Тепло наших рук

Двое суток в обсерватории пролетели в лихорадочных сборах. Атмосфера была густой, как кисель: тревога, спешка и горечь утраты висели в каждом углу. Катя работала на автомате, сворачивая пайки в непромокаемые мешки, проверяя болты для арбалета, которые Денис доверил ей полностью. Ее мысли, однако, были далеко от упаковки. Они возвращались к тому моменту в теплице. К его взгляду. К его словам: «Зато красиво». И особенно к тому, как он сказал: «Тогда я буду самым терпеливым человеком на земле». В нормальном мире это можно было бы счесть заигрыванием. Здесь, сейчас, это звучало как обет. Или как приговор. Ей, которая всегда полагалась только на себя, мысль о том, что кто-то готов ждать, заслуживать, была чуждой и пугающей. Она не знала, что с этим делать. Поэтому она решила отмахнуться. Запереть это воспоминание в самый дальний ящик, вместе с другими бесполезными вещами из «до»: запахом маминых духов, ощущением нового платья, смехом в кинотеатре. «Глупости, — говорила она себе, с силой вдавливая в рюкзак банку тушенки. — Он просто добряк. Бывший медик. Видел слишком много смертей, вот и цепляется за любую жизнь. Я для него — просто еще один пункт в списке спасенных, как Маша. Проект. Обязательство». Но затем в памяти всплывало его лицо в момент, когда он увидел ее волосы. Не доброе, не жалостливое. Шокированное. Пораженное. Почти… потерявшее дар речи. Так не смотрят на проект. «Прекрати, — мысленно рявкнула она на себя, завязывая шнурок на кроссовке так туго, что пальцы заболели. — Сейчас не до этого. Выжить надо. Бежать. Не отвлекайся на сантименты, которые могут тебя убить». Она старалась избегать Дениса, поручая себе задачи в противоположном конце обсерватории от него. Но он, казалось, не замечал ее маневра или делал вид, что не замечает. Его поведение не изменилось: все та же спокойная эффективность, тихие распоряжения, внимательные взгляды, оценивающие готовность каждого. Ни намека на то тепло, что было в теплице. И это ее бесило еще больше. То ли потому, что подтверждало ее теорию о «проекте» (проектам не уделяют лишнего внимания), то ли потому, что ей почему-то хотелось увидеть этот намек снова. В последнюю ночь перед уходом сон не шел. Катя вышла на балкон под купол. Денис уже был там, опершись о перила и глядя на темный лес, поглотивший их незваных гостей. — Не спится? — спросил он, не оборачиваясь. — Как ты думаешь? — парировала она, останавливаясь в паре шагов от него. Он кивнул. — Да. Бессонница — наш общий недуг. — Он помолчал. — Ты все еще думаешь, что правильно будет уйти одной? Катя сжала губы. — Это логично. — Логика — вещь хорошая. Но она не учитывает одного, — он наконец повернулся к ней. Его лицо в лунном свете казалось вырезанным из мрамора. — Они ищут рыжую девушку. Одну. Мы уходим все вместе. Группа выживших, с мужчинами, стариком, ребенком. Ты затеряешься в этой группе. Это — твоя лучшая маскировка. Одиночка, особенно с такими волосами, — как маяк. Вместе мы — просто еще одна группа беженцев. Это не сантименты, Катя. Это тактика. Он снова перевел все в практическую плоскость. И снова был прав. Черт возьми, как он всегда прав. — Хорошо, — согласилась она, чувствуя, как ее сопротивление тает перед холодной сталью его логики. — Тактика. Они молча смотрели на лес. Потом Денис тихо сказал: — Жалко оставлять все это. Особенно теплицу. Ты знаешь, Маша сама вывела тот сорт томатов, что цвел у центральной стены? Из семечка, найденного в старом пакете. — Ты говорил, вырастим новую. — Вырастим, — он сказал это с такой уверенностью, будто это был не вопрос желания, а констатация факта. — Просто нужно до нее дойти. И сохранить то, что важнее теплицы. — Что? — не удержалась Катя. — Друг друга, — просто ответил он и, оттолкнувшись от перил, ушел внутрь, оставив ее одну с этим простым и невероятно сложным ответом. Рассвет был серым и мокрым. Моросил мелкий, пронизывающий дождь. Обсерватория, их крепость, стояла пустая и безжизненная. Забрали все ценное, что могли унести. Остальное — спрятали или испортили на случай, если придут мародеры. Группа выстроилась у задней калитки — той, что вела не на тропу, а прямо в гущу леса. Денис шел первым, с арбалетом наготове и огромным рюкзаком за плечами. За ним — Лев Сергеевич с картой и компасом, затем Маша, закутанная в пончо, потом Катя и замыкающие — Илья и Сергей с винтовками. — Никакого шума. Знаки только рукой. Останавливаемся по моей команде. Первая большая остановка — через четыре часа у ручья на старой карте, — тихо проинструктировал Денис. Его голос был низким и не вызывающим вопросов. — Пошли. Они растворились в зеленом полумраке леса, как призраки. Дождь заглушал их шаги, но делал путь скользким и трудным. Катя, со своим небольшим ростом, пробиралась через бурелом и папоротники, иногда отставая. И каждый раз, стоило ей замедлиться, Денис, не оборачиваясь, чуть сбавлял темп, давая ей нагнать группу. Он делал это незаметно, тактично, но она это замечала. И снова внутри поднималась знакомая волна раздражения, смешанная с чем-то теплым и непривычным. Через несколько часов ходьбы они вышли к развалинам старой асфальтовой дороги, заросшей травой по самые плечи. Пересекать открытое пространство было опасно. — Ждем, — скомандовал Денис, замирая у края леса. — Илья, Сергей, прикрыть фланги. Катя, со мной. Он лег на землю у самой кромки, и Катя, стиснув зубы, опустилась рядом. От него пахло влажной тканью, лесом и чем-то металлическим — оружием. Близость была вынужденной, их плечи почти соприкасались. — Видишь вон тот разрушенный мост? — он тихо прошептал, едва шевеля губами. Его дыхание коснулось ее щеки, и она едва сдержала вздрог. — Мы пойдем под ним, по руслу реки. Там есть проход. Меньше шансов быть замеченными. Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Ее сердце колотилось не только от адреналина ожидания. — Хорошо, что ты здесь, — вдруг добавил он так же тихо, глядя прямо перед собой. — С твоим зрением. Глаза-то у тебя острые. Это была простая констатация факта. Но прозвучало это как похвала. Как признание ее полезности не как «образца», а как члена команды. Катя сглотнула комок в горле. — Спасибо, — пробормотала она. — Не за что. Готовься. По моей команде. Они пересекли дорогу рывком, по одному, прикрывая друг друга. Под мостом было темно, пахло тиной и разложением. Русло было каменистым и скользким. Денис шел первым, оборачиваясь, чтобы помочь Маше и Льву Сергеевичу преодолеть особенно трудные участки. Когда очередь дошла до Кати, он протянул руку. Она посмотрела на его ладонь, крупную, со шрамами и мозолями, и на секунду заколебалась. Затем, поборов гордыню, вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти твердо, но не сжимая, и он легко подтянул ее наверх, помог преодолеть валун. Ее рука еще долго чувствовала тепло его прикосновения, даже когда он уже отпустил ее и пошел дальше. К вечеру, когда все были измотаны до предела, Денис нашел место для ночевки — пещерку в склоне холма, скрытую кустами. Внутри было тесно, сыро, но безопасно. — Разводить огонь нельзя, — сказал он. — Дым и свет выдадут. Сухой паек, минимум воды. Катя, первую вахту с Ильей. Я встану через три часа. Он распределил обязанности, раздал еду, помог Маше устроиться поудобнее. Катя, сидя у входа в пещеру рядом с молчаливым Ильей и глядя в темнеющий лес, думала о нем. Он был везде. Он нес самый тяжелый рюкзак. Он планировал маршрут. Он следил за всеми. Он даже сейчас, пока другие пытались заснуть, сидел, прислонившись к стене, и его глаза, казалось, видели в темноте лучше, чем у любого из них. «Он просто ответственен, — пыталась убедить себя Катя, разламывая сухарь. — Он лидер. Такова его роль. Ничего личного». Но затем она вспоминала, как сегодня утром, когда она спотыкнулась о корень, он был рядом еще до того, как она успела упасть. Не поймал. Просто подставил плечо, чтобы она могла опереться. И его взгляд, мельком брошенный на нее, был не просто оценивающим — он был… обеспокоенным. «Отстань, — мысленно сказала она навязчивым мыслям. — Он просто хороший человек в плохом мире. Не ищи там того, чего нет. Ты — его обязанность. Его долг. Его «не брошу своих». И все». Но где-то в глубине, под всеми этими слоями рационального отрицания, теплился крошечный, упрямый огонек. Тот самый, что он заметил в теплице. И он отказывался гаснуть, несмотря на дождь, усталость и страх погони. Он просто горел, тихо и назойливо, согревая ее изнутри против ее же воли.