Струны, шёлк... и любовь

      Стиральная машина издала протяжный писк – сигнал, что цикл окончен и бельё отмучилось, открутилось, отдало воде всю накопившуюся усталость. Маринетт распахнула дверцу.       – Бельё! – громогласно объявила она в пространство.       – Я слышал, – отозвался Лука из глубины комнаты. – Уже иду.       Она довольно усмехнулась. Серьёзно, цены ведь этому парню не было. Мало того, что умудрялся поддерживать порядок в царстве её вечного хаоса, так ещё и в домашние дела включался с неподдельным энтузиазмом. Не далее чем вчера, вернувшись с учёбы, она обнаружила его перебиравшим её футболки в попытке из гигантского разноцветного клубка собрать идеальную стопку от светлого к тёмному. Позавчера он протёр пыль на многочисленных книжных полках, а неделей ранее провёл ревизию в кухонных шкафчиках их съёмной квартиры и составил список недостающей утвари. Завтра по плану значился долгожданный выходной в компании друзей, а сегодня – глобальная стирка.       Маринетт вывалила содержимое барабана на диван. Гора белья расползлась по предоставленному пространству, выпуская из своих недр мужские джинсы, кружевные трусы, три полотенца и одну безнадёжно потерянную пару носков, которая считалась пропавшей ещё в прошлый вторник.       – Мда… – пробубнила Маринетт себе под нос, глядя на полное отсутствие сортировки.       Всё же некоторые бытовые вопросы ей определённо стоило решать единолично, а если и подпускать к ним ненаглядного, то только после тщательного обучения с обязательным экзаменом и стажировкой. Вздохнув, она запустила руки в тёплую, податливую массу вещей и начала перебирать – своё к своему, чужое к чужому, хотя границы давно стёрлись, переплелись, и её свитера уже пахли его дезодорантом от тесных и долгих объятий, а его футболки хранили в складках её волосы, просто потому что они удобнее и вообще оверсайз – это стильно. Увлечённая делом Маринетт и не заметила, как на пороге комнаты материализовался Лука.       – Я бы сам всё разобрал, – он попытался перехватить свои джинсы, но встретил неожиданное сопротивление.       – Ты уже загрузил так, что с половиной вещей придётся попрощаться, – фыркнула Маринетт. – Вот что здесь делал мой лифчик?       Лука лишь пожал плечами, косясь на нежно-розовое кружево, выдернутое из общей кучи. Но под хмурым взглядом ему пришлось-таки искать оправдания.       – Каюсь, – он примиряюще выставил ладони перед собой. – Не доглядел.       Маринетт ещё сильнее свела брови, но смягчилась, рассмотрев, что ничего с драгоценной вещицей не случилось.       – Не делай так больше, – для большего авторитета она даже пригрозила пальцем.       – А ты не бросай больше своё оружие соблазнения с моими футболками, – выкрутился Лука.       Парировать было нечем, Маринетт рассмеялась и вернулась к делу. Лука тоже присоединился, запустив руки в гору белья с другой стороны. Их пальцы встретились где-то в районе его серых носков и её шёлковой комбинации – встретились и замерли, сплетаясь в узел.       – Ты меня отвлекаешь! – шутливо надулась Маринетт.       – Ладно-ладно, – вновь уступил Лука.       Он улыбнулся уголками рта, разжал пальцы, высвободил её руку, взял с вершины горы светлую футболку, расправил её и придирчиво осмотрел.       – О, гляди, а тут пятно не отстиралось, – вынес вердикт от. – Это чай. Ты пролила его в прошлую субботу, когда у тебя неожиданно зазвонил телефон, а ты только поднесла чашку к губам.       – Ты держишь в голове такие мелочи?       Маринетт выхватила из его рук футболку и уставилась на буроватый развод ровно посередине. Сама она и думать забыла о разлитом чае ровно в ту секунду, когда сменила одежду. Что тогда произошло? Кажется, Алья последующие полтора часа кряду рассказывала свои университетские сплетни.       – Я фиксирую все мелочи, связанные с тобой, – вырвал из воспоминаний Лука.       – Да ты чудовище, – притворно охнула Маринетт, отбросив футболку.       – Я ценный свидетель.       – Это называется сталкинг.       – Это называется любовь.       Ей хотелось ответить колко и остроумно, но слова застряли где-то в гортани, потому что Лука смотрел на неё не так, как минуту назад. Улыбка лишилась хитринки, а поселившаяся в глазах нежность полностью обезоружила и заставила отбросить желание упражняться в остроумии. Но не надолго.       – Лука, – она вновь нацепила строгую маску. – Ты пялишься.       – Я смотрю, – выпалил он.       – Это одно и то же.       – Нет. Пялятся на витрину. Смотрят – на картину.       Маринетт моргнула. Щёки вспыхнули мгновенно, а следом румянец разлился по всему лицу, ушам и, казалось, даже захватил корни волос.       – Я не картина, – медленно проговорила она.       – Ты лучше.       Лука протянул вперёд руку и убрал прядь волос, упавшую ей на лицо. Кончики пальцев скользнули по виску, по скуле, задержались на подбородке – невесомо, как если бы он пытался коснуться мыльного пузыря, боясь разрушить идеальную сферу. Маринетт замерла, вслушиваясь в собственное дыхание – слишком частое и громкое для простого развешивания белья после стирки. Да и, положа руку на сердце, стоило признаться, что никакие вещи, пусть даже сто раз запутавшиеся в грубых штанинах деликатные кружева, не стоили этого волшебного мгновения, когда любимый гладил её по щеке.       – Ты пахнешь лавандой, – заметил Лука, подавшись вперёд.       – Это кондиционер, – воспротивилась Маринетт.       – Нет. Это ты. И ты у меня такая упёртая!       Он двинулся ещё ближе, и она не успела пожалеть, что ввязалась в очередную словесную перебранку. Спорить больше не хотелось. Хотелось и дальше чувствовать на коже ласковые касания. Лука это знал наперёд. Безжалостно смахнув гору только что выстиранного белья на ковёр, он притянул Маринетт ближе и прильнул губами к её шее там, где сразу под кожей бьётся пульс. Не поцелуй – скорее примерка, проба, вопрос, заданный без слов. Она ответила, запрокидывая голову, открывая шею полностью, без остатка, готовая раствориться в нежности, на которую Лука не скупился никогда.       Он же… одарив её хитрой усмешкой, втянул кожу губами. Действовал он неспешно, старательно, с сосредоточенностью художника, который наносит первый мазок на холст. Кровь прилила к месту касания, принеся с собой жар, и Маринетт почувствовала, как тонкие капилляры начали лопаться под давлением жаждущих её тела губ.       – Лука, – она наконец опомнилась. – Зачем ты…       Он оторвался и посмотрел на свою работу. Маринетт возможности оценить шедевр была лишена, но по довольной ухмылке она поняла, что отметина получилась впечатляющая.       – Красиво, – заворожённо прошептал Лука. – Как цветок.       – Ты с ума сошёл!       – Возможно.       Она хотела возмутиться и уже открыла рот, чтобы выдать длинную, обстоятельную тираду о безрассудстве, о последствиях, о том, что завтра у них поход в аквапарк с друзьями, что Алья заметит, обязательно заметит, ведь у неё глаз-алмаз и журналистский нюх на такие вещи, а спросит она громко и при всех, так, что Маринетт придётся провалиться сквозь землю.       Хотела. Но вместо этого схватила Луку за ворот футболки и рванула на себя. Его лицо приблизилось так резко, что черты смазались и в поле зрения остались только глаза с расширенными зрачками, занимающими почти всю радужку. Но любование она оставила на потом, а сейчас лихо впилась губами в открывшуюся ключицу – не нежно пробуя на вкус, а хищно, собственнически, с голодом, о котором не подозревала ещё секунду назад. Лука охнул, то ли от неожиданности, то ли от восхищения, и она втянула кожу сильнее. В дело пошли зубы, на языке осел привкус чего-то глубокого и первобытного. Запах парфюма смешался с запахом тела, и от этого до звёздочек перед глазами закружилась голова.       Оторвалась Маринетт с трудом, но зрелище того стоило. На бледной коже распускался созданный ею пион – тёмно-бордовый, почти лиловый там, где в ход пошли зубы, с неровными, рваными краями. Идеальный, совершенный цветок.       – Вот, – горделиво проговорила она, переводя дыхание. – Теперь ты тоже с отметиной.       Во взгляде Луки, ещё пару мгновений назад недоумевающем, теперь проглядывал огонь, который Маринетт если и успокоила, позволив наградить себя приметным засосом, то тут же разожгла заново.       – Ты укусила меня, – чуть ошарашенно произнёс Лука.       – Да, – кивнула Маринетт, продолжая разглядывать свой шедевр. – Ты первый начал.       – Я и не жалуюсь.       Маринетт в его словах сильно засомневалась, когда он потёр место укуса пальцами и чуть сморщился. Пожалуй, стоило поумерить пыл и остановиться, но рассыпаться в извинениях, которые уже зародись в мыслях, она не успела. Лука притянул её обратно и на этот раз не церемонился. Его губы нашли новое место – чуть выше ключицы, там, где шея переходит в плечо. Он целовал жадно, с откровенным намерением оставить след, и она чувствовала, как под его губами зарождается ещё один бутон, и вряд ли он был бы меньше и аккуратнее первого. Нет, в Луке уже проснулась неумолимая жажда, которой он не в силах был противостоять, даже если бы очень захотел.       Маринетт в долгу не осталось, ведь терять было уже нечего. Она бросилась вперёд с завидным остервенением, ведомая собственным внутренним огнём. Шея, плечи, ключицы – всюду, куда у неё получалось дотянуться губами, она оставляла отметины своего желания. Её зубы смыкались на коже с разной силой: где-то нежно, едва касаясь, где-то почти до боли, до того сладкого предела, когда Лука вздрагивал и прижимал её крепче, будто благодаря за боль. Сам он не скупился на взаимности. Его губы находили новые участки её шеи, спускались к плечам, подбирались к линии волос. Каждый новый засос отзывался внизу живота спазмом. Это была не боль, не чисто плотское удовольствие, а что-то свыше, чему нет названия ни в одном языке мира.       Реальность кружилась и затягивалась в причудливую воронку водоворота. Маринетт прекратила за неё цепляться, когда поняла, что не имела ни единого шанса остаться в рассудке. Да и зачем напрягать разум, если можно продолжать, уже сидя на коленях любимого мужчины и вцепившись пальцами в его волосы, втягивать губами уязвимую кожу за ухом там, где начинается линия челюсти, а после неотрывно смотреть, на оставшийся влажный багряный след?       – Маринетт, – выдохнул Лука. – Кажется, всё же пора успокоиться. Тем более что завтра у нас…       – Аквапарк, – перехватила она его мысль. – И кажется мы туда не пойдём.       – Почему это?       – Потому что у меня нет купальника с высоким горлом! А у тебя – тем более!       Она прислушалась к ощущениям. Кожу на шее тянуло и даже местами саднило – не больно, но ощутимо. Пальцы прошлись по поверхности ключиц, но никаких подозрительных неровностей не обнаружили. Однако же тело Луки изобиловало россыпью засосов, и её наверняка не отставало. И какой, к чертям, аквапарк в компании друзей? Да эти друзья ни к одной горке не подойдут, пока не выпытают все подробности.       Маринетт рывком подскочила на ноги и побежала к зеркалу в прихожей. Отражение не льстило и никак не пыталось скрыть или приукрасить следы любовного преступления. Футболка съехала на одно плечо, волосы спутались, а шея напоминала клумбу в разгар цветения. Маринетт принялась считать. Первый – прямо над ямочкой меж ключиц, тёмно-фиолетовый, с синеватым отливом. Второй – справа за ухом, чуть более светлый и вытянутый. Третий и четвертый – ровно посередине шеи, будто лепестки одного цветка. Ещё три красовались россыпью вдоль ключицы, небольшие и аккуратные, идеально круглые.       Семь.       Семь засосов.       Маринетт повернула голову влево, затем вправо, проверяя не скрылось ли от взгляда ещё чего примечательное. Семь пионов, фиалок, маков – она не знала ботаники, но точно знала, что на её шее расцвёл целый гербарий, и гербарий этот был подписан именем Луки, выведенным каллиграфическим почерком его губ. Ей захотелось зарыдать и рассмеяться одновременно. Она выбрала смех.       – Лука! – позвала она. – Мы определённо никуда завтра не идём. Посмотри на меня!       – Ты восхитительна.       Он приблизился, обнял её со спины и поцеловал в макушку.       – Это катастрофа! – продолжала возмущаться Маринетт. – Что я людям скажу?       – Попробуй правду.       – Какую правду? – она едва не взвыла. – Что меня покусал любимый человек, потому что мы разбирали бельё и у него сдали тормоза?       – Примерно так.       Маринетт потёрла шею руками, словно верила, что каким-то немыслимым чудом может избавиться от следов, прикинула справится ли тональный крем с такими отметинами, даже задумалась, а не соорудить ли ей какое-нибудь крупное украшение, которое скрыло бы улики, но бросив взгляд на отражение Луки осознала, что всё бессмысленно.       – Представляю, что завтра начнётся. Алья будет давиться смехом, Аликс закатит глаза, Ким отпустит неприличную шутку, – она развернулась и ткнула пальцем в грудь Луки. – А ты будешь стоять и улыбаться, как идиот.       – Я всегда стою и улыбаюсь, как идиот, когда ты рядом.       И стоило ей поднять глаза вверх, как она увидела, что на его лице и впрямь сияла бесконечно счастливая улыбка бесповоротно влюблённого человека.       – Ты невозможный, – вынесла вердикт Маринетт.       – Знаю. А это всё, – он провёл кончиком пальца по коже, усыпанной засосами всех мастей, – наглядные доказательства моей любви к тебе.       – Буду ими гордиться, – хихикнула Маринетт и упала в раскрытые перед ней тёплые объятия.