Струны, шёлк... и любовь

      Сознание прояснялось медленно и даже несколько лениво, благо и торопиться было некуда. Границы реальности расширялись как круги на воде от брошенного камешка. С каждой новой волной мир пополнялся новыми чувствами. Первым обозначился монотонный звук. Дождь. Он не барабанил наотмашь, не хлестал изо всех сил, пытаясь разбудить, а просто существовал воплощением тихой мелодии, на которую расщедрился город для своих жителей. Тысячи косых стрел летели с небес вниз, ударялись о стёкла, жестяные козырьки и перила балконов, рассеивались на крохотные капли и сплетались в единый ритм, в котором угадывалась колыбельная, словно сами небеса не прочь были продлить сонное оцепенение, захватившее землю в плен. Но сквозь сплошную водяную завесу прорывались редкие звуки: шорохи шин, пронзительные сигналы клаксонов. Город оживал.       Следом пришло ощущение собственного тела. Осязанию открылась уютная тяжесть одеяла, приятная прохлада с пустой стороны подушки и ровный, глубокий жар, исходящий от груди самого дорогого в мире человека. Этот жар проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, добирался до самых костей, делая тело мягким, податливым, готовым оставаться в этом положении вечность. Пришёл черёд запахов. Ноздри щекотнул шлейф шампуня с кокосовыми нотками, вплетающийся между ароматами утреннего воздуха, сочившимся через неплотно закрытую створку окна, и чистого летнего дождя. Маринетт медленно потянулась, позволила векам дрогнуть и наконец приоткрыла глаза.       По спальне струился серо-голубой, акварельный, размытый свет. Сплошное полотно дождя за окном скрывало дома напротив, превращая квартиру в уединённый кокон, затерявшийся где-то на краю вселенной среди бесчисленных водяных нитей. Стёкла плакали длинными прозрачными дорожками, и по ним, как по карте, можно было проследить путь каждой капли. Маринетт не шевелилась. Боялась спугнуть это хрупкое равновесие между сном и явью, между вчера и сегодня, между реальным миром и их маленьким убежищем. Лежала, чувствуя, как медленно поднимается и опускается грудная клетка Луки под её щекой – ровно, глубоко, ритмично. Он ещё не вынырнул из сна, куда ей не было доступа. Проникать по своей воле в чужие сновидения она не умела, но каждый вечер отчаянно желала это досадное недоразумение исправить.       Осторожно, миллиметр за миллиметром, она повернула голову, позволяя пробудиться последнему спящему способу восприятия – зрению. Сначала взгляду открылась мужская рука, расслабленно запрокинутая на подушку. На указательном пальце поблёскивала широкая полоска металла – серебряное кольцо с хаотичными штрихами, подаренное просто так, без повода, лишь потому, что Маринетт разглядела в украшении отражение духа самого Луки. Взгляд скользнул дальше, к плечу, не прикрытому сползшим одеялом, к изящной линии ключицы, к кадыку, замершему в неподвижности, к подбородку с лёгкой небритостью, которая делала его старше и мужественнее. Удержавшись от соблазна дотронуться до колючей щетины кончиками пальцев, она переключилась на безмятежное лицо. Родные черты она могла рассматривать бесконечно, словно картину, на которой с каждым разом открывались новые детали. В серо-голубом свете они казались особенно мягкими, неискажёнными дневной суетой. Между бровей исчезла морщинка, что появлялась, когда Лука сосредоточенно подбирал аккорды. Длинные неподвижные ресницы отбрасывали на скулы лёгкие тени. Чуть приоткрытые губы выдавали беззащитность, которая открывалась лишь ей одной. Лазурные пряди разметались по подушке беспорядочным ореолом, и в этой неидеальности он становился ещё более своим, родным и настоящим. Чуть правее от середины лба, у самой линии роста волос, тянулась тонкая белёсая полоска шрама – совсем незаметного, если не знать, где искать. Обычно этот маленький изъян прятала ниспадающая прядь, но сейчас он открылся взору, как тайна, которую можно разглядеть только в самые интимные моменты. Маринетт выдохнула, выпуская из груди щемящую душу нежность.       Она не знала истории шрама. Наверняка какая-то нелепая детская травма – упал с велосипеда, стукнулся о качели, подрался с мальчишками. Мгновение боли, несколько струек крови, мамины объятия, обещание, что всё пройдёт... Тот день наверняка давно стёрся из памяти, растворился, перекрылся тысячами новых воспоминаний. На память осталась лишь тонкая ниточка, соединяющая сегодняшнего Луку с тем мальчиком, который когда-то бегал по улицам с разбитыми коленками и не думал, что станет музыкантом, что встретит её, что будет лежать сейчас в этой серо-голубой комнате под шум дождя. Ей казалось, что люди такие хрупкие. Их можно поранить, повредить, поломать… Раны заживают, но оставляют следы – как этот шрам Луки, как крошечные неровности от иголок и ножниц на её ладонях. Но именно эта хрупкость делала его и её живыми. Настоящими. Не металлическими фигурами, покрытыми бронёй, а созданиями из плоти и крови, которые могут чувствовать боль, но могут и любить.       Ей захотелось поцеловать этот шрам, прямо сейчас, не откладывая, коснуться губами тонкой белой линии, но она не двинулась – только смотрела, впитывая каждую чёрточку, каждую тень, каждое мимолётное движение.       Дождь не переставал, и в его звучании угадывалось что-то вечное, что звучало задолго до их появления на свет, что будет звучать ещё тысячелетия после.       Время текло медленно, как густой мёд из опрокинутой банки, но ни одна минута не казалась лишней. Лука вздохнул во сне – глубоко, с лёгким свистом. Его рука двинулась вперёд, словно искала что-то во сне. Пальцы коснулись плеча Маринетт, она улыбнулась и вновь прикрыла веки, чтоба продлить это волшебное мгновение и не расплескать по каплям хрупкое счастье, что разлилось внутри. Огромный мир изобиловал чудесами и зрелищами, но ей сейчас было достаточно просто лежать, слушать бесконечную песнь дождя, чувствовать тёплое дыхание и знать, что шрам на лбу она обязательно поцелует, когда Лука, убаюканный её близостью, откроет глаза.       Прошло несколько минут, или, может быть, лишь секунд, – время здесь потеряло власть – прежде чем рука Маринетт ожила. Пальцы, до этого неподвижно лежавшие на мужской груди, дрогнули, словно пробуждаясь от спячки, и медленно поползли вверх. Они нащупали выступающий край ключицы, прошлись вдоль шеи, поймали спокойный размеренный пульс, замерли на подбородке. Лука повернул голову чуть в сторону, подставляясь под её касания. Она провела пальцами дальше, вдоль линии челюсти к мочке уха. Щетина колола подушечки, но этот контраст лишь усиливал ощущение реальности происходящего. Ладонь погладила по щеке. Когда Лука улыбался, здесь непременно появлялись едва заметные ямочки, которые неизменно умиляли Маринетт. Не сдержалась она и сейчас – подалась вперёд, коснулась щеки губами и сразу отстранилась, желая увидеть момент пробуждения. Глубокое дыхание стало более частым и поверхностным, ресницы дрогнули и Лука открыл глаза. В кристально-голубых радужках ещё плавала поволока сна, но мутная пелена спала, стоило поприветствовать его улыбкой. Веки затрепетали, он моргнул пару раз, прогоняя остатки сна, и теперь уже на его губах родилась улыбка.       – Доброе утро, – выдохнул Лука. Голос звучал и впрямь по-утреннему – низко, с хрипотцой после долгого молчания. Каждый звук был преисполнен такой простой, но такой приятной радостью от совместного пробуждения, от осознания, что можно никуда не торопиться, а лежать и бесконечно смотреть друг на друга. Маринетт тоже хотела заговорить, но слова застряли где-то в горле, расплавленные любящим взглядом.       Рука Луки скользнула по плечу ниже, сместилась на бок, добралась до талии и безмолвным жестом попросила двинуться вперёд. Маринетт приблизилась, подчиняясь просьбе, и через мгновение их тела соприкоснулись, как идеально подходящие друг другу детальки пазла. Ладонь Луки поползла чуть ниже – не властно, не собственнически, а безукоризненно нежно, не нарушая робкой идиллии трогательного утра. Пальца Маринетт осмелели и запутались в его волосах. Их ноги переплелись под одеялом так, что тепло передавалось от одного к другому, смешивалось, становилось общим и неразделимым.       Дождь за окном не стихал. Иногда внезапный порыв ветра разгонял меланхолию, и струи начинали хлестать по стеклу чаще и звонче, словно пытаясь открыть какой-то секрет, а после стихали и вновь возвращались к привычному размеренному ритму.       – Слышишь? – прошептал Лука, уткнувшись в макушку.       – Дождь, – отозвалась Маринетт.       – И он разговаривает с нами.       Сильные руки заключили её в кольцо, из которого совершенно не хотелось выбираться. К счастью, этого и не требовалось.       – И что же он нам говорит? – Маринетт чуть поёрзала, поудобнее устраиваясь на мужской груди.       – О том, что мы созданы друг для друга. И поэтому он скрывает нас от всего мира.       Лука усмехнулся – совсем беззвучно, одними мышцами, но она почувствовала эту усмешку щекой и приподняла голову, чтобы видеть его лицо. Их взгляды встретились, и в этот раз не нужно было слов. Всё, что можно было сказать, уже жило между ними в утреннем свете, мерном дожде, сплетении тел. Маринетт потянулась к его лицу. Рука замерла над виском, и Лука чуть мотнул головой, напрашиваясь на ласку. Ладонь погладила по волосам, вернулась к лицу, пальцы проскользили по переносице, по спинке носа, задели чуть припухшие губы. Он не сдержался – уже сам притянул её выше, перехватил руку и поцеловал костяшки пальцев, тут же переплетая их со своими. Другая рука, прежде лежавшая на границе бедра, двинулась вверх, прошлась по спине и нашла пристанище между лопаток. По позвоночнику от таких движений разбегались мягкие, как прикосновение пёрышка, мурашки.       Следующий поцелуй угодил в лоб, потом поочерёдно в прикрывшиеся веки, следом в самый кончик носа и лишь затем в губы – коротко и невесомо. Маринетт ответила столь же легко и бережно. Каждый миг их поцелуя был до краёв наполнен теплотой, заботой, чуткостью. Он насквозь пропитался тягучей сладостью, и сил не находилось, чтобы его разорвать даже под угрозой дефицита кислорода. Отстраниться всё же пришлось, но одна ласка тут же сменилась другой. Пальцы Луки дрогнули и начали медленное путешествие к пояснице, очерчивая каждый позвонок и каждую впадинку между ними. Во все стороны от точек соприкосновения разливались потоки тепла. Маринетт млела. Её собственные пальцы в это время изучали его лицо – вновь, как будто впервые. Провели по линиям бровей, скользнули к вискам, проследовали дальше, чтобы запутаться в лазурных волосах. Она намотала одну прядь на палец, потом отпустила, наблюдая, как непокорные волосы медленно возвращаются в прежнее положение. Лука улыбнулся краешком губ.       – Что ты делаешь? – спросил он шёпотом.       – Изучаю.       – Какую-то важную науку?       – Тебя. Каждую клетку.       – И какие выводы?       – Ты очень красивый. И очень… мой.       – Абсолютно взаимно.       Короткий разговор вновь сменился поцелуями, которые Лука щедро рассыпал по всему предоставленному пространству. Губы касались скул, подбородка, шеи, ключиц, плеч – всюду, куда могли дотянуться, но не спешили преодолевать негласную преграду, где начиналась округлость обнажённой груди. Стоило Луку опуститься настолько низко, что Маринетт чувствовала его дыхание вблизи сосков, как он вновь целомудренно поднимался выше и с утроенным рвением принимался осыпать нежностями ключицы. Терпения ему было не занимать. Ей же оставалось только уповать на его волю, но если притихший разум принимал неспешные правила игры, то тело норовило устроить бунт. Поясница рефлекторно прогибалась так, что грудь ложилась ровно в ладони Луки. Пальцы, блуждающие по спине, каменели от напряжения и впивались в кожу, неосознанно подталкивая ближе. Дыхание учащалось, но спешка была излишней. Его руки и губы продолжали прочерчивать маршруты по телу Маринетт, но делали это столь неторопливо, будто в распоряжении у них был не день, а целая вечность. Под рёбрами продолжало клубиться тепло, стекая всё ниже, к животу и промежности, где превращалось в жар, терпеть который становилось невыносимо. Маринетт тихо застонала, когда Лука в очередной раз опалил дыханием грудь и сместился вбок. Сложно было предсказать, сколько ещё она протянет, окутанная этой хрупкой осторожностью. Вспышки в голове затмевали разум и подталкивали действовать активнее – царапнуть по спине, закинуть ногу на мужское бедро, прижаться ещё плотнее, жадно впиться в губы, прошептать на ухо о своём желании… Но действия Луки обескураживали, и она лишь принимала ситуацию как данность, покорно ожидая, когда рассудок покинет голову напрочь. Ждать оставалось недолго, судя по бархатистому шёпоту.       – Любимая…       Горячие губы проскользили вдоль хрящика уха, кончик языка тронул мочку, и Маринетт задрожала от обострившихся ощущений.       – Люби… мый…       Она задохнулась на полуслове, уже совершенно не помня себя. Голова пошла кругом, и невозможно было понять, это мир вокруг пошатнулся и рухнул, утратив опору, или Лука одним выверенным движением перевернул её на спину. Спустя миг он уже навис над ней, поймал её взгляд, наградил смазанным поцелуем в губы и наконец позволил себе спуститься к груди. Стоило его губам лечь на контур ареолы, как Маринетт вздрогнула и протяжно застонала. Язык умело вычерчивал круги вокруг набухшего соска, и она планомерно сходила с ума оттого, насколько прекрасны были даримые им ощущения. Внутри всё сжималось и готовилось к взрыву, точно для достижения пика ей и не требовалось ничего больше, лишь Лука не прекращал ласкать грудь.       – Как же я люблю тебя, – на выдохе прошептал он, лишь на пару мгновений прерывая нежности.       Дальнейшее окончательно заставило поверить, что границы реальности стёрлись. Рука Луки двинулась вниз, очертила ягодицу, сместилась к внутренней стороне бедра и легонько подтолкнула, призывая раздвинуть ноги. Тут же пальцы легли на промежность, заставляя застонать чуть громче. Потерявшейся в блаженной неге душой Маринетт чувствовала любовь Луки, бедром явственно ощущала отражение её плотской стороны. Силу, с которой он к ней прижимался, ничем нельзя было измерить. Он её хотел. До одури, до безумия, до судорог в пальцах. Хотел.       Его палец дразня погрузился в лоно, и Маринетт вцепилась в плечи. Мало. Чудовищно мало. Она подалась бёдрами вперёд, насаживаясь глубже.       – Моя нетерпеливая…       Секундная ухмылка дала понять, что с промедлениями на сегодня покончено. К одному пальцу добавился второй, свободная рука стиснула грудь, и до слуха донёсся глухой полустон-полурык. Теперь уже Лука утрачивал над собой контроль, но в его действиях по-прежнему не прослеживалось ни грамма животной похоти – лишь чистая любовь во всех своих ипостасях.       – Как же я тебя хочу… – страстно зашептал он.       Пальцы, что хозяйничали внутри, чуть согнулись, и Маринетт прошибло током, стоило им задеть сплетение нервных окончаний. Спина выгнулась в дугу, и Лука, довольный реакцией, пустил в ход последний козырь, против которого у неё не оставалось ни единого шанса, – накрыл подушечкой большого пальца клитор. Она хотела взвыть, но подавила звук, закусив губу. Он продолжил ласкать её рукой, доводя до исступления, и лишь когда она прекратила сдерживать стоны и мольбы, сжалился – убрал руку и примерился ко входу членом.       – Хочу… – пролепетала хриплым голосом Маринетт.       Каждая клетка её тела билась в истерике в ожидании. Всё вокруг решительно потеряло всякий смысл: порыв ветра сильнее распахнул окно, одеяло сползло на пол, телефон с прикроватного столика разразился парочкой уведомлений, но Маринетт жаждала раствориться в Луке. Жаждала отдаться ему без остатка, чтобы черпать в их единении силы и насквозь пропитаться его энергией.       Он вошёл в неё медленно. Она чувствовала, как раскрывается навстречу, как тело принимает его, как каждый миллиметр этого пути отзывается во всех клетках сразу, и видела в его радужках собственное отражение. Лука не отводил глаз, словно боялся упустить нечто важное, что передавалось только через взгляд. Дождь за окном словно замер, или, может быть, они перестали его слышать, потому что музыка, звучавшая между ними, отныне заглушала всё. Лука двигался тягуче и плавно, как вода по ровной поверхности. Никаких резких толчков, никакой жадности – только скольжение до запредельных глубин, от которого мир вокруг терял очертания, расплывался, исчезал. Руки Маринетт лежали на его спине. Пальцы изредка впивались в кожу, но не царапали – лишь искали опору, чтобы не раствориться вместе с уплывающим миром. Любовь Луки не умещалась в его сердце. Она выплёскивалась наружу и заполняла собой всё пространство. Маринетт это чувствовала без слов и столь же чётко, как приближающуюся волну оргазма. Она нарастала медленно, поднималась откуда-то изнутри, захватывала всё тело, наполняла каждую клеточку. Она не закричала. Только выдохнула любимое имя одними губами, почти без звука, и Лука поймал этот выдох ртом, превращая в долгий поцелуй. Он замер внутри неё, и она чувствовала, как пульсирует его тело в унисон с её собственным.       Несколько секунд они лежали неподвижно, не в силах пошевелиться. Мир возвращался на законное место медленно – сначала звук нестихающего дождя, потом серый свет за окном, ощущение смятой и вымокшей простыни под спиной, тепло Луки. Он оставался внутри, не двигаясь, а просто существуя. И это было правильно. Естественно.       Лишь отдышавшись и успокоив сердцебиение, Лука повернулся и устроился на боку. Маринетт провела кончиком пальца по его груди, очерчивая линию от впадинки между ключицами до солнечного сплетения. Он поймал её руку, поднёс к губам, поцеловал каждый палец по очереди. Она улыбнулась, утыкаясь носом в его плечо. Пахло чуть острее чем обычно, мускусным запахом близости, который красноречиво напоминал, что случившееся ей не приснилось.       Маринетт приподнялась на локтях, чтобы лучше видеть лицо Луки. Взгляд мгновенно выцепил прядь, закрывшую тот самый шрам, который ей хотелось поцеловать после пробуждения. Она потянулась, чтобы коснуться лба и убрать волосы, осторожно приоткрыла тонкую белую ниточку, разрезавшую ровную кожу, погладила подушечкой указательного пальца. Лука позволил.       – Мне было лет шесть, и я грохнулся с горки на зернистый настил, – тихо заговорил он, предвосхитив вопрос, что вертелся на языке. – Вроде не так уж и сильно. И даже помню первые пару мгновений после падений. Меня осматривали, а дальше… пустота. Ничего не помню. Но шрам остался.       – Ты был смелым мальчиком.       – Может быть, – пожал плечами Лука.       Необъяснимый порыв обнять его охватил Маринетт, и она поспешила покрепче к нему прижаться, а затем потянулась выше и поцеловала шрам – медленно и бережно, забирая себе давнюю и уже забытую боль.       Люди действительно слишком хрупкие. Одно неловкое движение – шрам. Одно неосторожное слово – боль, что иногда куда страшнее внешних изъянов. Но даже будучи взрослыми и умея распознавать опасности, они всё равно двигаются вперёд. Живут. И если всё делают верно, находят своё счастье среди миллиардов чужих людей и помех.