Струны, шёлк... и любовь

      Швейная машина затихла на полуслове. Маринетт смотрела на строчку, которая должна была лечь идеально ровно от плеча до манжеты по размеченной портновским мелком траектории, но вместо этого уползла в сторону кривой змейкой, будто ткань под лапкой вдруг ожила и решила лечь иначе, чем ей предписано выкройкой.       – Проклятье! – процедила она сквозь зубы.       От более метких и лаконичных слов в адрес происходящего её удерживала совесть и острый слух Луки, который в ответ на её редкую нецензурную брань качал головой, аргументируя свою реакцию тем, что леди не пристало сквернословить без весомого повода. Маринетт шумно выдохнула, пытаясь хотя бы так выпустить пар. Медленно, со скрипом, который, казалось, издавала не мебель, а собственные суставы, она откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Старая люстра дробила свет на сотни стеклянных подвесок, и каждая подвеска отражала маленькую, искажённую копию Маринетт – растрёпанную, с двумя карандашами в пучке, в футболке с пятном от кофе на груди.       – Я сейчас разорву эту ткань, – сообщила она потолку. – Честное слово. Возьму и разорву на тонкие полоски.       Её мало заботило, как она потом станет объясняет клиентке, почему её платье теперь годится только на макраме. Ей хотелось завершить задачу, которая отказывалась подчиняться обычно умелым рукам. Потолок, предсказуемо, молчал. Зато ответил Лука. Он возник в дверном проёме неслышно – была у него привычка появляться там, где его ждут, раньше, чем даже успеваешь осознать, что ждёшь. В руках дымилась внушительных размеров кружка. Маринетт успела понадеяться, что там целебный напиток для расшатанных нервов.       – Это вино? – она умоляюще взглянула на парня. – Пожалуйста, скажи, что это вино!       – Чай с мелиссой, – принёс горечь разочарования Лука. – И одной ложкой мёда. Кстати, мёд закончился, но я внёс его в список покупок.       Он водрузил чашку на стол, отодвинув подальше от края ножницы. Маринетт озадаченно моргнула. О мёде сейчас хотелось думать меньше всего, а уж о пополнении других запасов провизии – тем более.       – И в магазин я тоже схожу сам. Но сначала я должен убедиться, что ты в порядке.       Она хотела улыбнуться и мышцы лица уже сложились в привычную дугу, но в последний момент улыбка переломилась пополам, как плохо заутюженная складка, и сползла куда-то вниз, оставив на губах только горький привкус несостоявшейся нежности.       – А я как раз не в порядке, – пробубнила Маринетт, косясь на кривую строчку. – Не получается у меня. Примерка в конце недели, а у меня чёрти что, а не платье. Я… вообще не знаю, зачем вообще взялась за этот заказ.       Она не плакала. Слёзы были бы слишком простым и логичным завершением этой фразы. Вместо слёз в голосе звучала та нежеланная и даже страшная пустота, которая наступает, когда перестаёшь верить в собственные руки. Она понуро отвела взгляд в сторону, ища в этой комнате хоть что-то, не связанное с шитьём и не напоминающее о близком провале.       – Маринетт.       – М-м?       – Посмотри на меня.       Лука сел напротив, погладил её по руке и вынудил обратить к нему взор. В его жестах было столько естественной преданности, что у неё кольнуло под рёбрами. А стоило ей напороться на его взгляд, как она вспомнила, что лучший способ отвлечься как раз только что явился в её комнату. Оторваться от глаз, манящих куда-то за границу реальности, было сложно. Предельно сложно. Как вообще можно было родиться с таким невозможным, незаконным оттенком? Неужели природа выдала ему его по ошибке, позабыв, что такие глаза бывают только в кино и на отретушированных постерах?       – Маринетт? Ты со мной?..       Она очнулась, когда ощутила, что Лука сжал её запястье сильнее прежнего. В голове со скоростью света завертелись шестерёнки. Примерка, конец недели, пять дней в запасе. Да за это время она и выкройку подгонит, и машинку отрегулирует, и ткань заново закупит, и даже себя в ресурсное состояние вернёт. А сейчас… Она почувствовала на собственной шкуре всю магию взгляда Луки. Внизу живота кольнуло.       – Времени ещё будет, – механически и невпопад проговорила она. – Мне нужно… переключиться.       Очевидно, она рассматривала его слишком пристально и жадно, раз уж его губы вытянулись в хитрую ухмылку. Во взгляде заплясали искорки.       – Поможешь?              Маринетт готова была прикусить язык за то, что ляпнула такую глупость. И раз уж она так и проигнорировала заверенный с любовью чай, то сейчас точно не попросила бы укутать её в плед. Но Лука и не спрашивал. Он медленно поднялся, обогнул стол и расположился за спиной, лишая возможности плавиться под взглядом, но обнадёживая новым удовольствием. Его тёплые, чуть жестковатые от постоянного контакта со струнами пальцы легли на её плечи и принялись разминать затёкшие мышцы. Маринетт блаженно прикрыла глаза.       – Ты слишком долго сидишь согнувшись, – проговорил Лука. – У тебя спина каменная.       – Это возраст, – хохотнула Маринетт, лениво прикрыв один глаз. – Старость, немощь, склероз. Завтра начну вязать носки и поливать герань. Стоп… так я уже это делаю!       – Тебе двадцать.              – Угу.       Прикинуть, какие ещё из её давних увлечений выдают её внутреннего пенсионера, Маринетт не успела. Что-то хрустнуло в её позвоночнике под сильными пальцами Луки, и ей осталось только слабо фыркнуть.       Стоило отдать должное происходящему. Её отпускало. Потихоньку, неспешно, мало-помалу. Мужские руки своё дело знали и справлялись с напряжением безукоризненно. Пальцы скользнули ниже, к лопаткам, очерчивая их дуги костяшками. Дыхание начало сбиваться с привычного ритма, но не оттого, что Лука делал что-то особенное. Просто его касания были насквозь пропитаны искренним желанием облегчить ношу и взвалить часть проблем на себя. Такая жертвенность безусловно льстила, но вместе с тем сбивала с толку. Маринетт уже умудрилась настроиться на… отвлечение от дел другого рода.       – Лука… – тихо позвала она.       Он замер на одно мгновение. Руки остановились ровно посередине спины, а затем сменили траекторию, огладили плечи, нежно прошлись по предплечьям и легли на запястья, не торопясь, но безмолвно обещая большее.       – Чего тебе хочется?       Спиной Маринетт чувствовала тепло наклонившегося к ней Луки, и мыслительному процессу это отнюдь не способствовало. Желание было древним как мир, но озвучить его, казалось, было невозможно. Она собирала слова в предложения, переставляла их местами, отбрасывала лишние, но в итоге оставила только одно.       – Тебя…       Она повернулась, чтобы видеть их совместное отражение в тёмном оконном стекле. До безумия хотелось поймать тот самый взгляд, что в считанные секунды свёл её с ума, и продолжать любоваться. Хотелось видеть, как Лука принялся бы расцеловывать её тонкую шею, как спускался бы ниже, как рукой сжал бы грудь, вынудив прогнуться в спине и тихонько простонать от нетерпения…       – Выходит, наши желания взаимны?..       Уже не пытаясь успокоить прерывистое дыхание, Маринетт смотрела, как большие пальцы ласково поглаживали её ладони, и чувствовала, что с каждым новым движением пробуждается всё больше силы. В макушку угодил мимолётный поцелуй, но Маринетт уже нутром чуяла, что нежности Лука скоро оставит, и это знание будоражило не хуже его касаний. О, как нравилось ей, когда он целиком и полностью брал бразды правления в свои руки. О, как жаждала она отключить разум, отсоединить мозг от тела и просто наслаждаться миром, что он сотворял для неё. О, как нуждалась всё её естество в возможности не думать, не искать решений, не пытаться объять необъятное, а довериться потоку энергии, в который прямо сейчас втягивал её Лука.       Он поднял её со стула. Она позволила – тело уже знало, что сейчас произойдёт, хотя ум ещё привычно цеплялся за остатки контроля. Ноги подкосились, но Лука уже успел подхватить обмякшее тело, развернуть и усадить на край стола, незанятую машинкой, тканями и разномастными швейными аксессуарами. Сам он вплотную приблизился к ней, отрезая напрочь пути к отступлению.       – Какой занятный способ переключиться ты выбрала, – усмехнулся он, сдувая со лба упавшую прядь.       Голос его звучал ровно, но в нём появилась особенная, низкая окраска и опасная хрипотца, которая в моменты близости окончательно выбивала почву из-под ног. Маринетт нервно сглотнула. Интуиция подсказывала ей, что Лука не просто так медлил, а явно вынашивал в голове какой-то сумасшедший план. Она засмотрелась на линию его чуть приоткрытого рта. У неё самой же не получалось вымолвить ни слова. Мысли были, но их никак нельзя было упаковать в предложения.       – Мне просто… – выдохнула она наконец, – нужно перестать думать. Хотя бы ненадолго.       Лука окинул проницательным взглядом комнату и коротко кивнул не то озвученному желанию Маринетт, не то своим же мыслям.       – И ты готова мне довериться?       Вопрос будто бы и не требовал ответов, но мгновенно повысил ставки. Целомудренные нежности остались где-то за незримой чертой. С этой секунды в пространстве воцарился огонь страсти, алчно сметающий всё на своём пути. Маринетт подалась вперёд и сделала единственное, что сейчас казалось правильным, раздвинула ноги, позволяя Луке подойти к ней вплотную. Он этой возможностью, конечно же, воспользовался и даже пошёл дальше, потянувшись к краю домашней футболки.       – Эту милую вещицу, – он ловко приподнял ткань, оголяя спину, – пора отправить во-о-он туда.       Проследить за направлением взгляда Маринетт не успела – ощутила прохладу на обнажённых плечах. А дальше Лука припал ртом к холмику её груди, и всё остальное решительно утратило всякий смысл. В голове замелькали картинки дальнейшего развития событий, одна красочнее другой. Ей представилось, как Лука долго-долго изучает губами её тело, пока не опустится на пол вниз, оказавшись ртом ровно на уровне её бёдер, как она двинется вперёд, повинуясь исключительно инстинктам, и запустит пальцы в его волосы, как он примется рассыпать поцелуи по внутренним поверхностям её бёдер и как наконец коснётся языком промежности, заставляя задрожать всем телом. Но Лука, наигравшись с грудью, плавно отстранился, одарил её загадочно-хитрым взглядом, прошёлся ладонями по плечам и предплечьям, а следом завёл её руки за спину и сжал запястья чуть сильнее обычного.       – Что ты…       Неозвученный вопрос так и застыл на губах, когда Лука вновь избрал центром внимания грудь. На сей раз ласки пошли дальше: аккуратные касания кончиком языка сменились настойчивыми надавливаниями, а следом сосок царапнули зубы. Маринетт вздрогнула от смены ощущений.       – Помнишь, мы хотели кое-что попробовать? – проговорил Лука, не прекращая ласк.       Его голос растекался по коже мягкой вибрацией и будоражил ещё сильнее. Возродившиеся воспоминания недавнего разговора об экспериментах и расширении сексуальных горизонтов очень даже способствовали возбуждению.       – Д-да-а… – на выдохе протянула Маринетт.       Исполнить собственную мимолётную прихоть и заставить Луку переключиться на вторую грудь она не успела. Он отпустил её, обогнул стол, торопливо пошарил ладонью среди выкроек и лоскутов тканей, очевидно, выискивая нечто крайне нужное сейчас. И минуты не прошло, как Маринетт разглядела в его руках искомое – отрез невесомого шёлка цвета слоновой кости, полупрозрачный, скользкий. Она знала его характер – такие ткани норовят уползти из-под пальцев, их невозможно укротить, с ними можно только договориться. Взгляд Луки прямо говорил, что именно это ей и предстоит сделать. Она не стала дожидаться его инициативы – сама повторила прежнюю позу, заведя руки за спину.       – Какая послушная девочка…       Текучий шёлк по мановению Луки обвил запястья. Маринетт фактически оказалась заложницей без права бежать, и это осознание отозвалось новой вспышкой жара где-то в глубине живота. Она не видела своей ловушки, но чувствовала, как лента оборачивалась вокруг одной руки, затем вокруг другой, связывая их воедино.       – Не жмет? – уточнил хриплый голос у самого уха.       Она мотнула головой. Шёлк лежал на коже мягко, не давил и не резал, но неумолимо утверждал, что её свобода отныне во власти Луки, что она всецело принадлежит ему на этот час, на этот вечер, на всю жизнь.       – Хорошо, – выдохнул он, отстраняясь.       Лука помог ей спуститься со стола, и стоило её ступням коснуться пола, как он развернул её. Взгляду открылся привычный вид: уставшая за день швейная машинка, чашка с нетронутым чаем, творческий хаос в виде гор фурнитуры, мотков ниток и лоскутков тканей, но обстановка изменилась, накалилась до предела, и Маринетт чувствовала это кожей. Связанные за спиной руки меняли… всё. Контроль над собственными конечностями был утрачен, но голову кружило не только от ограничения свободы, но и от отсутствия страха.       Рука Луки властно надавила на спину между лопаток, призывая наклониться к столешнице. Маринетт подчинилась. Колени подрагивали, но прохладное дерево приветливо встречало её живот и грудь. Ей до дрожи, до сладкого томления внизу живота верилось, что вот-вот произойдёт нечто настолько восхитительное, о чём раньше она и мечтать не могла.       – Умница моя.       Следом за одобрительным шёпотом прозвучал шорох ткани. Проворные пальцы ловко нащупали край домашних шорт и стянули их вместе с бельем вниз одним выверенным движением, без суетливых запинок, без промедления. Воздух коснулся тела там, где секунду назад ощущалось тепло. Мурашки побежали по ягодицам, по бедрам, и Маринетт дернулась. Она была уверена – Лука её рассматривал, даже любовался её обнажённой красотой, но вместо стыдливости к ней пришло полное раскрепощение, и она подалась бёдрами навстречу пустоте.       – Тихо, – ладонь Луки легла на поясницу, припечатывая к столу. – Не двигайся.       Она покладисто замерла, слушая, как сердце заколотилось где-то в горле. Она не видела его – только чувствовала тепло тела позади себя, слышала спокойное дыхание, что поразительно контрастировало с её собственным – рваным и поверхностным. Лука медленно погладил её по спине. кончики пальцев прошлись от поясницы вверх, вдоль позвоночника, очерчивая каждый позвонок. Уже лишь от этого действа можно было растаять и растечься по столешнице, но её лопаток коснулись губы. Веки под волнами ласк отяжелели и прикрылись. Было хорошо. Настолько хорошо, что хотелось плыть в этой нежности вечность, позабыв о времени, незаконченном платье, клиентке, примерке, лишь бы ощущать губы на коже и тепло за спиной.       Но размеренное тепло сменилось вспышкой пламени. Острые ногти прочертили параллельные линии от середины спины вниз. Не больно, но обжигающе и слишком ярко после шёлковой ласки. Маринетт всхлипнула, и Лука среагировал молниеносно. Ладонь тут же надавила на спину, сильнее вжимая в дерево и почти полностью обездвиживая.       – Тш-ш.       Он не останавливался – царапал жёстче, ритмичнее. Дорожки горели на коже, и это было уже на грани. Слишком остро, слишком контрастно. Маринетт трясло. Руки дёрнулись в шёлковых путах, но бесполезно, только натянутая ткань сильнее врезалась в запястья. Собственное тело казалось чужим и превратилось в сплошной оголённый нерв, дрожащий в ожидании следующего прикосновения. Пальцы Луки добрались до ягодицы, погладили, очертили полукруг. Из горла вырвался вздох облегчения от новой порции ласки и нежности, но дыхание снова перехватило спазмом. Он впился в плоть с жадной, голодной силой. Секундная боль угасла, успев послать искру, что пробежала от копчика до макушки. Так и не случившийся выдох обернулся первым стоном.       Боги, ей это нравилось.       Нельзя было ошибиться в реакциях собственного тела, что выдавало её с потрохами. Между ног стало горячо и влажно. Она поклясться готова была, что тонкие струйки смазки уже сочились по промежности, и Лука поспешил подтвердить это, отпустив ягодицу и собрав влажную дорожку.       – Маринетт… Как же сильно ты изголодалась…       Слух разобрал короткий причмокивающий звук, и воображение нарисовало, как Лука с нескрываемым наслаждением облизнул палец. Остатки разумы сжались в крохотную точку, готовую взорваться.       – Пожалуйста, – хныкнула она, не зная даже, о чём просила.       Но Лука трактовал эту мольбу верно. Маринетт успела разобрать звук молнии на джинсах, ещё несколько невнятных шорохов, а дальше низ живота свело сладкой судорогой. Она почувствовала его твёрдый член у самого входа и замерла в предвкушении. Желаемое она заполучила сразу. Головка пару раз скользнула по складкам, раздразнивая до предела, и нырнула в жаркое лоно.       Маринетт сипло вскрикнула. Ощущение наполненности было таким абсолютным, таким правильным, что у неё в который раз перехватило дыхание. Лука заполнил её целиком, до краёв, вытеснив пустоту, которую она носила в себе весь этот бесконечный день. Он не ждал и сразу задал темп – быстрый, жёсткий, без пауз, без пощады к её сбившемуся дыханию. Его пальцы впивались в ягодицы, раздвигая и фиксируя под нужным углом. Каждый толчок отдавался эхом в груди, в сведённых за спиной кистях, в кончиках пальцев ног. Стол жалобно поскрипывал в такт.       Ладонь исчезла с ягодицы, но вкусить мнимой свободы Маринетт не успела. Пальцы тут же вплелись в волосы на затылке. Пряди, крепко намотанные на кулак, лишали возможности вырваться. Лука чуть потянул руку вверх, побуждая прогнуться, и в этом положении он мог входить ещё глубже. До безумия глубоко. На долю секунды Маринетт повернула голову и успела выхватить взглядом их совместное отражение в окне. Стекло искажало детали, оставляя лишь два нечётких силуэта, но фантазии дорисовала недостающие элементы. Скулы, горящие румянцем, растрёпанные волосы, припухшие приоткрытые губы, бисеринки пота по краям висков, одурманенный взгляд, полный животного желания отдаваться без остатка… Развратно. Пошло. Прямо как в порно.       Мысль должна была смутить, обжечь стыдом, но вместо этого ударила в низ живота новой волной жара. Да, вот такой Лука её хочет. Именно такой – покорной, мокрой, бесстыжей, со связанными руками и запрокинутой головой. Приходилось балансировать на грани. Ещё немного, и она готова была разлететься на тысячи осколков и неважно совсем, смогла бы ли собраться после в прежнюю Маринетт. Бёдра дёрнулись навстречу в попытке насадиться глубже и украсть у Луки этот последний миллиметр плоти.       Но он замер, войдя в неё до упора. Комната, заполненная стонами, погрузилась в тишину, прерываемую лишь сбитым дыханием и гулкими ударами сердца.       – Разве я разрешал двигаться? – сказал Лука непроницаемо спокойно.       Ответом стал всхлип. Она чувствовала внутри себя его с трудом сдерживаемое желание, но не смела больше пошевелиться, безапелляционно принимая правила игры.       – Непослушание, – он склонился к самому уху, касаясь краешка хрящика губами, – требует наказания. Ты готова его получить?       Она промычала нечто нечленораздельное, лишь отдалённо напоминающее согласие, но если бы могла говорить, обязательно умоляла бы продолжать овладевать ею какой угодно ценой. Лука же, не получивший мольбы, вышел из неё одним рывком, оставляя на память только зияющую, ноющую пустоту, и в ту же секунду ягодицу обжег звонкий шлепок. Она ахнула, и дальше последовал второй. Кожа горела, жар пульсировал в такт сердцебиению, разливаясь по бёдрам, поднимаясь выше и охватывая всё тело. Каждый новый удар отзывался судорогой где-то глубоко внутри. Маринетт скулила, вжимаясь лицом в стол, и не могла понять – просит ли пощады или умоляет не останавливаться.       – Посмотри-ка, как удачно совпало.       В голос Луки прокрались нотки воодушевления, но Маринетт различила, что и его дыхание начало сбиваться от столь необычных игр. Она с трудом приоткрыла слезящиеся глаза и разглядела свой верный швейный аксессуар – длинную деревянную линейку для раскройки.       – Как много на твоём столе занятных вещиц.       Она уже знала, чего ждать, и как только линейка исчезла из поля зрения, зажмурилась и закусила губу, предвосхищая удар. Но вместо боли Лука вновь предпочёл искупить её в медовой ласке. Его пальцы бережно повторили изгибы спины, погладили по волосам, будто бы извиняясь за излишнюю резкость, осторожно раздвинули ягодицы, растёрли смазку по промежности. Член снова погрузился внутрь, и Маринетт уже готова была принять озвученные фразы за шутливые ремарки, как тонкий острый удар, пришедшийся по бедру, окончательно выбил обрывки мыслей. Она взвыла, бессмысленно цепляясь пальцами за воздух.       Лука ускорился. Шлепки сыпались градом по ягодицам, по бёдрам, и она уже не различала удары – только сплошной пульсирующий жар. Она была распята на деревянной столешнице, среди выкроек и портновских булавок, и каждый толчок прибивал её к этому столу крепче, стирая грань между телом и материей, между Маринетт и той, кем она становилась сейчас в его руках. Пульсацию внутри невозможно было игнорировать. До финального взрыва оставалась секунда, мгновение… и Лука позволил ей переступить эту грань. Ускорившись до каких-то запредельных скоростей, он обхватил её ягодицу одной рукой, другой потянулся к шее, губами впился в плечо и глухо застонал, проживая её оргазм вместе с ней.       Тело билось в конвульсиях, внутри сладко ныло оттого, насколько долгой и яркой получилась кульминация. Из глаз сами собой брызнули слёзы, и Лука дал ей пару минут, чтобы отдышаться. Она провалилась в темноту – мягкую, бархатную, не требующую ни мыслей, ни слов, но как только мир обрёл прежние очертания, стало ясно, что это ещё не финал.       Мужская ладонь вновь подчиняла её себе, призывая опуститься на пол. Ноги дрожали, поэтому воспринимался этот немой приказ как награда. Не дожидаясь дальнейших просьб, Маринетт приоткрыла рот, коснулась губами члена, тронула головку кончиком языка. Рука легла её на затылок и чуть надавила, призывая не медлить. Лука вошёл медленно, давая привыкнуть и прочувствовать каждый сантиметр. Она принимала его послушно, покорно и с благодарностью. Он был прекрасен и весь его вид со сжатыми губами и сведёнными бровями говорил, что он терял контроль над собой.       – Черт, Маринетт, – он с трудом выдохнул. – Ты даже не представляешь...       Он не договорил – кончил с хриплым стоном, сжимая её затылок, прижимая к себе, и она приняла всё его семя до последней капли.       А потом наступила тишина. Лука опустился рядом и притянул её к себе, усаживая на бёдра. Оковы с рук спали, и Маринетт поспешила размять затёкшие запястья.       – Больно? – забеспокоился он. – Я слишком?.. Скажи, если я перешёл границу.       Она смотрела в его встревоженные глаза – такие родные, чуть испуганные – и чувствовала, как отступает прежняя тяжесть, унося с собой усталость, бессилие, тревогу и страх не справиться.       – Нет, – выдохнула она, касаясь губами его щеки. – Не больно. Хорошо.       Он выдохнул с облегчением, с нежностью, с той бесконечной заботой, которая и делала его таким любимым.       – А знаешь, – Маринетт прищурилась и обвила шею Луки руками, подмечая на ходу преимущество свободы. – Я смогу довести до ума это платье.       – Я всегда это знал.       – Завтра.       А сегодня можно было просто выдохнуть и продолжить наслаждаться друг другом.