Вкус пепла

Город Мерси-Фоллс стоял на реке Анкрония ровно сто сорок семь лет – если верить табличке на здании ратуши, которую никто не читал, кроме туристов, а туристы сюда не заезжали. Река делила город на две половины, и это деление было не просто географическим – оно чувствовалось во всём: в запахах, в звуках, в самом воздухе, которым дышали по разные стороны. На левом берегу, там, где когда-то построили первую текстильную фабрику, потом ещё пять, а потом их и вовсе закрыли, раскинулся Чёрный берег. Так его называли те, кто жил напротив, – с лёгкой брезгливостью и плохо скрываемым страхом. Дома здесь жались друг к другу, словно пытаясь согреться, но тщетно: стёкла в окнах были забиты фанерой, краска облупилась, крыши просели. Улицы, даже днём, тонули в тени от фабричных труб, которые торчали в небо, как чёрные обгоревшие пальцы. Трубы давно не дымили, но казалось, что сажа намертво въелась в кирпич, в землю, в кожу тех немногих, кто здесь ещё селился. Пахло тиной, гнилой древесиной и чем-то ещё – сладковатым, тяжёлым, отчего у непривычных людей начинала кружиться голова. Правый берег жил. Там горели фонари даже днём – так казалось с Чёрного берега, потому что в сером свете ноябрьского неба огни человеческой стороны всё равно пробивались сквозь туман. Дома стояли ровными рядами, крашенные в спокойные цвета: бежевый, светло-зелёный, кирпично-красный. Витражи церквей ловили последний свет и отбрасывали его на мостовую цветными бликами. Улицы были шире, чище, и по ним ходили люди, которые не оглядывались через плечо каждую секунду. Между берегами висел Горбатый мост. Старый железнодорожный мост, по которому уже лет двадцать не ходили поезда. Рельсы проржавели, шпалы сгнили, перила кое-где обвалились, но пройти по нему всё ещё было можно, если осторожно перешагивать через дыры и не смотреть вниз, где Анкрония катила свинцово-серые воды, маслянисто поблёскивая на поверхности. По ночам на мосту никто не ходил. Даже те, кому совсем нечего было терять. *** Утро на Чёрном берегу наступало поздно, а если точнее – не наступало вовсе. Просто темнота становилась чуть менее плотной, и сквозь щели в стенах начинал сочиться свет – серый, нерешительный, словно просящий разрешения войти. В подвале заброшенной церкви Святой Агнессы этот свет падал на груду тряпья в углу, на которой лежал Уилл. Лежал неподвижно, глядя в потолок, где трещины в штукатурке складывались в узор, похожий на карту неизвестной страны. Он изучал эту карту каждый день уже почти год. Трещины не менялись. Менялся только он сам. Уилл пошевелился, прислушиваясь к себе. Тело отозвалось привычным набором ощущений – вернее, отсутствием ощущений. Он чувствовал холод, но не как температуру, а как факт: холодно, значит, надо надеть куртку. Он чувствовал онемение в пальцах – такое, будто отлежал руку, только это не проходило, никогда не проходило, просто становилось то чуть сильнее, то чуть слабее. Он чувствовал ломоту в суставах – тупую, ноющую, которая напоминала о себе при каждом движении, как старый артрит у бабушки, только бабушка умерла, а он нет. И он чувствовал голод. Это был не тот голод, который помнил Уилл из прошлой жизни. Тогда голод был приятным предвкушением: хочется есть, значит, скоро будет еда, и она будет вкусной, и тепло разольётся по животу. Теперь голод был пустотой. Чёрной дырой где-то внутри, которая тянула, сосала, требовала, и если не дать ей вовремя – начиналось худшее. Пальцы на руках немели сильнее. Кожа истончалась, становилась похожей на пергамент, а в особо запущенных случаях начинала трескаться, и тогда из трещин не текла кровь – её не было, – а просто обнажалась серая плоть под ней. Если не поесть совсем долго, можно было потерять палец. Или ухо. Или способность двигаться вообще. Уилл сел, свесив ноги с тюфяка. Подвал встретил его привычными запахами плесени, сырой земли, старой штукатурки и сладковатый, едва уловимый запах собственного тела. Когда он только сюда поселился, этот запах казался невыносимым. Он мылся дождевой водой, тёр кожу жёсткой щёткой, но запах оставался – запах смерти, который не смыть ничем. Теперь он привык. Даже не замечал. На полу рядом с тюфяком лежал дневник – старая амбарная книга в твёрдом переплёте, которую мать принесла месяц назад. Страницы пахли сыростью, плесенью и чем-то ещё, отдалённо напоминающим типографскую краску. Уилл открыл последнюю запись. «17 ноября. Кажется, 17. Мама приносила мясо два дня назад. Съел не всё, оставил кусок на сегодня. Если сегодня вторник, то на правом берегу ярмарка. Помню, мы ходили на ярмарку, когда я был маленький. Там пахло карамелью и жареным луком. Мама покупала мне леденцы на палочке – петушки на палочке, прозрачные, янтарные. Я любил их. Какие они на вкус? Не помню. Надо записать: карамель – сладкая. А сладкое – это... Нет. Не помню». Он перечитал написанное и попытался вызвать в памяти вкус карамели. Язык лежал во рту сухой, неподвижный. Уилл пошевелил им, провёл по нёбу – ничего. Только текстура: шершавое, влажное, безжизненное. Он отложил дневник и потянулся к свёртку в углу. Промасленная бумага, перевязанная бечёвкой. Развязал, развернул. Мясо. Сырое, тёмно-красное, с прожилками жёлтого жира по краям. Мать принесла два дня назад, и оно уже начало темнеть – там, где кусок соприкасался с бумагой, появился зеленоватый оттенок. Уилл отрезал маленький кусочек перочинным ножом, поднёс ко рту. Запаха нет. Совсем. Только текстура: волокнистая, чуть скользкая, холодная. Он положил мясо на язык, прижал к нёбу, разжевал. Безвкусно. Как пережёвывать резину или вату. Только когда кусок прошёл в горло, он почувствовал что-то – слабый металлический привкус, отголосок того, что когда-то было кровью. Он ел медленно, растягивая удовольствие, которого не было. Маленькие кусочки, тщательно пережёвывая, хотя жевать было трудно – челюсти двигались с усилием, словно шарниры, в которые забыли залить масло. Пустота в желудке утихала неохотно, по миллиметру, но всё же утихала. Когда кусок был съеден, Уилл облизал пальцы – кожа языка почти ничего не почувствовала, только гладкость собственной кожи – и завернул остатки мяса обратно. На сегодня хватит. Надо растянуть. Неизвестно, когда мать придёт в следующий раз. Он посмотрел на свои руки. Кожа на костяшках совсем истончилась, почти серая, с синеватым отливом под ногтями. Если сжать пальцы в кулак и подержать, а потом разжать, складки расправляются медленно, очень медленно – как воск, который забыли убрать с солнца. Уилл сжал и разжал несколько раз, наблюдая за этим процессом. Когда-то это пугало его. Теперь просто было. Он поднялся, разминая затёкшие суставы. Колени хрустнули сухо, без боли – хрустнули, как старые половицы. Поясница отозвалась тупым напоминанием, что сидеть неподвижно сутки напролёт не полезно ни для кого, даже для мёртвых. Одежда лежала рядом – старый свитер с высоким горлом, связанный матерью прошлой зимой. Шерсть кололась, когда он был живым. Теперь он не чувствовал колкости, только давление. Куртка – когда-то синяя, теперь выцветшая до непонятного серо-зелёного цвета, с капюшоном на синтепоне. Шарф. Перчатки – рваные, мать штопала их три раза, на указательном пальце левой руки заплатка из другой ткани, тёмно-синяя на сером фоне. Одеваясь, он двигался медленно, тщательно. Каждое движение требовало усилия, но он привык. Натянул свитер – голова прошла в воротник с трудом, пришлось поправить. Куртку застегнул на все пуговицы, кроме верхней. Шарф намотал так, чтобы закрывал лицо до самых глаз. Перчатки натянул, расправил пальцы. В кармане куртки лежало маленькое зеркальце. Уилл достал его, поднёс к лицу. Глаза. Они всё ещё были его глазами – карие, с чуть заметным золотистым отливом, который так нравился матери. Но зрачки расширены, почти во всю радужку, и белки пожелтели, как у древнего старика. Под глазами – глубокая синева, залегающая впадинами. Кожа серая, с землистым оттенком, кое-где – мелкими трещинками, особенно в уголках губ. Губы потрескались, в углах рта запёкшаяся тёмная корка. Он лизнул её – металлический вкус, своя же кровь, которая всё-таки иногда сочится, когда ткани совсем истончаются. Он спрятал зеркальце обратно. Пора. *** Выход из подвала был замаскирован старыми досками, кусками шифера и ржавым листом железа, который когда-то был частью церковной крыши. Уилл отодвигал их медленно, стараясь не шуметь – хотя кто мог услышать его в этом забытом богом месте? – и протиснулся в узкую щель. Наружный воздух ударил в лицо сыростью и холодом. Для него это ничего не значило – тело не реагировало на температуру, только фиксировало факт: холодно. Пар изо рта вырывался густыми клубами, оседал инеем на шарфе. Уилл постоял несколько секунд, давая глазам привыкнуть к свету – серому, ровному, без теней. Церковь Святой Агнессы стояла на окраине Чёрного берега, там, где город постепенно переходил в пустоши. Когда-то здесь был район рабочих – маленькие домики с палисадниками, магазинчики, даже школа. Теперь от домов остались только остовы, палисадники заросли бурьяном в человеческий рост, школа стояла с пустыми глазницами окон, и ветер гулял по её коридорам, выдувая последние остатки жизни. Уилл двинулся в сторону моста. Дорога вела через пустыри и развалины, и он знал её наизусть – каждый поворот, каждую яму, каждое место, где можно спрятаться, если что. Он шёл медленно, держась ближе к стенам, хотя в этом сером свете тени были жидкими, почти не существующими. Мимо проплывали знакомые ориентиры: остов пекарни с провалившейся крышей, сквозь которую торчали чёрные балки. Груда кирпичей на месте, где когда-то был магазин скобяных изделий. Ржавый контейнер, в котором Уилл однажды нашёл почти целый матрас и тащил его два часа до церкви, потому что матрас был тяжёлый, а силы у зомби – не как у людей, мышцы работают хуже и слабее. Где-то вдалеке залаяли собаки. Они всегда его чуяли – не видели, а именно чуяли, и начинали выть, надрывно, испуганно, как будто он был самим воплощением смерти. Уилл ускорил шаг – насколько мог ускорить, – чтобы поскорее уйти с их территории. Собаки не нападали, но их вой привлекал внимание. А внимание на Чёрном берегу могло быть опасным. Навстречу попался кто-то – тень в тени, сгорбленная фигура, закутанная в тряпьё. Уилл не разглядел, человек это или кто-то ещё, да и не пытался. Здесь, на этом берегу, был неписаный закон: не смотри на других, не заговаривай первым, делай вид, что ты просто часть пейзажа. Фигура прошла мимо, даже не повернув головы. Уилл выдохнул – выдохнул паром, клубами в холодный воздух – и пошёл дальше. Мост показался не сразу – серое на сером, он вырастал из тумана постепенно, сначала угадывался, потом проступал контурами, и только шагов за пятьдесят становился виден целиком: старые фермы, ржавые перила, тёмный провал между берегами. Уилл ступил на деревянный настил и остановился. Под ногами – шпалы, местами сгнившие, местами ещё крепкие. Между ними – чёрная вода далеко внизу, лениво текущая, с маслянистыми разводами на поверхности. Река Анкрония несла свои воды медленно, как будто тоже устала, будто ей тоже всё равно.. Уилл подошёл к перилам, опёрся руками о холодный металл, вгляделся вдаль. Слева, за поворотом реки, виднелись трубы текстильной фабрики – мёртвые, холодные, с облупившейся краской. Когда-то они дымили круглые сутки, и над городом стояло облако рыжеватого дыма, и рабочие шли на смену партиями, и жизнь кипела. Теперь – тишина. Только ветер гудит в пустых цехах. Справа, вдали, начинался правый берег. Там горели огни. Даже сейчас, днём, в сером свете ноябрьского неба, правый берег светился. Не огнями – светом самой жизни. Дома стояли плотно, но аккуратно, с черепичными крышами и крашеными фасадами. Церковные шпили тянулись в небо, упираясь в низкие облака. Между домами угадывались зелёные пятна скверов. Трава уже пожухла, но деревья ещё держали листву, бурую, осеннюю. Улицы были широкими, чистыми, и даже отсюда, с середины реки, Уилл видел, как по ним движутся крошечные фигурки людей. Он завидовал им? Нет. Зависть – слишком сложное чувство, оно требует больше жизни, чем осталось в нём. Но что-то похожее шевельнулось в груди. Тоска. Сожаление. Память о том, каково это – идти по чистой улице, не боясь, что каждый встречный захочет тебя убить. Он постоял ещё минуту, вглядываясь в тот берег, потом оттолкнулся от перил и пошёл дальше. *** Ярмарка занимала всю центральную площадь правого берега. Уилл вышел к ней через боковые улочки, держась в тени, насколько это было возможно в пасмурный день. Чем ближе он подходил, тем громче становился шум. Сначала – просто гул, потом – отдельные звуки: музыка из динамиков, дребезжащая и весёлая. Крики зазывал, перебивающие друг друга. Детский смех. Женские голоса. Стук молотков в тире. Шипение чего-то жарящегося на лотках. Запахи. Они ударили, когда площадь открылась перед ним полностью. Вернее, они ударили бы, если бы он мог чувствовать их. Сейчас он знал, что они есть, – потому что люди вокруг реагировали, потому что над лотками поднимался пар, потому что в воздухе висела дымка от жареного лука и карамели. Но сам он почти ничего не чувствовал. Только самый сильный запах – запах крови и сырого мяса пробивался сквозь онемение, и Уилл пошёл на него, как мотылёк на свет. Мясные ряды располагались в дальнем конце площади, под длинным навесом из брезента и деревянных стоек. Там торговали фермеры из окрестных деревень, приехавшие на ярмарку за свежими деньгами. Целые туши свиней и коров висели на крюках, поблёскивая салом и тёмно-красным мясом в местах разрезов. На прилавках громоздились горы субпродуктов: печень, почки, сердце, лёгкие – всё это лежало россыпью, привлекало мух, которые, несмотря на ноябрь, всё ещё кружили над едой. В больших эмалированных вёдрах плескалась кровь для колбас – тёмная, густая, пахнущая железом даже для ослабленного обоняния Уилла. Он остановился в тени какого-то сарая, оценивая обстановку. Народу было много – может, сотня человек, а может, и больше. Женщины в платках и ватниках толкались у прилавков, щупали мясо, торговались, отрезали маленькие кусочки, чтобы попробовать. Мужчины стояли кучками, курили, обсуждали цены на зерно и на дрова. Дети бегали между ног с леденцами в руках – прозрачными петушками на палочках, янтарными, как смола. Уилл смотрел на леденцы и пытался вспомнить. Мама покупала такие. Он любил сначала облизать гребешок, потом откусить хвост, а голову оставлять напоследок, рассасывать медленно, чтобы хватило подольше. Вкус был... какой? Сладкий. Но что такое «сладкий»? Он закрыл глаза, напряг память, но вместо вкуса приходило только слово. Пустое слово, за которым ничего не стояло. Он открыл глаза и двинулся к мясным рядам. Двигаться приходилось осторожно – слишком быстро привлекает внимание, слишком медленно – тоже. Он нашёл ритм: неторопливый шаг человека, который просто прогуливается, разглядывает товары, никуда не спешит. Капюшон низко надвинут, шарф закрывает пол-лица, руки в карманах, только перчатки видны. Если не присматриваться, можно сойти за обычного парня, которому холодно. Он обошёл два прилавка, принюхиваясь – вернее, пытаясь принюхаться. Мясо, мясо, кровь, сало. Где лучше? Где толпа погуще, чтобы можно было незаметно отрезать кусок? Вот. Прилавок с печенью и требухой. Продавец – толстый мужик в заляпанном кровью фартуке, с красным лицом и чёрными от въевшейся грязи руками. Он едва успевал отпускать товар, покрикивал на женщин, которые слишком долго выбирали, отмахивался от мух. Народу перед ним – человек десять, толкаются, тянут руки с деньгами. Уилл пристроился сбоку, делая вид, что рассматривает разложенные куски. Сердце почти не билось, но в груди возникло странное напряжение – то, что раньше было страхом. Он не боялся быть пойманным. Он боялся не успеть. Рядом две женщины громко спорили о ценах. Одна кричала, что у неё семеро детей, вторая – что у неё муж на шахте ногу сломал. Продавец орал на обеих, требуя, чтобы они определились. На секунду он отвернулся к ним, размахивая руками, показывая что-то на пальцах. Уилл действовал. Рука скользнула к краю прилавка, пальцы сжали край печёночного куска – большого, тёмно-красного, с плёнкой с одной стороны. Нож из кармана, короткое движение – кусок отделился. Ещё одно движение – в карман куртки, который он заранее придерживал рукой. И тут локоть задел банку. Банка стояла на самом краю прилавка – литровая банка с солёными огурцами, какие продают здесь же, засолка домашняя. Она качнулась. Уилл попытался поймать её, но пальцы – онемевшие, непослушные пальцы только скользнули по стеклу. Банка покатилась к краю, сорвалась, упала на землю и разлетелась вдребезги с таким звуком, будто взорвалась бомба. Звон стекла, хлюпанье рассола, запах укропа и чеснока, который вдруг пробился даже сквозь онемение. Всё замерло. Продавец обернулся. Женщины обернулись. Люди у соседних прилавков обернулись. И все они смотрели на Уилла. На его руку, всё ещё сжимающую кусок печени. На серую кожу, видневшуюся между краем перчатки и рукавом куртки. – Ты... – начал продавец. Голос у него был низкий, хриплый, и в нём сначала было просто удивление. Потом удивление сменилось узнаванием. – Ты! Рука! У него рука! Толпа ещё не поняла, но уже начала реагировать. Женщина рядом с Уиллом отшатнулась, задела кого-то, та ойкнула. Кто-то спросил: «Что случилось?», кто-то ответил: «Не знаю, вроде украл что-то». Но продавец уже орал во всю глотку: – Зомби! Мертвяк! У него кожа серая, смотрите! Уилл рванулся прочь. Тело слушалось плохо. Очень плохо. Ноги двигались, но медленно, словно в воде. Он врезался плечом в какую-то женщину, та закричала, уронила сумку. Кто-то схватил его за рукав – он вырвался, оставив клок ткани в чужой руке. Впереди – проход между прилавками, надо туда, надо... – Держи его! – заорали сзади. – Вор! Мертвяк! Теперь закричали все. Крик распространялся по площади, как круги по воде. Сначала ближайшие люди, потом дальше, дальше. Кто-то завизжал по-настоящему, тонко, испуганно. Кто-то побежал прочь, наоборот, загораживая Уиллу дорогу. Он вылетел из мясных рядов и оказался в гуще толпы. Люди шарахались от него, как от чумы, освобождая проход, но кто-то, наоборот, тянул руки, чтобы схватить. Мужчина в кепке попытался перегородить дорогу, но Уилл ударил его плечом, и мужчина отлетел в сторону – сил у зомби мало, но вес тела всё равно работает. Сзади топот. Много ног. Крики: «Убейте его!», «Не дайте уйти!», «Камнями его!». Что-то просвистело мимо уха и ударилось о стену дома – камень. Ещё один – попал в спину, между лопаток. Уилл даже не почувствовал, только толчок. Ещё – в плечо, ещё – в затылок, и перед глазами вспыхнуло белое, хотя боли не было, только понимание: попали. Он бежал. Площадь кончилась, начались улочки – узкие, кривые, старые. Он нырнул в переулок, потом в другой, но топот не отставал. Люди знали эти улицы лучше него, они здесь жили. Где-то впереди тупик? Нет, должен быть проход, он видел карту, когда планировал... Вылетел на пустырь. Это была старая ярмарочная площадь, заброшенная лет десять назад. В центре стояла карусель – деревянные лошадки с облупившейся краской, неподвижные, печальные. Вокруг – пустота, заборы, какие-то сараи. Дальше – река? Нет, река в другой стороне. Тупик. Уилл обернулся, прижимаясь спиной к стене карусельного шатра. Дощатая стена подалась под спиной, скрипнула. Толпа вытекала из переулка. Много. Может, человек тридцать, может, больше. В руках – кто что схватил: палки, ножи, камни, у одного топор, у другого вилы. Лица злые, испуганные, возбуждённые. Им было всё равно, кто он. Он был другим. Мёртвым. Опасным. Его надо убить. – Не подходите, – сказал Уилл. Голос прозвучал тихо, хрипло. Он и сам удивился, что вообще смог говорить – связки работали плохо, воздух проходил с трудом. – Я не опасен. Я просто хотел есть. Я не трогаю людей. Я.. Его не слушали. Первый камень ударил в грудь. Второй – в плечо. Третий – в голову, и Уилл почувствовал, как лопается кожа на скуле. Не больно, просто мокро и холодно. Крови не было. – Убейте его! – заорали из толпы. – Жгите! Топором его! Кто-то шагнул вперёд с вилами. Уилл закрыл голову руками, прижимаясь к стене и сжался в комок. В голове мелькнула странная, почти спокойная мысль: «мама расстроится». И ещё: «я так и не вспомнил вкус карамели». А потом случилось что-то странное. Сначала погас свет. Фонарь над головой толпы – большой, уличный фонарь на чугунном столбе – вдруг взорвался. Стекла брызнули во все стороны, люди закричали, шарахнулись. Ещё один фонарь – взрыв, искры, темнота. Ещё. Ещё. Тьма сгустилась, как будто кто-то накрыл пустырь чёрным покрывалом. Люди метались, не понимая, что происходит. Кто-то опрокинул лоток с попкорном, который стоял у сарая, и белые хлопья взметнулись в воздух, кружась в свете последнего уцелевшего фонаря. И в этом хаосе Уилл увидел движение. Что-то быстрое. Очень быстрое – быстрее, чем может двигаться человек. Тень среди теней. Она мелькнула в толпе, и вслед за ней полетели в стороны ещё несколько предметов: чья-то сумка, чей-то стул, ещё один лоток. Люди шарахались, падали, кричали уже не от ярости, а от страха. А потом чья-то рука схватила Уилла за запястье. Прикосновение было неожиданным. Холодное – да, холоднее человеческой руки. Но не такое, как у него.. Другое. Плотное, сильное, с нечеловеческой хваткой. Пальцы сомкнулись на его запястье, как стальные обручи. Уилл не успел ничего сказать – его дёрнули в сторону, и мир завертелся. Он летел. Буквально летел, потому что ноги не поспевали за той силой, что тащила его. Мелькали стены, заборы, тёмные подворотни. Собака залаяла где-то рядом и тут же смолкла, испуганная. Крики толпы остались далеко позади, а потом и вовсе стихли, заглушённые расстоянием. Его отпустили так же внезапно, как схватили. Уилл споткнулся, упал на колени и упёрся руками в мокрую землю. Пустырь. Но другой – не тот, где карусель. Здесь пахло тиной и мазутом, значит, близко река. Вдалеке, на фоне серого неба, чернели фермы Горбатого моста. Чёрный берег. Он был на Чёрном берегу. – Ты в курсе, что от тебя пахнет мокрой землёй и тухлятиной? Голос раздался сверху. Уилл поднял голову. Он стоял в двух шагах – парень лет семнадцати на вид, в длинном чёрном пальто, расстёгнутом, несмотря на холод. Тёмные волосы падали на лоб, кожа очень бледная, почти фарфоровая. Глаза – тёмные, почти чёрные, но с каким-то странным блеском в глубине, как будто там отражался свет, которого не было. Руки в карманах. На губах – лёгкая, едва заметная усмешка. Уилл смотрел на него и не мог пошевелиться. Узнавание пришло не сразу – слишком много всего случилось за последние минуты. А когда пришло, стало трудно дышать. Хотя дышать ему было не обязательно. Вампир. Перед ним стоял вампир. Он видел вампиров раньше – мельком, издалека. Они всегда казались такими далёкими, почти аристократами по сравнению с ним. Ходили слухи, что они живут в старых особняках на правом берегу, что у них свои законы и свои кланы, что они презирают людей и ненавидят зомби. Но этот.. этот смотрел на него с любопытством, без брезгливости, без охотничьего азарта. – А от тебя.. – Уилл закашлялся. Голос сорвался, пришлось прочищать горло, хотя прочищать было нечем. – От тебя пахнет нафталином и старой кровью. Спасибо. Но.. зачем? Вампир склонил голову набок, разглядывая его. Взгляд скользнул по лицу, по разбитой скуле, по рваной куртке, по перчаткам с заплатками. Остановился на глазах. – Сам хотел бы знать, – ответил он наконец. Голос у него был молодой, но с какой-то странной усталостью в интонациях, как будто он уже всё видел, всё пробовал, и ничто не могло его удивить. Кроме, может быть, Уилла. – Наверное, мне просто захотелось посмотреть, как далеко ты убежишь, пока не развалишься на части. – Я не разваливаюсь. – Уилл попытался подняться. Получилось с третьей попытки. Ноги дрожали, колени подгибались. – Пока. Если поем, не развалюсь. Вампир хмыкнул. – И много ты сегодня съел? До того, как тебя чуть не убили? – Кусок печени. Не успел. – Печень. – Вампир поморщился. – Гадость. – А ты кровь пьёшь. Не лучше. Повисла тишина. Вампир смотрел на него, и Уилл вдруг понял, что не боится. Странно. Он должен был бояться – вампиры стояли выше зомби во всех смыслах, они были сильнее, быстрее, опаснее. Но этот.. смотрел на него не как на еду и не как на врага. Как на что-то новое. Непонятное. – Ты не нападаешь на меня, – сказал Уилл вслух. – Почему? Вампир убрал руки из карманов, сделал шаг вперёд. Уилл не отшатнулся. Ещё шаг. Они стояли почти вплотную. Вампир наклонился, втянул воздух возле его шеи, возле виска, возле губ. Уилл почувствовал холодное дыхание на коже. И больше ничего. Вампир выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то странное – смесь изумления и почти испуга. – По твоим жилам не течёт кровь, – тихо сказал он. – Сердце не выдаёт ритм. Кожа холодна, – Он помолчал, глядя на Уилла так, будто видел впервые. – Ты не будишь во мне охотника. Впервые за.. – Он запнулся, усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. – За очень долгое время. Уилл смотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное. Вампиры – хищники. Они чувствуют добычу по биению сердца, по тёплой крови, по запаху жизни. А он... он был мёртв. Совсем мёртв. Недостаточно жив, чтобы быть добычей. – Это.. – начал Уилл. – Это хорошо или плохо? Вампир моргнул. Странное выражение исчезло с его лица, сменившись прежней усталой полуусмешкой. – Не знаю, – ответил он просто. – Ещё не решил. Он развернулся и пошёл прочь, в сторону моста. Чёрное пальто развевалось на ветру, шаги были лёгкими, почти неслышными. – Эй! – крикнул Уилл, когда вампир отошёл шагов на десять. – Как тебя зовут? Тот остановился, обернулся через плечо. – Майк. А тебя? – Уилл. – Что ж, Уилл, который не разваливается, если поест.. – Майк криво усмехнулся. – Постарайся не умереть до нашей следующей встречи. Мне стало.. интересно. И он исчез. Просто растворился в серых сумерках, быстрее, чем Уилл успел моргнуть. Только ветер качнул ветки кустов на пустыре, да где-то далеко залаяла собака. Уилл остался один. Он стоял посреди пустыря, дрожащий, грязный, с разбитой скулой, из которой так и не пошла кровь. В руке он всё ещё сжимал кусок печени – оказывается, не выронил во время бега. Печень была мятой, испачканной землёй, но всё ещё съедобной. Он посмотрел на печень. Потом на то место, где только что стоял вампир. Майк. Вампир по имени Майк, которому стало интересно. В груди, там, где почти не билось сердце, возникло странное ощущение. Уилл не сразу понял, что это. А поняв – удивился. Это было что-то похожее на надежду. *** Он вернулся в подвал затемно. Джойс уже была там – сидела на его тюфяке, сжимая в руках свёрток с мясом. Увидев его, она вскочила, подбежала, схватила за плечи. Руки у неё были тёплые, живые, и это тепло чувствовалось даже сквозь куртку. – Уилл! Господи, Уилл! – Голос у неё дрожал. – Я слышала про ярмарку, про зомби, мне сказали.. Я думала, тебя убили! – Она всмотрелась в его лицо, увидела ссадину на скуле. – Тебя били? Кто? Я убью их! Я.. – Мама. – Уилл мягко высвободился из её рук. – Всё хорошо. Я в порядке. – В порядке? – Джойс почти кричала, но тихо, чтобы никто снаружи не услышал. – У тебя лицо разбито! Ты весь в грязи! Где ты был? Что случилось? – Потом расскажу. – Уилл опустился на тюфяк. Усталости он не чувствовал – зомби не устают, – но какая-то тяжесть навалилась на плечи, давила. – Я поел. Всё хорошо. Джойс всхлипнула, прижалась к нему. Он позволил – знал, что ей нужно. Ей, живой, нужно было прикасаться к нему, мёртвому, чтобы убедиться, что он ещё здесь. – Я принесла мясо, – сказала она в его плечо, когда немного успокоилась. – Свежее. Сегодня забили корову на бойне, я отпросилась пораньше, взяла кусок получше. Держи. Уилл взял свёрток, положил рядом с дневником. Есть не хотелось – пустота в желудке отступила, заглушённая куском печени, который он съел по дороге. Он думал о другом. – Мам, – сказал он, когда Джойс вытерла слёзы и собралась уходить. – Ты знаешь вампиров? На том берегу? Джойс замерла, рука на щеколде. – Зачем тебе? – Просто... – Уилл помолчал, подбирая слова. – Один мне сегодня помог. Спас от толпы, которая хотела меня убить. Имя назвал – Майк. Джойс медленно обернулась. Лицо у неё было странное – смесь страха и недоверия. – Майк Уиллер? Из тех Уиллеров, что живут в старом особняке у парка? – Не знаю. Просто Майк.. – Если это тот самый... – Джойс покачала головой. – Старая семья. Очень старая. Говорят, они там лет сто уже живут, может, дольше. Держатся особняком, с людьми почти не общаются. Ты уверен, что это был он? – Он сказал – Майк. И выглядел... – Уилл запнулся. – Странно. Усталым. Как будто ему всё надоело. Джойс долго смотрела на него. Потом вздохнула. – Будь осторожен, сынок. Вампиры – не наши друзья. Они ничьи не друзья, кроме себя самих. Если он помог – может, просто захотел развлечься. Или у него были свои причины. Не строй иллюзий. Она ушла, плотно притворив за собой дверь подвала. Уилл слышал, как заскрипели доски, которыми она замаскировала вход, как затихли шаги. Потом тишина. Он остался один. Долго сидел неподвижно, глядя на дневник. Потом перевёл взгляд на свою куртку, висевшую на гвозде. На рукаве, возле локтя, блестело что-то маленькое. Пуговица. Чёрная, перламутровая, явно дорогая – такие на дешёвой одежде не ставят. Уилл не заметил, когда она прицепилась. Может, когда Майк тащил его через переулки, пуговица оторвалась от пальто и зацепилась за рваную ткань его куртки. Он снял пуговицу, повертел в пальцах. Холодная. Гладкая. Красивая. Уилл убрал её в карман, рядом с зеркальцем. Потом открыл дневник, нашёл чистую страницу. Взял ручку – старая шариковая, пишет с перебоями, надо нажимать сильнее. «18 ноября. Сегодня на ярмарке меня чуть не убили. Я украл кусок печени, но разбил банку, и люди поняли, кто я. Они гнались за мной, кидали камни. Один камень попал в лицо – разбил скулу. Крови не было. Меня спас вампир. Его зовут Майк Уиллер. Он быстрый – очень быстрый, я даже не видел, как он двигался. Он притащил меня на Чёрный берег и сказал странные вещи. Что я не пахну кровью, что моё сердце не бьётся, что я не бужу в нём охотника. Сказал, что ему стало интересно, и чтобы я не умирал до нашей следующей встречи. Интересно – что? Я не знаю. Но я хочу узнать. Впервые за долгое время мне есть, о чём думать, кроме еды и распада. Надо запомнить: вампиры не охотятся на зомби. Мы для них не добыча. Может, поэтому он не убил меня сразу? А может, просто не захотел.. Пуговица от его пальто лежит в кармане. Я не знаю, зачем я её храню. Просто.. она напоминает, что сегодня случилось что-то другое. Не только страх и боль. Что-то новое. Я хочу увидеть его снова. Просто чтобы понять. Просто чтобы… не знаю. Просто хочу». Он отложил ручку, закрыл дневник. Долго сидел, глядя в темноту подвала. За стенами церкви шумел ветер. Где-то далеко лаяли собаки – наверное, опять почуяли его запах. Пахло сыростью, плесенью, гнилью. Обычный вечер на Чёрном берегу. Но в груди Уилла, там, где почти не билось сердце, теплилось что-то маленькое и хрупкое. Он не мог назвать это чувством – чувства у зомби притупляются, стираются, как старые фотографии. Но это было похоже на отблеск далёкого огня. Надежда. Или просто любопытство. Он засунул руку в карман, сжал пуговицу в кулаке и закрыл глаза. Спать он не мог. Зомби не спят по-настоящему. Но он мог сидеть неподвижно, закрыв глаза, и думать. Сегодня он думал о вампире с усталыми глазами, который спас ему жизнь просто потому, что ему стало интересно. И это было больше, чем он чувствовал за последний год.