Боги – не роботы

Он падает. Илью трясёт, лед холодный, и он может лишь думать о том, что не должен чувствовать его так остро, так близко. Он поднимается. Едет дальше. Он уже потерял своё золото, но просто должен доехать. Должен выдать чистый прокат. У них будет бронза. Илья падает дважды. Поднимается и продолжает скорее на инстинктах, отточенных месяцами усердных тренировок до ночи. Он едет без разбора. Какой в этом смысл? Два падения. Он даже не в десятке. Он, блять, только что проиграл свои Олимпийские игры. Он проиграл. Музыка орёт, трибуны замирают, но ему искренне плевать. Его тащат дать интервью, пожать руку Шайдорову, блять, золотому медалисту. Это его место. Здесь должен был стоять он. Но он виноват. Он не проиграл априори сильнейшему, он проиграл себе. Малинин слабо улыбается Михаилу, притягивая его в короткие объятия. Прости, мой максимум. Ты заслужил. Илья был сильнее, имел большую стоимость программ, катал лучше, но сегодня он не смог. Не смог сегодня, а то, что было до – кому на это не плевать? Сегодня Шайдоров победил. Это факт. Он заслужил. Илья – нет. Он сбегает. Команда даже не ищет. Знают характер, знают, что сейчас бесполезно. Возможно, бесполезно и впредь. Илья падает на пустые картонки и сомневается, что сможет встать. Что сможет в принципе когда-то в этой жизни встать и идти, ехать, прыгать. Пятерной? Он, блять, классику не докрутил. Пальцы зарываются в волосы, сжимая до приятной, такой нужной сейчас боли. Хочется кричать, но из горла вырывается только тихий хрип, смешанный с истеричным скулежом. Илью трясёт. Блять, это пиздец. Просто… не было слов. Он часто был эмоционален, научился держать себя в руках, но сейчас он даже не мог понять, как, блять, умудряется откровенно рыдать, когда сил хватает лишь на пустое разочарование. Он сипит, падая спиной на бетон позади. Воздуха не хватает. Голова раскалывается. Блять, как заставить себя не думать? Он слишком много думает. Он просто не может остановиться. Хватит. Прекрати думать. Хватит. Ильяильяильяильяилья. — Илья. Его выбивает хлесткая пощёчина. Мысли не способны бить физически. Мысли бьют внутри, там же и режут, а щека предательским огнём горит, пока перед ним на коленях сидит Гуменник. — Илья. Я могу? — Тот кивает на свои руки, спрашивая, очевидно, может ли касаться. Ну да. Вовремя. Малинин не язвит. Даже в голове. Только кивает, сам тянется ближе, лихорадочно бубнит что-то и, кажется, просит не отпускать. — Все в порядке. Я здесь, Илья, рядом. Петя без раздумий позволяет ему неуклюже забраться к себе на колени, обнимает такого дрожащего, гладит по волосам, редко целуя в висок, и повторяет, как заведенный: — Я здесь. Все в порядке. Ничерта не в порядке, но сейчас Гуменник может ему хоть уравнения квантовой физики рассказывать, лишь бы только не молчал, лишь бы не оставлял его один на один с этим. С разочарованием мира. С шоком и жалостью команды. С гневом тренеров. С неверием отца. Со слезами матери. Он не железный – бог, но не робот – он не вынесет. Он сгибается пополам, утыкаясь носом в шею Пети, но кажется, все еще не ломается. То ли тянет время, то ли не принимает до конца глубину провала, то ли тёплые руки давят слишком мягко, чтобы не поддаться им. — Илюш, воды. Тебе нужно. Гуменник тянет небольшую баночку, считай для детей, и Илья принимает. Держит дрожащими руками, пытается открыть, срывает к чертям кусок ногтя, когда ладони мягко накрывает чужая – большая, крепкая и такая родная. Бутылку Гуменник открывает пальцами. Даже иронично, мускулатурой у них обычно славился Малинин. Ага, как и прокатами. — Илюш, – снова это мягкое, до ярости противное, такое любимое, наполненное злоебучим сочувствием и болью, которую затуманенный мозг даже определить не может. — Илюш, нам нужно уйти отсюда. Все уже расходятся, людей мало, нам нужно в номер. Малинин кивает, поднимается, словно тряпичная кукла, подвластно чужим рукам и, только сделав шаг, вновь утыкается в чужую грудь, сжимая в ладонях форменную кофту. — Я не хочу. Гуменник не отвечает. Просто обнимает, целует в лоб и вкладывает ему в руку маленькие – даже меньше стандартных айр-подсов – беспроводные наушники, а следом – телефон. — Я пойду на расстоянии, но буду рядом. Если нужно будет, оттянем особенно навязчивых. Давай, музыку на максимум и жду тебя в номере. Илья кивает. Петя выходит первым. Малинин надевает наушники, без раздумий увеличивая громкость, и на миг кусает губы, услышав песню, но все же идёт. Трек стоит на повторе. Илья проваливается в него настолько, что даже не замечает окружающих людей. Просто идёт и подпевает. Сегодня он проиграл. Проиграл себе, но Петя ему выиграл. Илья понимает, насколько это глупо, но все же надеется, что так продолжится и дальше. Это не пройдёт за день, за неделю, просто нет… Но он искренне надеется, что в этой войне с ним за его же сознание Петя будет побеждать. Чаще, пожалуйста. Желательно, всегда.

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко;

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далёко

В прекрасное далёко я начинаю путь.

Я клянусь…

Илья не клянется уже ни в чем. Он ничего не обещает и тем более не знает. Понимает лишь то, что ближайшие сутки проведёт у Гуменника, всячески пряча лицо от собственной команды в его шее, и блять… Его все устраивает. Возможно, хотя бы это он заслужил. По крайней мере Петя так утверждает. Пете Илья верит.