Разложение на два

Смешно было. Правда смешно, до тупого, почти болезненного хрипа в груди. Смех у Аарона вырвался резко, живо, почти облегчённо, будто на секунду всё это напряжение наконец дало трещину. Он даже наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, всё ещё глядя на Эндрю с этим своим кривым, уставшим весельем. А потом всё оборвалось. Прямо посреди вдоха. Рот остался приоткрыт, но звук так и не вышел. Глаза потухли быстро, будто кто-то внутри щёлкнул выключателем. Мысль пришла не постепенно. Она врезалась. Резко. Глубоко. Неприятно точно. Если Эндрю влюбится… Если у него появится кто-то. Кто-то, кто будет рядом. Кто-то, кто будет трогать. Смотреть. Дышать слишком близко. Тогда что. Тогда он тоже будет это чувствовать? Где-то внутри неприятно скрутило. Не больно. Хуже. Тошнотворно пусто. Аарон медленно выпрямился. Смех окончательно умер у него в горле. Он даже не сразу понял, что уже отстранился от Эндрю на полшага, будто тело среагировало раньше головы. Не от злости. От чего-то более тихого. Более подлого. Паника под кожей всегда поднимается именно так. Без крика. Он сжал зубы. Он мог принять, что Эндрю гей. Правда мог. Мир от этого не рухнет. Эндрю имел право хотеть кого угодно, чёрт возьми. Он и так слишком долго жил, как загнанное животное, чтобы ещё и в этом себя душить. Аарон хотел, чтобы ему было хорошо. Честно. Но мысль о другом не отпускала. Он не мог… не мог спокойно представить, что теперь он тоже будет внутри этого. Что любое чужое прикосновение к их телу не остановится на коже. Что оно провалится глубже. Туда, где они оба. Это тело не было просто телом. В нём слишком много всего застряло. Слишком много памяти, которую никто не звал. Пальцы Аарона непроизвольно сжались в кулаки. Он смотрел куда-то мимо Эндрю, но видел совсем не его. Для него мужчины не были чем-то абстрактным и безопасным. Они были тяжёлым дыханием в ухо. Грубыми руками, которые держат слишком крепко. Чужим весом, который давит так, что лёгкие забывают, как работать. Темнотой, в которой члены пихают туда, где больно, где узко, где никто не спрашивает. Ртом, который раздирают до хрипа. Задницей, которую рвут до белого шума в голове. Память не спрашивает разрешения. Она просто лежит под кожей, как заноза, которую сколько ни игнорируй, всё равно нащупаешь. Эндрю мог молчать. Мог закрываться. Мог вырезать куски воспоминаний, как гнилую ткань, лишь бы дышать ровнее. Аарон… помнил. Не потому что хотел. Просто голова у них одна на двоих. Как ни притворяйся. Он столько лет старательно смотрел в другую сторону. Делал вид, что если не трогать эту дверь, она сама исчезнет. Что если не открывать, то и знать не обязательно. Но она никуда не делась. И сейчас стояла прямо перед ним. Тихо. Терпеливо. Аарон медленно провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с кожи что-то липкое, невидимое. - Чёрт… - выдохнул он почти беззвучно. Рядом Эндрю всё ещё сидел слишком тихо. Слишком настороженно. Будто уже чувствовал, как внутри снова что-то пошло трещинами. Аарон прикусил губу так сильно, что на языке проступил металлический привкус. Челюсть свело, пальцы сами собой сжались в кулаки до побелевших костяшек. Он опустил голову, будто это могло спрятать то, что уже вырвалось наружу, уже дрожало под кожей, уже трескалось где-то глубоко внутри. Голос всё равно подвёл его. - Как ты можешь… - слова застревали, ломались о горло, - как тебе могут нравиться мужчины… после того, что они с тобой делали?.. Тишина не просто повисла. Она осела тяжёлым слоем между ними, липкая, густая, как воздух перед грозой. Эндрю не ответил сразу. Он медленно повернул голову, будто каждое движение проходило через густую воду. Долго смотрел на Аарона. Слишком долго. В этом взгляде не было вспышки ярости, не было привычных игл. Только усталость. Глухая, старая, въевшаяся в кости. И что-то ещё, тяжёлое, как камень, который носят внутри годами. Он моргнул один раз, медленно. - Он просто играл в мяч, - выдохнул Эндрю, нахмурившись, будто сам не понимал, почему это вообще нужно объяснять. - Это проблема? Он сложил руки на груди, резкое движение, почти защитное. Фыркнул тихо, раздражённо, но в этом звуке не было настоящей злости. Скорее усталое непонимание. Будто Аарон опять смотрел куда-то не туда. Тишина между ними стала гуще. Аарон поднял глаза. В них горело сразу слишком много всего. Злость, которая искала выход. Страх, который он бы предпочёл никогда не чувствовать. И жалость, от которой хотелось вывернуться наизнанку. Он ненавидел не Эндрю. Он ненавидел то, что им сделали. Ненавидел то, что у них даже не было шанса быть нормальными, обычными, тупо живыми без этого мусора в голове и под кожей. Их детство не сломалось. Его методично, терпеливо отравляли, пока оно не сгнило изнутри. И теперь каждый шаг вперёд ощущался как шаг босиком по битому стеклу. Можно идти. Теоретически. Но кровь всё равно будет. Аарон тяжело выдохнул. Воздух вышел рвано, будто грудная клетка сопротивлялась. Под взглядом Эндрю он вдруг почувствовал себя… неуютно. Почти неловко. Словно именно он сейчас стоял на чужой территории. - Нет… не проблема, - пробормотал он наконец, голос сел, стал ниже. Слова давались тяжело. Каждое приходилось буквально вытаскивать. Он провёл ладонью по затылку, взгляд на секунду ушёл в сторону, потом вернулся. - Знаешь… если ты правда хочешь быть рядом с кем-то… и это не причиняет тебе боль… - он сглотнул, горло неприятно сжалось, - тогда, наверное, это нормально. Он сказал это, но внутри ничего не стало легче. Аарон сам не знал, готов ли он. Не знал, сможет ли когда-нибудь спокойно пережить мысль о чужих руках на их теле. О чужом дыхании слишком близко. О том, как кто-то снова вторгается туда, где и так слишком тесно от воспоминаний. Мысль скребла изнутри. Но если Эндрю сможет… Если он не сломается. Если он действительно этого захочет… Может быть, когда-нибудь и Аарон научится просто дышать рядом с этим. Не сжиматься. Не ждать удара. Может быть. Когда-нибудь. Аарон смотрел куда-то мимо, в пустой угол их выдуманной комнаты, будто там можно было спрятаться от собственных мыслей. Пальцы впились в ладони так сильно, что ногти оставляли полумесяцы боли, но он почти не чувствовал. Его мутило. Глухо, вязко, как после долгой болезни. Не от Эндрю. От всего остального. От того, что им вообще приходится это обсуждать. Что нормальные люди в их возрасте думают о какой-то херне вроде экзаменов или вечеринок, а они сидят внутри собственной головы и пытаются разобрать, где заканчивается прошлое и начинается хоть что-то живое. Ему хотелось, чтобы Эндрю был свободен. По-настоящему. Без оглядки. Без этого липкого груза под кожей. Но страх всё равно стоял в груди колом. Рвал изнутри, как тупой нож. - А что если ты будешь любить его… - голос сорвался, стал хриплым, как будто он долго молчал перед этим, - мне?.. Мне тоже придётся?.. Он запнулся, сглотнул, и слова полезли дальше, уже почти через силу: - А если нам будут нравиться разные люди - что тогда? Эндрю… любить парней - это неправильно. Мама сказала. Все так говорили. Это… это мерзко. Я не хочу, чтобы мне приходилось быть с мужчиной. С тем, кто мне не нравится. Он выдохнул после этого, резко, будто сам себе врезал. В его словах не было злобы. Только чужие голоса, вбитые слишком глубоко. И страх. Старый, липкий, плохо переваренный страх. Эндрю застыл. Прямо физически. Плечи медленно сжались, будто удар пришёлся куда-то под рёбра. Кожа на лице побледнела, и это было хуже любой вспышки ярости. Он выглядел так, словно из него тихо вытащили что-то важное и не вернули обратно. - Ты… - выдохнул он едва слышно. Голос сел. - Я не выбирал, кого любить. Он не поднимал глаз. Смотрел куда-то вниз, на свои руки, как будто там можно было найти объяснение. Пауза затянулась. - Ты считаешь меня грязным? - тихо. Почти ровно. - Я… я мерзкий для тебя? Без обвинения. Без яда. Хуже. Так, будто он сам только сейчас начал бояться, что это правда. Будто внутри него медленно, болезненно складывалась мысль: если даже он… если даже единственный человек, который всегда был рядом… если он тоже… Тишина между ними стала жёсткой, как натянутая проволока. И в эту секунду до Аарона дошло. Поздно. Конечно же, блядь, поздно. Он хотел защитить. А вместо этого только что ударил ровно туда, где и так всё держалось на честном слове. Грудную клетку неприятно сдавило. - Я… - он запнулся, но слова уже ничего не могли исправить. Эндрю не слушал. Он не ответил. Даже не посмотрел. Он просто развернулся и пошёл к двери их внутренней комнаты . Щёлк. Дверь захлопнулась. Резко. Глухо. И Эндрю исчез. Ушёл наружу. Туда, где всё настоящее. Где мышцы двигаются по-настоящему. Где воздух холоднее. Где тело - их общее тело - на время становится его. Аарон остался внутри. Один. Он слышал, как шаги Эндрю удаляются где-то на границе восприятия. Как просачивается глухой шум внешнего мира. И потом - пустота. Та самая, от которой трудно дышать. Он медленно сжал кулаки сильнее. Он правда не хотел сделать больно. Он хотел разобраться. Разложить всё по полкам. Чтобы было понятно, где опасность, где нормально, где можно не ждать удара. Но он всё перепутал. Перепутал защиту с отвращением. Чужие слова со своими. А снаружи, в их теле, Эндрю молчал. Не плакал. Не срывался. Просто шёл. Шёл быстро, почти механически, как будто если остановиться хоть на секунду, внутри поднимется что-то слишком большое, слишком тяжёлое. Он не знал, куда идёт. Просто не хотел больше слышать голос Аарона. Даже если этот голос звучал прямо у него в голове. Страх подкрался не сразу. Сначала просто неприятное знание под кожей, тихое, липкое, как пот под воротником. А потом Аарон понял, что ждёт. Ждёт наказания. Он сидел в пустой выдуманной комнате, слишком тихой, слишком неподвижной. Воздух здесь всегда был одинаковый, но сейчас он казался тяжёлым, густым, будто кто-то медленно выкручивал кислород. Пальцы дрожали, хоть он и сжимал их в кулаки до побелевших костяшек. Он знал, как это обычно бывает. Когда он заходит слишком далеко. Когда задевает то, к чему лучше не прикасаться. Эндрю не кричал. Никогда не кричал. Не устраивал сцен. Не бил. Он просто… показывал. И от этого было во сто крат хуже. В груди у Аарона неприятно скрутило. Мысль ударила резко и холодно: он обидел его. Сильно. Глупо. Как всегда, когда пытается говорить о вещах, в которых сам до конца не разбирается. Если Эндрю решит… Если он снова откроет это… Аарон судорожно втянул воздух через нос. Он уже чувствовал, как память шевелится где-то на границе сознания. Не его память. Никогда полностью не его. Но достаточно близко, чтобы тело начинало помнить раньше головы. Он боялся. Боялся снова оказаться внутри чужих обрывков, где воздух всегда пахнет потом и чем-то металлическим, где руки слишком тяжёлые, где невозможно пошевелиться вовремя. Эндрю умел это делать. Не со зла. Хуже. Как будто считал, что Аарон должен знать. Должен видеть. Должен перестать отворачиваться каждый раз, когда становится слишком темно. Потому что тогда… тогда Аарон исчезал. Убегал внутрь себя, захлопывал двери, глох к происходящему, оставляя тело на того, кто выдержит. А Эндрю выдерживал. Всегда. Не потому что хотел. Потому что выбора не было. Потому что если один ломается - второй должен стоять. И он стоял. Раз за разом. Слишком спокойно. Слишком тихо. Принимал на себя всё, что падало сверху, как будто так и надо. Аарон зажмурился на секунду. Чёрт. Если он сейчас начнёт показывать… Желудок неприятно сжался. Он почти ждал, что вот-вот накатит. Что тишину прорежет знакомое скольжение чужих воспоминаний. Что стены их комнаты треснут и поплывут, как бывало раньше. Но хуже всего было другое. Он не собирался его останавливать. Даже если начнётся. Даже если снова будет нечем дышать. Горло болезненно сжалось. Слово застряло там, где ему и место. Он дал себе обещание давно. Глупое, упрямое, намертво вбитое под кожу. Он не будет говорить это. Никогда. Потому что для него это слово давно стало чем-то грязным, липким, унизительным. Чем-то, что слишком часто звучало не как просьба, а как капитуляция. Как будто поставить Эндрю по ту сторону. Туда, где стояли те. Этого Аарон не допустит. Даже если будет больно. Даже если снова придётся смотреть. Он медленно разжал пальцы и снова сжал их, сильнее. Комната молчала. И это молчание тянулось слишком долго. Ты не мерзкий, - прошептал Аарон так тихо, будто боялся, что даже воздух осудит его за опоздание. - Я просто идиот. Слова прозвучали сдавленно. Не как театральное признание. Как констатация. Он опустил голову, глядя на собственные ладони, будто на них можно было увидеть список всех раз, когда он облажался. Сколько раз он уже ранил Эндрю? Сколько раз сначала говорил, потом думал? Сколько раз прятался, когда становилось слишком больно, оставляя другого разгребать то, что они оба не выдерживали? И каждый раз потом - раскаяние. Извинения. Вина, которая въедалась в кости. Каждый раз он делал то самое, за что потом должен был расплачиваться. Он сглотнул. Горло саднило. Да, он виноват. Не абстрактно. Не красиво. По-настоящему. - Я… я тоже не понимал, что чувствую. Что делаю. Что несу, - слова путались, но он не останавливался. - Это ведь нормально, да? Мы ошибаемся. Мы оба. Он нервно усмехнулся, но звук вышел сухим. - Я не имел в виду то, как это прозвучало. Я не считаю тебя грязным. Я… я боюсь, что тебя тянет к мужчинам только из-за того, что с нами сделали. Что это не ты выбираешь, а это дерьмо внутри. Травмы не должны решать за человека, кого ему любить. Не должны, да? Он говорил всё быстрее, будто если остановится, то не сможет продолжить. - Ты ведь сам не всегда понимаешь, что чувствуешь. И я не понимаю. Мы оба тупим. Просто я чаще, чем ты это показываешь. Он криво усмехнулся, заранее готовясь к тишине. К пустоте. К тому, что это повиснет в воздухе и останется без ответа. — Я сказал полную хрень. Я не считаю тебя грязным. Я считаю грязной всю эту ситуацию. Я не хочу, чтобы ты думал, что ты какой-то бракованный для женщин только потому, что тебя насиловали. Что если тебя рвали, значит теперь ты обязан любить мужчин. Это не так. Ты не сломаный кусок мяса. Он говорил почти шёпотом, не заботясь о том, что за стеной сопит Тильда, переворачиваясь во сне. Мир снаружи был приглушён, далёк. Сейчас существовала только эта внутренняя тишина. Ответа не было. Комната не изменилась. Стены не дрогнули. Никаких вспышек памяти, никаких обрушившихся картинок. Только усталость. Тело снаружи медленно тянуло ко сну, веки тяжелели, мысли расплывались. Аарон чувствовал, как граница между бодрствованием и забытьём становится тонкой, как плёнка. И уже на самом краю, почти растворяясь, он услышал. Не голос. Скорее мысль, чёткую, короткую, знакомую до боли. - Ты идиот. Без злости. Без яда. Просто факт. Аарон слабо усмехнулся, позволяя темноте накрыть его. То, что Эндрю ответил, значило больше, чем любые длинные речи. Значило, что он не отвернулся окончательно. Что дверь не захлопнулась навсегда. И этого оказалось достаточно, чтобы провалиться в сон без ощущения, что его сейчас разорвёт изнутри.