Тепло наших рук

Решение было принято: объединенная группа двинется дальше на северо-восток, в сторону заброшенных геодезических поселков, куда, по словам Громова, редко заходили даже во время «большой охоты» на ресурсы. У них теперь было двадцать три человека, припасы, оружие и главное — цель, тяжелая и опасная, как тот серверный блок в рюкзаке Кати: расшифровать и понять наследие Светловой. Но перед долгой дорогой Денис объявил день отдыха и подготовки. «Бежать на сломанных ногах и с пустой головой — верный путь к краху», — сказал он, и с ним никто не спорил. Утро началось не с тренировок, а с непривычной суеты. Громовцы возились с техникой, пытаясь собрать из двух убитых генераторов один рабочий. Илья и Сергей обучали молодых парней из группы Громова обращению с арбалетами Дениса (их конструкция оказалась эффективнее и тише винтовок на дистанции). Лев Сергеевич, устроившись в углу с блоком и ноутбуком на скудных батарейках, погрузился в мир цифр и формул, изредка бормоча что-то себе под нос. Катя, чувствуя себя немного лишней в этой технической и военной кутерьме, ушла к ручью с ведром — нужно было постирать хоть что-то из своей единственной смены одежды. Она уже собиралась скрыться за деревьями, когда услышала за собой шаги. — Подожди, — сказал Денис, догоняя ее. В руках у него было еще одно ведро и кусок темного хозяйственного мыла. — Компанию составишь? А то мне тоже нужно кое-что отмыть. От ржавчины и… всего того. Она кивнула, и они пошли вместе, в сторону от лагеря, к небольшой запруде на ручье, которую оборудовали еще громовцы. Было тихо, солнечно и почти по-мирному. У ручья они скинули куртки. Денис закатал рукава камуфляжной рубашки, обнажив мощные, покрытые шрамами и татуировками предплечья. Катя на мгновение застыла, рассматривая узоры: старый армейский номер, стилизованного волка, какие-то координаты. Он заметил ее взгляд. — Глупости молодости, — сказал он, смущенно потирая одно из изображений. — И памятки. Чтобы не забыть, откуда я и кто со мной был. — А это? — она указала на маленький, аккуратный шрам, похожий на звездочку. — Пуля. Рикошет. В первый месяц после вспышки. Повезло тогда. Он начал энергично тереть свою куртку о ребристую доску, заменявшую стиральную доску. Катя, наблюдая за его сосредоточенным лицом и уверенными движениями, невольно улыбнулась. Он выглядел так, будто разбирал и чистил винтовку, а не стирал. — Что? — он поймал ее взгляд. — Ничего. Просто… никогда не видела, чтобы ты стирал. — А я мастер на все руки, — парировал он, и уголок его губ дрогнул. — Могу и еду приготовить, и рану зашить, и джинсы на камушке отдраить. Выживальщик-универсал. Они стирали в тишине несколько минут, лишь плеск воды нарушал покой. Потом Денис спросил, не глядя на нее: — Как ты? После вчерашнего… после всего, что сказал Лев Сергеевич. — Странно, — честно ответила Катя, выжимая свою футболку. Вода была ледяной, пальцы быстро замерзли. — Как будто на меня повесили табличку с надписью. И все теперь смотрят не на меня, а на надпись. — Я смотрю на тебя, — просто сказал он. — И вижу того самого ежика, который полез в шахту, потому что не мог позволить другим рискнуть вместо себя. И который держал оборону у терминала, пока я ворвался. Все остальное — просто обстоятельства. Его слова согрели ее больше, чем солнце. Она бросила выжатую футболку в ведро и, не думая, потянулась к его куртке, которую он уже прополоскал. — Дай, я выжму. У тебя одной рукой неудобно. Он отдал тяжелую, мокрую ткань. Их пальцы снова соприкоснулись. Катя, изо всех сил выкручивая куртку, чувствовала его взгляд на себе. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что. Ты же… мастер на все руки, но с двумя-то легче. Он рассмеялся, и это был хороший, свободный звук. — Вот точно. Согласен. Когда они закончили и развесили вещи на натянутых между соснами веревках, Денис не пошел сразу обратно. Он сел на большой, плоский камень у воды и достал из кармана маленькую, потрепанную точилку и свой нож. — Присаживайся, — предложил он. — Солнце греет. Можно просто посидеть. Катя села рядом, оставив между ними расстояние в полметра. Он начал с ритмичным, почти медитативным шипением точить клинок. Звук был успокаивающим. — Я помню, — вдруг сказала Катя, глядя на воду, — как в первый год я нашла заброшенную дачу. И там, в погребе, была банка с вишневым вареньем. Закатанная еще «до». Я ее съела за один день. Просто сидела на крыльце, ела ложкой и плакала. Потому что оно было сладким. И потому что больше не для кого было его беречь. Денис перестал точить. Он смотрел на нее, и в его глазах не было жалости. Было понимание. — У меня был похожий момент, — сказал он. — Нашел пачку нераспечатанных сигарет «Беломор» в брошенном «Уазике». Я не курю. Но сел, закурил одну, задохнулся, выругался… и расплакался. Потому что это была последняя, идиотская, бесполезная связь с миром, где такие вещи просто были. Где их можно было купить в ларьке, ругаясь на цену. Они снова замолчали. Но это молчание было другим. Оно было общим. Общей болью, вытащенной на свет и положенной между ними, как еще один камень у ручья. — Знаешь, — сказал Денис, снова принимаясь за нож, — я иногда думаю, что самое страшное — не Тени, не голод. А то, что мы забываем простые вещи. Как смеяться без причины. Как держаться за руки просто так. Как варить варенье. — Мы варим похлебку, — с горькой усмешкой заметила Катя. — Это начало, — он улыбнулся. — Потом будем варенье. Обязательно. Найдем вишню где-нибудь. И сварим. Ведро. И будем есть ложками, пока не заболят животы. Или пока Илья не отнимет, жадина. Она рассмеялась, и смех вышел легким, почти девичьим. Она давно так не смеялась. — Ты странный, — сказала она, качая головой. — Принято, — кивнул он, как будто это был комплимент. Потом он закончил точить нож, проверил лезвие большим пальцем и спрятал его в ножны. Он повернулся к ней, опершись локтем о камень. — Катя. Когда мы найдем место… тихое, безопасное. Настоящее место. Что ты хочешь сделать первым делом? Кроме варенья. Она задумалась. Раньше у нее был только один ответ: «Выжить». Теперь… — Вырастить что-нибудь, — сказала она неожиданно для себя. — Не для еды. Просто… цветок. Чтобы посмотреть, как он растет. И знать, что ему ничего не угрожает. — Цветок, — повторил он, и в его глазах вспыхнуло что-то теплое, почти отеческое. — Договорились. Будет тебе цветок. А я… я хочу сделать стол. Большой, деревянный, чтобы за ним все помещались. И чтобы каждый вечер мы ужинали за ним. Все вместе. Простая мечта. О столе. Она показалась Кате самой прекрасной и недостижимой вещью на свете. И самой необходимой. — Это хорошая мечта, — прошептала она. — Самая лучшая, — согласился он. Он поднялся, протянул ей руку, чтобы помочь встать. Она взяла ее, и он не отпустил сразу, а задержал ее руку в своей, просто стоя рядом и глядя на их сплетенные пальцы. — Пойдем, — сказал он наконец. — А то Илья, наверное, уже съел все наши пайки, пока мы тут мечтаем. Они пошли обратно, неся пустые ведра. Рука в руке. И Катя думала, что, возможно, Денис не совсем прав. Самые простые вещи — держаться за руки, мечтать о столе, говорить о варенье — они не забываются. Они просто засыпают где-то глубоко внутри, под грудой страха и боли. И чтобы их разбудить, нужен кто-то. Кто своим спокойствием, своей неуклюжей заботой и своими плоскими шутками расчистит завалы и позволит им снова увидеть свет. В лагере их встретил довольный Илья, раздававший кому-то сухари. — А, любовьbirds вернулись! — крикнул он. — Ручеек высох от ваших взглядов? — Заткнись, Илья, — сказала Катя, но без прежней злости. И даже улыбнулась. — Видишь, — шепнул ей Денис на ухо, пока они вешали ведра на крюк, — прогресс. Уже не отверткой тычешь, а только словами. — Не расслабляйся, — парировала она, но ее щеки снова запылали. — Отвертка у меня всегда при себе. Он засмеялся, и этот смех, смешанный с запахом хвои, мокрой ткани и надежды, стал для нее самым настоящим звуком жизни. Той, которую они отвоевывали у смерти, по крошке, по слову, по простой, бесценной минуте у ручья.