Вкус пепла

Прошло четыре дня. Уилл знал это точно, потому что каждый вечер делал пометку в дневнике. Четыре чёрточки на полях амбарной книги, одна под другой – аккуратные, почти каллиграфические. Он старался писать разборчиво, хотя пальцы с каждым днём слушались всё хуже. Чернила ложились неровно, кое-где смазывались – рука дрожала, или это просто онемение поднималось выше по запястьям? Он не знал. Холод не помогал – ноябрь вползал в подвал сквозь каждую щель, сквозь доски, которыми был замаскирован вход, сквозь старые кирпичи фундамента. Воздух здесь всегда был сырым и тяжёлым, но сейчас он казался почти осязаемым, плотным, как вода. И даже мёртвая плоть Уилла чувствовала это как замедление, как вязкость, с которой теперь двигались суставы. Четыре дня. И ни одного появления. Уилл не ждал – во всяком случае, он убеждал себя, что не ждёт. Он вообще старался ни о чём не думать, потому что мысли вели себя странно: они приходили медленно, ворочались тяжело, как камни под водой, и уходили, оставляя после себя только смутное чувство тревоги. Майк сказал: «Постарайся не умереть до нашей следующей встречи». Он не сказал, что эта встреча обязательно состоится. Он не обещал. Вампиры вообще не славятся верностью данному слову – Уилл слышал об этом от матери, от случайных обитателей Чёрного берега, от самого воздуха, пропитанного недоверием. На том берегу, среди людей, тоже не доверяли чужакам, но здесь, среди отверженных, недоверие было другим – въевшимся в кожу, как запах сырости. Но пуговица лежала в кармане. Он доставал её десятки раз за эти четыре дня. Просто держал в пальцах, перекатывал, гладил гладкую поверхность. Перламутр тускло поблёскивал в скудном свете, сочившемся сквозь щели. Пуговица была тёплой – вернее, Уиллу казалось, что тёплой. На самом деле она просто сохраняла температуру подвала, но его онемевшие пальцы не чувствовали разницы. Он прижимал её к губам, к щеке, пытаясь уловить хоть что-то, кроме холода. Бесполезно. Сегодня, проснувшись (открыв глаза после долгого неподвижного сидения), Уилл первым делом достал зеркальце. Он делал это каждое утро – ритуал, оставшийся от прошлой жизни, когда зеркало было просто зеркалом, а не инструментом диагностики. Сейчас он всматривался в своё лицо с тревогой, выискивая новые трещины, новые участки посеревшей кожи, новые признаки того, что смерть продолжает своё дело. Страха не было – страх давно притупился, как и всё остальное. Было только холодное, отстранённое наблюдение: сегодня хуже, чем вчера, или лучше? Ссадина на скуле затянулась. Уилл поднёс зеркальце ближе, вгляделся. Точно. Та глубокая рана, которую оставил камень на ярмарке, – она исчезла. Вернее, не исчезла совсем, но стала бледной, почти незаметной полоской, как старая царапина, которой уже много месяцев. Кожа вокруг была ровной, без отёков, без воспалений – хотя какие воспаления у мёртвой ткани? Для зомби это было... ненормально. У зомби ничего не заживает. Ткани могут перестать разрушаться, если достаточно еды, но они не восстанавливаются. Никогда. Если треснула кожа – трещина останется навсегда, будет только расширяться, если не есть вообще. А тут... Уилл провёл пальцем по скуле – кожа была такой же холодной и сухой, как всегда. Но ровной. Целой. Он убрал зеркальце и долго сидел неподвижно, глядя в стену. Там, где трещины в штукатурке складывались в карту неизвестной страны. Он знал эту карту наизусть – каждую линию, каждую впадину. Но сейчас видел её как впервые, потому что думал о другом. Майк. Вампир коснулся его в тот вечер – тащил за руку, сжимал запястье. Может, поэтому? У вампиров есть какая-то особая сила? Или просто совпадение? Пуговица в кармане будто бы стала тяжелее. Уилл достал её, сжал в кулаке. Закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Майка – бледное, с тёмными глазами и полуусмешкой в углах губ. Он помнил его так отчётливо, словно видел минуту назад. Странно: другие воспоминания тускнели, стирались, как старая фотография на солнце. А это – нет. Он не пойдёт на правый берег. Это безумие. Там люди, там опасность. Там можно нарваться на охотников, на собак, на тех, кто просто захочет проверить, что за тень прячется в кустах. Там можно умереть. По-настоящему. Он открыл глаза, посмотрел на пуговицу. Через час Уилл уже стоял на Горбатом мосту. *** Переход на правый берег занял у него почти полдня. Не потому, что мост был длинным – нет, его длина измерялась сотней-другой шагов. Просто Уилл останавливался каждые несколько минут, вглядываясь в ту сторону, слушая звуки, пытаясь уловить опасность. Он нюхал воздух – бесполезно, обоняние почти не работало. Он смотрел на небо – серое, низкое, обещающее дождь или снег. Он вслушивался в ветер – тот доносил обрывки звуков: лай собак, далёкий гул машин, детский смех откуда-то с правого берега. Детский смех. Уилл давно не слышал детского смеха. На Чёрном берегу дети не смеются. Они вообще редко выходят на улицу, а если выходят – молчат и жмутся к стенам. Серый ноябрьский день укрывал его – в такую погоду люди не глазеют по сторонам, они прячут лица в воротники и торопятся по своим делам. Дождь моросил мелкий, противный, почти незаметный, но пробирающий до костей. Для живых. Для Уилла это было просто влажно – он не мёрз, но движения становились ещё медленнее, ещё вязче. Вода скапливалась в складках одежды, пропитывала шарф, капала с капюшона на нос. Он не вытирал её – бесполезно. На правом берегу пахло иначе. Уилл ступил на мостовую. Воздух здесь был чище? Меньше тины, меньше гнили, больше дыма из труб и запаха свежего хлеба откуда-то из-за угла. Ещё пахло мокрым асфальтом, бензином, духами – женщина прошла мимо, даже не взглянув на него, и оставила за собой шлейф сладкого, приторного запаха. Уилл задержал дыхание, пытаясь запомнить. Раньше он не любил такие духи – мама пользовалась чем-то более лёгким, цветочным. Теперь любой запах был драгоценностью, напоминанием о том, что мир жив. Дома стояли ровными рядами, крашенные в спокойные цвета: бежевый, светло-зелёный, кирпично-красный. У некоторых были витражи на окнах – цветные стёкла, которые даже в серый день отбрасывали слабые блики на подоконники. Занавески – чистые, выглаженные, кое-где с кружевами. Уилл смотрел на это и пытался вспомнить, были ли у них дома занавески. Были? Кажется, мама вешала что-то лёгкое, почти прозрачное... или нет? Люди – он видел их издалека – шли не оглядываясь, не прячась, не ожидая удара в спину. Они несли сумки, вели за руку детей, разговаривали друг с другом. Обычная жизнь. Та, которая была у него когда-то. Уилл вжал голову в плечи, натянул капюшон до самых глаз, замотал шарф так, что осталась только узкая щель. Перчатки скрывали руки. Он сливался с серостью дня – просто подросток, которому холодно и неуютно. Таких много в ноябре. Прохожие скользили по нему взглядами и тут же теряли интерес. Слишком много своих забот. Он шёл наугад, вспоминая мамины слова: «Старый особняк у парка». Где здесь парк? Он никогда не был на этой стороне – ни живым, ни мёртвым. Приходилось ориентироваться по деревьям: если где-то видно больше зелени, чем обычно, значит, там сквер или парк. Но деревья в ноябре стояли голые, чёрные, и их кроны сливались с серым небом. Приходилось всматриваться, выискивать просветы в застройке, угадывать. Дважды он сворачивал не туда, утыкался в тупики или в оживлённые улицы, где приходилось ждать, пережидая поток людей. Один раз какая-то женщина остановилась, спросила, не нужна ли помощь, – Уилл только мотнул головой и ускорил шаг, чувствуя, как сердце (которое почти не билось) пропускает удар от страха. Она смотрела ему вслед, он чувствовал этот взгляд спиной, но не обернулся. Парк он нашёл через час. Старый, с высокими деревьями, с прудом, который угадывался за решётчатой оградой. Дорожки были пусты, только листья – мокрые, прилипшие к асфальту – напоминали, что когда-то здесь было красиво. А напротив парка, через широкую улицу, стоял особняк. Уилл замер на углу, вжимаясь в стену какого-то магазина. Витрина была тёмной – то ли выходной, то ли магазин закрылся навсегда. Стекло в паутине трещин, за ним пустота. Хорошее место для наблюдения. Дом был именно такой, как он представлял: трёхэтажный, из тёмно-серого камня, с остроконечной крышей и узкими окнами, за которыми не горел свет. Вокруг – чугунная ограда с завитушками, за ней – небольшой сад, уже голый, но ухоженный. Дорожки посыпаны гравием, кусты подстрижены, скамейка под старым дубом – пустая, влажная от дождя. Никаких намёков на жизнь – ни музыки, ни голосов, ни движения за шторами. Но Уилл знал: внутри кто-то есть. Он чувствовал это кожей – той самой, которая не чувствовала почти ничего. Какое-то шестое чувство, оставшееся от человека, или, может, наоборот – новое, позволяющее улавливать присутствие других нелюдей. Он нашёл место в кустах напротив – старые, разросшиеся кусты сирени у соседнего забора. Ветки были голые, но переплетались густо, создавая подобие укрытия. Если сесть на корточки и не шевелиться, с улицы почти не видно. Уилл так и сделал: поджал ноги, прижался спиной к холодному кирпичу забора и приготовился ждать. Сколько он просидел так – неизвестно. Время для зомби текло иначе: минуты могли тянуться часами, а часы – пролетать незаметно. Дождь то усиливался, то затихал. Капли стекали по листьям, падали на капюшон, скатывались на плечи. Уилл не двигался. Мимо несколько раз проходили люди – с собаками, с детьми, с сумками. Собака один раз насторожилась, зарычала, но хозяин дёрнул поводок, и они прошли мимо. Никто не замечал серую фигуру в кустах. Уилл смотрел на особняк. Окна второго этажа – может, там комната Майка? За шторами темно, но, может, он просто не зажигает свет? Вампиры видят в темноте, им не нужно. Или нужно? Уилл мало знал о вампирах, только общие сведения, которые передавались на Чёрном берегу шёпотом: они сильные, быстрые, пьют кровь, живут вечно. И ещё – они презирают низших. Зомби для них – даже не еда, так, падаль. Но Майк не выглядел презирающим. Он выглядел... усталым. Скучающим. Как будто всё вокруг давно надоело, и только Уилл – что-то новенькое, игрушка, которую можно рассмотреть и выбросить. А потом дверь особняка открылась. Уилл вскинулся, вглядываясь. Из дома вышла девушка. Тёмные волосы, бледная кожа, длинное пальто – она была похожа на Майка, только старше, женственнее, с более острыми чертами лица. Шла не спеша, глядя прямо перед собой, и Уилл почти расслабился – не заметит. Девушка остановилась на крыльце, втянула воздух. И повернула голову прямо в сторону кустов. Уилл замер. Не дышал – ему и не нужно было. Сердце пропустило удар – тот редкий, раз в полминуты, который вообще можно было пропустить. Он вжался в забор, стараясь стать частью тени. Девушка смотрела прямо на него. Не мигая. Потом медленно спустилась с крыльца, пересекла сад, толкнула калитку – та даже не скрипнула – и направилась к нему. Шаги её были лёгкими, почти неслышными, но Уилл слышал каждое движение – хруст гравия, шелест пальто, дыхание, ровное и спокойное. – Выходи – сказала она негромко. Голос у неё был спокойный, даже равнодушный, как у человека, который занимается скучным, но необходимым делом – Я знаю, что ты там. Плохо прячешься. Уилл не шевелился. Может, если сидеть тихо, она подумает, что ошиблась? Может, уйдёт? – Я чувствую запах, – добавила девушка, останавливаясь в двух шагах от кустов. – Сырая земля и тухлятина. Не самый приятный букет. Выходи, не заставляй меня лезть в эти заросли. У меня туфли новые. Уилл поднялся. Медленно, стараясь не делать резких движений. Ветки сирени царапнули по куртке, по лицу, но он не почувствовал. Вышел из кустов, поднял голову, встретил её взгляд. Девушка смотрела на него без страха, без отвращения – только с холодным любопытством, как на экспонат в музее. Она была выше его на полголовы, стояла прямо, руки в карманах пальто. Глаза – тёмные, как у Майка, но без его полуприщура, открытые, изучающие. – Ты с Чёрного берега, – сказала она. Не вопрос. – Что тебе нужно? Уилл открыл рот, но голос не слушался. Пришлось прокашляться – сухой, хриплый звук, который, кажется, удивил даже его самого. – Я... ищу Майка. Брови девушки чуть приподнялись. Всего на миллиметр, но Уилл заметил. – Майка? – переспросила она, оглядев его с головы до ног.  Взгляд задержался на рваной куртке, на перчатках с заплатками, на шарфе, скрывающем пол-лица. На глазах – единственном, что было видно. – Зачем? – Я... – Уилл сглотнул. В горле пересохло – или это просто ощущение сухости, которое всегда было с ним. – Он помог мне. На ярмарке. Я хотел... сказать спасибо. – Сказать спасибо, – повторила девушка ровным голосом. – Ты пришёл с Чёрного берега на правый, нашёл наш дом и прятался в кустах, чтобы сказать спасибо? Уилл молчал. Объяснять про пуговицу, про интерес, про то, что он просто хотел увидеть, – было слишком сложно. Да и не поверит же. Она вампир, она старше, умнее, она видит его насквозь. Девушка смотрела на него долго, изучающе. Потом, кажется, что-то поняла – или решила, что поняла. На её губах мелькнула тень улыбки – не доброй, не злой, просто... понимающей. – Майк, – позвала она, не оборачиваясь. – Выйди-ка. Уилл вздрогнул. Он не слышал, как открылась дверь. Но Майк уже стоял на крыльце – в том же чёрном пальто, с руками в карманах, с привычной полуусмешкой на бледном лице. Волосы чуть влажные от дождя, падают на лоб. Он смотрел на Уилла и, кажется, не удивлялся. – Я смотрю, у тебя гости, – сказала девушка, не оборачиваясь. – С Чёрного берега. Вежливый такой. Пришёл спасибо сказать. Майк посмотрел на Уилла. В его глазах мелькнуло что-то – удивление? Досада? Или, может быть, тень удовольствия? Уилл не мог прочитать. Слишком тёмные, слишком глубокие глаза. – Иди в дом, Нэнси, – сказал Майк спокойно. – Я разберусь. Девушка перевела взгляд с брата на зомби и обратно. Хмыкнула. – Мама будет недовольна, – бросила она на прощание и направилась к дому. У двери обернулась, ещё раз оглядела Уилла – теперь уже с каким-то другим выражением, почти заинтересованным. – Интересный у тебя друг, Майк. И скрылась внутри. Они остались вдвоём. Дождь моросил, ветер шевелил голые ветки. Майк не двинулся с места. Стоял на крыльце, смотрел на Уилла сверху вниз. Потом медленно спустился, подошёл ближе. Остановился в метре, не сокращая дистанцию. – Ты далеко забрался, – сказал он. В голосе не было угрозы, но и тепла тоже не было. Просто констатация факта. – Зачем? Уилл молчал. В голове было пусто – все слова, которые он репетировал по дороге, исчезли. Он сунул руку в карман, нащупал пуговицу. Вытащил, протянул на ладони. – Ты потерял. Майк посмотрел на пуговицу. Долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Уилла. – Ты прошёл через весь город, чтобы вернуть пуговицу? Пауза повисла между ними, тяжёлая, как ноябрьское небо. Уилл чувствовал, как она давит на плечи. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в дожде. – Я хотел увидеть, – сказал он тихо. – Ты сказал, что тебе интересно. А сам не приходил. Майк взял пуговицу. Даже не взглянул на неё ещё раз – просто сунул в карман пальто. – Интересно, – повторил он задумчиво. – Да. Наверное. Он не объяснил, почему не пришёл. Не извинился. Не сказал ничего. Просто стоял и смотрел на Уилла, как на задачку, которую не может решить. Потом развернулся и пошёл в сторону парка. – Не стой столбом, – бросил он через плечо. – Здесь опасно для таких, как ты. Уилл пошёл за ним. *** Они шли молча. Майк – впереди, чуть быстрее обычного шага, но не настолько, чтобы Уилл отставал. Уилл – сзади, стараясь держаться на расстоянии, но не терять его из виду. Он смотрел на его спину, на чёрное пальто, на то, как полы развеваются при каждом шаге. Дождь усилился, но Майк, кажется, не замечал. Люди на улицах провожали их взглядами. Точнее, провожали Майка – высокого парня в дорогом пальто, который явно не отсюда. На Уилла никто не смотрел, и это было хорошо. Один раз мальчишка на велосипеде чуть не врезался в них, затормозил, уставился на Майка. Майк даже не повернул головы, и мальчишка, постояв секунду, уехал. Парк встретил их тишиной. Деревья стояли голые, мокрые, чёрные на фоне серого неба. Ветви переплетались, создавая причудливый узор – как трещины на потолке подвала Уилла, только в другом масштабе. Дорожки были пусты – в такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют чай, смотрят телевизор. Майк свернул к пруду, сел на скамейку. Уилл остановился в нерешительности. – Садись, – сказал Майк, не глядя на него. – Не маячь. Уилл сел. На самый край скамейки, готовый вскочить в любую секунду. Дерево было мокрым и холодным – он не почувствовал, просто отметил про себя. Перед ними был пруд. Небольшой, с чугунной оградой по краям, с мостиком, перекинутым через узкую часть. Вода затянулась тонким льдом – первым, ещё ненадёжным, сквозь который проглядывала тёмная глубина. Лёд был почти прозрачным, и Уилл видел, как под ним шевелятся водоросли, медленно, лениво. Листья, упавшие в воду, вмёрзли в поверхность, создавая причудливые узоры. Майк молчал. Смотрел на лёд, на деревья, на небо – куда угодно, только не на Уилла. Уилл тоже молчал. Он не знал, что говорить. Не знал, зачем он здесь. Не знал, почему Майк вообще позволил ему остаться. Может, проверяет? Смотрит, как долго он выдержит? Или просто всё равно, а Уилл – как муха, которая села на рукав, можно смахнуть, а можно и не обращать внимания? Просто сидели. Минута. Пять. Десять. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом стихла. Дождь усилился на пару минут, застучал по голым веткам, по скамейке, по капюшону Уилла. Потом снова стал моросить – мелкий, противный, въедливый. Уилл смотрел на свои руки. На перчатки с заплатками. На колени в мокрых джинсах, которые когда-то были синими, а теперь выцвели до непонятного серого цвета. На ботинки, разбитые, с отклеивающейся подошвой. Рядом с Майком, в его идеально сидящем пальто, в его чистых ботинках, в его дорогой одежде, он чувствовал себя особенно убого. Как нашкодивший щенок, которого привели показывать породистому псу. – Ты часто сюда приходишь? – спросил он наконец. Голос прозвучал хрипло, тихо – пришлось прочищать горло, хотя прочищать было нечем. – Иногда, – ответил Майк, не поворачивая головы. – Зачем? – Тишина. Люди не любят парк в такую погоду. Уилл обвёл взглядом деревья, пруд, мостик. Тишина здесь была другой, чем на Чёрном берегу. Там тишина была плотной, давящей, как одеяло, под которым задыхаешься. Здесь – лёгкой, просто отсутствием звуков. Если прислушаться, можно было услышать далёкий гул города, редкие машины, шум дождя. Живая тишина. – У нас на той стороне тоже тихо, – сказал он. – Только по-другому. Там тишина... мёртвая. А здесь – живая. Майк чуть повернул голову, покосился на него. – Мёртвая тишина, – повторил он. – Интересно. Уилл не понял, что именно интересно, но переспрашивать не стал. Он смотрел на лёд и думал о том, что, наверное, это красиво – пруд, деревья, мостик. Раньше он бы заметил красоту. Теперь просто отмечал: да, так должно быть красиво. – Я тебя не просил приходить, – вдруг сказал Майк. Всё так же спокойно, без эмоций. – Ты сам решил. Уилл сжался. Руки сами собой сжались в кулаки, перчатки натянулись на костяшках. – Я знаю. Просто... – он замолчал, подбирая слова. – Ты первый, кто... – снова пауза. Слова не шли, вязли где-то в горле. – Не смотрел на меня как на мясо. Майк повернулся к нему полностью. Взгляд тяжёлый, немигающий – как у кота, который рассматривает мышь, но не потому, что хочет съесть, а просто потому, что ему скучно. Уилл выдержал этот взгляд – отводить глаза было нельзя, он почему-то знал это. – Это потому что ты не мясо, – сказал Майк. – Ты... другое. Он отвернулся, снова уставился на пруд. Уилл ждал продолжения, но его не было. – Какое – другое? – решился спросить Уилл. Майк пожал плечом. Одно-единственное движение, едва заметное под пальто. – Не знаю. Ещё не понял. И всё. Никаких объяснений, никаких намёков. Просто – не знаю. Они снова замолчали. Уилл смотрел на лёд и думал о том, что этот разговор – если это можно назвать разговором – совсем не похож на то, что он представлял. Он думал, Майк будет расспрашивать, или рассказывать о себе, или хотя бы смотреть на него с тем странным выражением, как тогда на пустыре. А он просто сидел рядом и молчал. Но, странное дело, в этом молчании не было неловкости. Оно было просто... молчанием. Уилл не чувствовал себя обязанным что-то говорить. И Майк, кажется, тоже. Они были двумя существами, которым не нужно заполнять пустоту словами. Пустота и так была их домом. Они сидели так долго. Пожилая пара прошла мимо, покосилась на них, но ничего не сказала. Мужчина в капюшоне пробежал трусцой, тяжело дыша. Где-то в городе пробили часы – Уилл сбился со счёта, сколько раз. Пять? Шесть? Уже вечер? – Темнеет, – сказал наконец Майк. Поднялся, отряхнул пальто – хотя на нём не было ни пылинки. – Тебе пора на ту сторону. Уилл встал. Ноги затекли – странное ощущение, почти забытое. Когда-то, в прошлой жизни, он часто затекал, сидя за уроками. Теперь это было почти приятно – напоминание о том, что тело ещё как-то реагирует. Они пошли обратно, через парк, по мокрым улицам, к мосту. Майк снова шёл впереди, Уилл сзади. Людей стало меньше – правый берег готовился к ночи, зажигал фонари, закрывал ставни. У Горбатого моста Майк остановился. Смотрел, как Уилл ступает на деревянный настил. Вода внизу была чёрной, маслянистой, с редкими бликами от фонарей. – Эй, – окликнул он. Уилл обернулся. Майк стоял, сунув руки в карманы пальто. Ветер трепал его волосы, бросал их на лоб. На лице – всё та же полуусмешка, но в глазах что-то мелькнуло. Что-то, что Уилл не мог прочитать. Может, сомнение? Может, любопытство? Может, просто отражение фонарей? – Пуговицу мог не возвращать, – сказал Майк. – Мелочь. И развернулся, ушёл в сторону парка, не дожидаясь ответа. Уилл смотрел ему вслед, пока фигура не исчезла в сумерках. Чёрное пальто растворилось в темноте, как будто его и не было. Только ветер и дождь. Потом медленно пошёл по мосту, на свою сторону. Деревянные шпалы скрипели под ногами, проваливались кое-где. Вода внизу ждала, чёрная и холодная. В кармане было пусто. *** Особняк Уиллеров встретил Майка тишиной. Не той тишиной, которая бывает в пустом доме, когда все ушли и только часы тикают в прихожей. Здесь была тишина особая – плотная, бархатистая, какая бывает только в старых домах, где стены помнят голоса давно ушедших людей. Майк знал эту тишину наизусть. Она встречала его каждый раз, когда он возвращался, – сто лет, двести, он уже сбился со счёта. Он вошёл, не зажигая света. Глаза видели в темноте достаточно хорошо, чтобы не спотыкаться о мебель, – очертания кресел, край столика с вазой, ступеньки лестницы. В прихожей пахло деревом и старой пылью, смешанной с едва уловимым ароматом духов Карен – чем-то цветочным, почти незаметным, но въевшимся в обивку стен за десятилетия. Пальто Майк повесил на крючок у двери – массивный, чугунный, в виде головы ворона. Стряхнул капли дождя с воротника, пригладил волосы. Движения были автоматическими, отточенными годами. В кармане всё ещё лежала пуговица – он так и не переложил её, просто забыл, или сделал вид, что забыл. Маленький кусочек перламутра оттягивал ткань, напоминая о себе при каждом шаге. Из гостиной доносился треск камина и слабый свет – тёплый, живой, единственное пятно уюта в этом доме. Майк помедлил секунду, прежде чем войти. Знал, что там его ждут. Знал, что разговора не избежать. Карен Уиллер сидела в кресле у камина с книгой в руках. Делала вид, что читает. Майк видел это сразу – слишком ровно лежали страницы, слишком неподвижен был взгляд. Она смотрела не в текст, а сквозь него, на пламя, на тени, на что-то своё. Книга была старая, в кожаном переплёте, с потёртым корешком – Майк помнил её ещё с тех времён, когда сам был человеком. «Грозовой перевал». Странный выбор для вампира, но Карен всегда любила истории о страсти и смерти. Нэнси стояла у окна. Спина прямая, руки скрещены на груди. Она смотрела на улицу, хотя за окном была только темнота и редкие огни фонарей. В отражении стекла Майк видел её лицо – сосредоточенное, с лёгкой морщинкой между бровей. – Вернулся, – сказала Нэнси, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, без эмоций, но Майк знал сестру достаточно хорошо, чтобы уловить скрытое напряжение. – Проводил своего нового друга? Майк промолчал. Прошёл к камину, протянул руки к огню. Жест, оставшийся от человеческой жизни, – тепло ему было не нужно, тело не чувствовало холода, но привычка осталась. Пламя лизало поленья, дрова потрескивали, выбрасывая искры. Майк смотрел на огонь и думал о том, сколько раз он вот так стоял у этого камина. Сотни? Тысячи? Время стёрло счёт. – Нэнси рассказала мне, – подала голос Карен. Голос у неё был спокойный, ровный, как всегда. Она умела держать себя в руках лучше, чем кто-либо из знакомых Майка. – О мальчике с Чёрного берега. Майк не обернулся. Смотрел на огонь. – Он не мальчик, – ответил он, глядя, как языки пламени пожирают сухое дерево. – Он зомби. – Тем более. Пауза повисла в комнате, плотная, как дым. В камине потрескивали дрова, тени плясали на стенах, выхватывая из темноты то угол картины, то край тяжёлой портьеры. Где-то наверху скрипнула половица – дом вздохнул, осел. – Что ему нужно? – спросила Карен. Вопрос был задан тем же ровным тоном, каким она спрашивала, что Майк хочет на ужин, но в нём чувствовалась сталь. – Ничего. Он просто... пришёл. – Просто пришёл. С Чёрного берега. К нам. – Карен закрыла книгу, положила на колени. – Просто так. Майк промолчал. Он чувствовал на себе взгляд матери – тяжёлый, изучающий. Она умела смотреть так, что хотелось провалиться сквозь землю. Но Майк не проваливался. Он стоял и смотрел на огонь. Нэнси отошла от окна, бесшумно ступая по паркету. Села на диван, подобрав под себя ноги. Смотрела на брата внимательно, изучающе – как смотрят на загадку, которую нужно разгадать. – Он не опасен, – сказал Майк, не оборачиваясь. – Он даже не... – Он запнулся, подбирая слово. – Не живой достаточно, чтобы быть опасным. – Это не ответ, – заметила Карен. – Опасность не всегда в зубах и когтях. Иногда она в том, что заставляет нас забывать, кто мы. Майк наконец повернулся к ним. Лицо у него было усталое – не физически, а с той особой усталостью, которая накапливается за десятилетия. Под глазами легли тени, губы сжаты в тонкую линию. – Я не знаю, что ему нужно, – сказал он честно. Слова давались тяжело, будто он вытаскивал их из себя по одному. – И не знаю, зачем я позволил ему остаться. Но впервые за долгое время мне... не всё равно. Карен и Нэнси переглянулись. В этом взгляде было всё: тревога, понимание, и что-то ещё – может, страх. – Это опасно, – тихо сказала Нэнси. – Ты сам знаешь. – Знаю. – И? Майк пожал плечами. Движение вышло небрежным, почти ленивым, но внутри что-то дрогнуло. Он сунул руку в карман, нащупал пуговицу. Достал, повертел в пальцах. Перламутр блеснул в свете огня, переливаясь тёплыми бликами. Маленькая, гладкая, почти незаметная. Мелочь. – И посмотрим, – ответил он. – Просто посмотрим. Он сунул пуговицу обратно в карман и вышел из гостиной, не дожидаясь ответа. Лестница скрипнула под ногами – старые ступени, каждая со своим голосом. Майк знал этот скрип наизусть, как знают дыхание близкого человека. Третья ступенька сверху – жалобный стон. Пятая – короткий вскрик. Он поднимался медленно, чувствуя, как тишина дома обволакивает его, принимает обратно. В комнате было темно и холодно. Он не стал зажигать свет – незачем. Подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. За стеклом – ночь, редкие фонари, мокрые ветки деревьев в парке. И там, далеко, за рекой, – Чёрный берег. Тьма, в которой почти не видно огней. Только редкие жёлтые точки – может, свечи, может, керосиновые лампы. Майк сел в кресло у окна. То самое, в котором просидел сотни вечеров, глядя на этот пейзаж. Раньше он просто смотрел. Теперь – искал взглядом ту сторону. Пуговица лежала на ладони. Он вертел её, снова и снова, гладил пальцем гладкую поверхность. От неё пахло сыростью – запахом Чёрного берега, запахом того мальчишки, который пришёл сегодня к его дому. Запахом надежды? Или просто сырости? – Мелочь, – сказал Майк вслух. Голос прозвучал хрипло. Он подошёл к столу. Старый письменный стол красного дерева, ещё отцовский. Ящики всегда были заперты, но ключ давно потерян, да и незачем – Майк знал каждый из них, каждый тайник. Он открыл нижний ящик, самый дальний. Там, в углу, лежали вещи, о которых он не хотел думать: старая фотография, на которой он ещё человек, с родителями, которых давно нет. Высохший цветок, заложенный в книгу. Детский рисунок, нарисованный Нэнси сто лет назад. Майк положил пуговицу в тот же угол. Подальше. Чтобы не видеть. Чтобы не вспоминать. Закрыл ящик. Постоял, глядя на тёмное дерево. Потом снова открыл. Пуговица лежала на прежнем месте, тускло поблёскивая. Майк смотрел на неё долго, очень долго. Потом резко захлопнул ящик. Но руку с него убрал не сразу. *** В подвале пахло сыростью и плесенью. Привычный запах, почти родной. Уилл сидел на тюфяке, глядя перед собой. Глаза давно привыкли к темноте, и он различал каждый предмет в этом маленьком пространстве: груда тряпья в углу, служившая постелью. Тумбочка, на которой стояла свеча. Стопка книг, найденных в церкви, с выцветшими страницами. Дневник. Джойс приходила сегодня – на тумбочке лежал свежий свёрток с мясом, завёрнутый в промасленную бумагу. Она всегда заворачивала так, чтобы запах не распространялся, чтобы никто не нашёл её тайник. Она писала записки, когда не заставала его: мелким, торопливым почерком на обрывках газет. Сегодняшняя лежала сверху, прижатая камнем, чтобы не улетела: «Ушла на смену. Вернусь через два дня. Ешь. Люблю. М». Уилл прочитал, отложил. Есть не хотелось. Мысли были заняты другим. Он посмотрел на свёрток – тёмная бумага, проступающие жирные пятна. Надо будет съесть завтра. Или послезавтра. Когда вспомнит, что надо. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. Они приходили обрывками, нестройными, как стая птиц, которая никак не может собраться в клин. Майк почти ничего не сказал. Не пообещал, что придёт. Не попросил приходить снова. Просто был. Сидел рядом. Смотрел на лёд. Но когда Уилл уходил, он окликнул его. Сказал про пуговицу. Мелочь. Мелочь. Уилл снова и снова прокручивал в голове этот момент. Как он уже ступил на мост, как услышал голос за спиной, как обернулся. Майк стоял на том берегу, чёрный силуэт на фоне серого неба, и что-то в его лице – Уилл не мог разобрать, что именно, слишком далеко – заставило сердце пропустить тот редкий удар, который ещё оставался. Если мелочь, зачем окликнул? Зачем смотрел вслед, пока Уилл шёл по мосту? Зачем вообще позволил остаться в парке, сидеть рядом, молчать вместе с ним? Молчать. Это было странно – сидеть рядом с кем-то и молчать, и не чувствовать неловкости. С мамой Уилл тоже молчал иногда, но там молчание было другим – наполненным её тревогой, её желанием помочь, её страхом. С Майком молчание было пустым. И в этой пустоте можно было дышать. Уилл достал дневник. Открыл на чистой странице. Ручка дрожала в пальцах – или это просто онемение? Чернила легли неровно, первая буква получилась слишком жирной, с кляксой. Он подул на неё, хотя чернила давно высохли на старом пере. «Сегодня я перешёл на тот берег. Я нашёл его дом. Нэнси – его сестра – поймала меня в кустах. Она не злая, кажется. Просто любопытная. Но Майк вышел, и мы пошли в парк. Он почти ничего не говорил. Просто сидел рядом. Мы смотрели на замёрзший пруд. Там красиво – деревья, мостик, лёд. Я раньше любил такие места. Теперь просто смотрю. Я не знаю, зачем он позволил мне остаться. Не знаю, что ему нужно. Но он не прогнал меня. И когда я уходил, он окликнул меня у моста. Сказал, что пуговица – мелочь. Но зачем-то окликнул. Зачем-то смотрел вслед, пока я шёл. Пуговица теперь у него. Я отдал. Рука в кармане всё время тянется нащупать её – и не находит. Наверное, отвыкну. Я ничего не понимаю. Но завтра я снова пойду к мосту. Просто посмотреть. Вдруг он там». Он закрыл дневник, отложил в сторону. Долго сидел неподвижно, глядя в темноту. Где-то наверху скрипнуло – может, церковь оседала, может, ветер сорвал доску. Звуки здесь были свои, знакомые, и Уилл научился их различать: вот ветер гудит в пустом алтаре, вот мышь шуршит в углу, вот капает вода из протекающей крыши. Пальцы сами собой потянулись к карману – нащупать пуговицу. Пусто. Уилл убрал руку. Посмотрел на неё – перчатка с заплаткой на указательном пальце. Мама штопала. Три раза уже. За стенами церкви шумел ветер. Где-то далеко лаяли собаки – наверное, опять почуяли его запах. Или просто ночь, и им страшно. Ночь на Чёрном берегу была тёмной, холодной, бесконечной. Она длилась всегда, сколько Уилл себя помнил. Даже днём здесь было темно. Но в груди, там, где почти не билось сердце, теплилось что-то маленькое и хрупкое. Не надежда – надежда слишком громкое слово. Надежда – это когда ждёшь, что всё будет хорошо. А Уилл не ждал. Он просто... чувствовал. Тепло. Едва заметное, как отблеск далёкого огня. Может, это просто память о том, каково это – быть живым. Может, тело вспомнило, что когда-то умело чувствовать больше, чем холод и голод? А может, это Майк.. Уилл закрыл глаза. Спать он не мог – зомби не спят. Но он мог сидеть неподвижно и думать. Завтра он снова пойдёт к мосту