать ни взять, верит, конечно – а как не верить, если без чёртовой Бабы-Яги в небе и клятого Соловья-разбойника в полях и дня не проходит? Верить верит, какой разговор, да только не уважает ни черта.  Уважать – это про факты научные, про черным по белому, чернилами по пергаменту византийскому, что в княжеской библиотеке пылится на полках еще с девятого века – не пылился бы, к слову, коли Светлейший не скупился на дополнительный персонал по уборке интеллектуального фонда Руси-матушки.  Короче говоря, нечисть всякую, словами учёными в книжках не описанную, коллегами по ремеслу не изученную, Юлий признает просто как факт существования. Но интереса – ни научного, ни уж тем более личного, не питает.  А такие вот случайности очень удобно списывать на стресс в экстремальной ситуации. Пусть даже Юлию к экстриму окаянному не привыкать.  — К-коллега, это п-поразительно! Такое богатое с-собрание с-сочинений, и всё так ловко к-классифицировано в с-соответствии с веком издания и о-одновременно по а-алфавиту! В-восторг! Как приятно встретить т-такого.. т-т-такого.. н-ну знаете.. о-образованного ч-человека, как вы..  Худой – нечисть, и технически из всех нечистых, если у этих тварей своя классификация таки есть, он находится в самой низшей касте. Он же даже, выходит, не самостоятельная тварь, из ниоткуда взявшаяся, как та же Яга или Горыныч, будь его амнистия от Князя неладна. Худой – искусственно сварганенный, как и вся его пеньковая братия.  Вот стоял, получается, пенёк в болоте, стоял себе, никого не трогал, догнивал свой век, а потом пришла Баба-Яга, почесала седую репу да оживила деревяшку, сделала из нее человечка с ручками-ножками, большими любопытными глазками и почему-то – вот тут уж совсем не ясно, к чему такой садизм от карги – большим, любопытный мозгом, голодным до всего нового и интересного. Ну вот то есть это к чему – не было бы Бабы-Яги, так и стоял бы пенёк у болота, гнил бы себе и ни о чем таком высоком не задумывался.  И никто бы сейчас Юлия на литературное чаепитие не приглашал, попутно дрожащими лапками его запястья от бичевки не развязывая.  — Любезнейший, да вашей эрудиции сам черт позавидует, — тянет Юлий ехидно, пока шершавые ладошки за его спиной трясутся то ли от нервов по предательству своих, то ли от сквозняка оконного, — вам бы самому да собрание болотных сочинений по полочкам сортировать!  Ехидно, потому что ну как тут не ехидничать. Такому, как Худой, только с чертями болотными чаи и распивать – где бывшая коряга и где литературные изыски?  — Н-ну что вы, в-вы мне ль-льстите, к-коллега!.. — С его положения не видать, но Худой на его слова явно краснеет, — откуда на болоте – и с-собрание с-сочинений Г-гая Юлия Ц-цезаря! Коли уж так, л-лучше уж я к вам в ассистенты.. н-ну, разумеется, если открытая в-вакансия имеется..  Юлий, сам того не зная, выгибает рыжую бровь. Один вопрос открыт – откуда коряга про прижизненное издание Юлиевого тёзки знает?  Сухая бечёвка падает на пол – Юлий свободен, но давать дёру не спешит. Пускай Колыван с плебейской частью пеньковых войск и дышат в затылок.  Любопытство, как и много раз в его жизни, оказывается сильнее.  — Любезнейший, — Юлий кряхтит, распрямляя затекшую под ночным кафтаном спину, и переводит на пенька пытливый взгляд, — а вот поясните, будьте добры.. про ассистента библиотечного – это вы сейчас серьезно?  Ха, хочет добавить Юлий, да ежели моей головушке светлой и понадобились бы ассистенты, я бы из грамотеев византийских да интеллигентов европейских выбирал, а не по трясине лесной рыскал и сучки подгнившие интервьюировал.  Юлий уже даже открывает рот и разминает острый язык, чтобы всё это озвучить, но вдруг спотыкается о взгляд Худого.   — Да конечно, л-любезнейший Юлий, б-батюшка! — кивает Худой суетливо и как-то даже по-ребячески, как Фрося порою делает, когда Князь её «умницей» зовёт, — это ж-же м-мечта в-всей моей жизни! В-выбраться бы в л-люди да з-заняться народным просвещением, хоть бы толику своей л-лепты внести! Да я, в-вы знаете!.. Вы знаете, коллега, вот т-только не обессудьте.. — Он понижает голос, будто стыдится, но, видать, нужда выговориться сильнее, — ..но вот знаете, м-мои, так сказать, с-соседи по ж-жилплощади.. Они с-славные, с-спору нет, конечно! Но вот понимаете.. совсем ведь не тот уровень.. с-совсем никакой тяги к знаниям, к саморазвитию, к исследованиям этого с-сложного, п-прекрасного мира вокруг..  «А ты-то прям всем уровням уровень, дружочек» – хмыкает Юлий, но почему-то опять только мысленно.  Почему-то – наверное потому, что слова Худого ему мучительно о чем-то напоминают.  — Мне бы в о-окружение да т-таких людей, как вы, — мечтательно тянет Худой и смыкает тощие, похожие на высушенные сучки пальцы в замок, — энергичных, умных, к п-просвещению стремящихся д-да работящих! Вон вы к-какой трудолюбивый, к-коллега, такой труд н-нечеловеческий собрали, р-рассортировали, да еще и з-заметками всё пометили, с ними сверяться – о-одно удовольствие! — Он машет в воздухе чуть ли не сыплющейся от ветхости Цезариевой книжицей, — верите или нет, да я на т-таких людей, как в-вы, всю с-свою жизнь недолгую молился!.. — Худой замирает, будто поняв, что выдал лишка, а вытянутое лицо идет не пунцовыми – какими-то грязно-свекольными пятнами.  Юлий щурит глаза, попутно сглатывая противный ком в горле.  Худой, разумеется, совсем не похож на человека, сколько бы Яга в него там творческих потуг ни вложила. Он с виду именно что живая коряга – весь такой длинный, сухой, нескладный, ломаный в локтях и острых коленках под залатанными штанами, с кожей цвета грязной тины и такими же неровными, как разводы на воде, рубцами на впалых щеках. Жуткий, страшный, непонятный, неопознанный, да чего распинаться – нечисть самая натуральная.  Одно только в нём не нечистое – глаза. Вот за глаза Яге можно твёрдую пятёрку с плюсом выводить. Глаза у Худого большие, светлые, будто всё редкое болотное солнце в себя впитавшие. Светящиеся от жажды познания, жажды ощущения жития во всей его дикой красе. Глаза блестящие, круглые, совсем-совсем живые, будто бывшие такими уже не одну сотню лет, будто повидавшие столько чудного и невероятного, сколько ни один из ныне в Киеве добра наживающих не видал.  И смотрел Худой на него так.. не смотрят так ни киевляне, ни новгородчане, ни византийцы, Юлий бы голову на отсечение дал (только формально, разумеется).  Так осознанно, черт лесной его побери, так светло, так благостно..  Как хоть бы раз Князь с Алёшей на него взглянули. Хоть бы раз. — Что ж, коллега, мы с вами этот вопрос обязательно ещё как-нибудь обкашляем! — Юлий силой заставляет себя войти в колею, тянет елейную лыбу во все тридцать два, напоследок вежливости ради порывисто заключает ладони Худого в свои – сухие костяшки льнут к его ладоням так податливо, так тепло, что Юлия внутри странно корёжит – и спешит наконец-то дать дёру через окно, суетливо оттягивая кафтан пониже, — только в другой раз, когда обстоятельства более располагающие будут! Вы главное не теряйтесь, пожалуйста, оставайтесь на связи, чтобы мы с вами как-нибудь пособеседоваться смогли.. Последнюю фразу он кажется даже, к своему же недоумению, выдает вполне от души – может быть, про ассистента болотного на досуге за чаем с пряниками Юлий ну хотя бы, как минимум, поразмыслит.     — К-конечно, коллега, я на связи! Обязательно дам о себе з-знать! — радостно скрипит ему в спину Худой, а Юлия по ушам вместе с утренним сквозняком бьёт шальная мысль о том, что может быть он сам – он, Гай Юлий Цезарь, не римский, но, так уж судьба повелела, киевский – тоже немножечко нечисть. Самую малость пенёк неприкаянный у княжеских ворот. Самую толику ожившая задоринка на рукояти меча богатырского.   А ещё, к слову будет сказано, заикается коряга болотная вполне себе симпатично. По-человечески.