Вкус пепла

День после той ночи тянулся бесконечно. Уилл сидел в подвале и смотрел на пламя свечи. Огонь был маленький, жёлтый, с синим сердечником, и он дрожал от каждого сквозняка, но не гас. Уилл мог смотреть на него часами – в этом движении было что-то живое, что-то, чего не хватало ему самому. Снаружи доносились звуки: ветер, редкие шаги, далёкий лай собак. Он прислушивался к каждому шороху, но шаги, которые он ждал, всё не появлялись. Майк сказал: «Я сам приду». Он не сказал когда. Не сказал, в какое время, утром или вечером, сегодня или завтра. Просто приду. И Уилл ждал. Он попытался есть – впервые за несколько дней развернул промасленную бумагу, отрезал кусок мяса, пожевал. Вкуса не было, как всегда, но он заставил себя проглотить, потому что мама сказала: «Ты бы хоть ел, что ли». Потому что если не есть, тело начнёт разрушаться быстрее. Потому что, если Майк придёт, он не должен увидеть, что Уилл разваливается на части. Глупо, конечно. Майк видел его и в более страшном виде – тогда, на пустыре, когда Уилл был грязный, с разбитой скулой, с куском печени в руке. И всё равно пришёл. Уилл отложил мясо, достал дневник. Пролистал назад, перечитал последние записи. Три дня подряд одно и то же: «Жду. Не пришёл. Может, завтра». Четыре чёрточки на полях, одна под другой. Потом запись после той ночи: «Он пришёл. Спас. Сказал, что придёт сам. Жду». Сегодняшняя страница была чистой. Он смотрел на неё долго, потом отложил ручку. Писать было нечего, пока ничего не случилось. Он сидел и слушал тишину. *** Подвал был маленьким, но за год Уилл изучил каждый его сантиметр. Трещины в стенах складывались в узоры, похожие на карты неизвестных земель. Плесень в углах росла и умирала в зависимости от влажности. Пол был земляной, утоптанный до твёрдости камня. В одном месте, у стены, земля просела, и там скапливалась вода – Уилл вычерпывал её старой кружкой, когда становилось слишком мокро. Тюфяк, на котором он сидел, был набит сеном и тряпьём. Джойс принесла его с какой-то помойки, вычистила, выстирала, зашила дыры. Сверху лежало одеяло – тонкое, но тёплое, пахнущее домом. Уилл накрывался им, когда становилось совсем холодно, хотя холода не чувствовал. Просто привычка. На тумбочке, рядом со свечой, лежали: зеркальце, перочинный нож, огрызок карандаша и стопка книг, найденных в церкви. Старые, потрёпанные, с выцветшими страницами. Библия, сборник проповедей, чей-то дневник начала прошлого века – Уилл прочитал его от корки до корки, но имя автора так и не нашёл. Просто человек, который жил, молился, болел и умер. Как и все. Уилл посмотрел на свёрток с мясом. Надо будет съесть ещё, пока совсем не испортилось. Мама принесёт новое, но это выбрасывать жалко. На Чёрном берегу не выбрасывают еду. Никто. Он отрезал ещё кусок, пожевал, проглотил. Потом ещё. Ел медленно, без аппетита, просто потому что надо. Пальцы в перчатках слушались плохо, нож то и дело соскальзывал. Но он справился. Закончив, завернул остатки, убрал в угол, где было прохладнее. Вытер руки о штаны – бесполезно, жир всё равно остался на перчатках. Надо будет постирать, если мама принесёт мыло. Снова сел, уставился на свечу. Время тянулось. Уилл не знал, сколько прошло – может, час, может, три. Свеча оплыла, фитиль почернел, пламя стало неровным. Он потянулся, чтобы поправить, и в этот момент услышал шаги. Сначала подумал: показалось. Но нет – шаги были. Лёгкие, почти неслышные, не такие, как у людей. Они приближались к церкви, обходили развалины, ступали по битому кирпичу. Уилл замер. Сердце – то, что оставалось от сердца – пропустило удар. Он смотрел на вход, заваленный досками, и ждал. Шаги остановились. – Эй, – раздалось снаружи. Негромко, но отчётливо. – Ты там? Голос Майка. Уилл вскочил – слишком резко, голова закружилась, пришлось ухватиться за стену. Потом подбежал к завалу, начал разбирать доски. Руки дрожали, или просто онемение, он не понимал. Доски летели в стороны, одна упала с грохотом, Уилл замер, прислушиваясь – не привлечёт ли кого? – но было тихо. Он протиснулся в щель и вылез наружу. Майк стоял в двух шагах от входа, сунув руки в карманы пальто. Вид у него был такой, будто он просто прогуливался мимо и решил заглянуть – случайно, между прочим, без особой цели. Но Уилл видел: он пришёл специально. Слишком ровно стоял, слишком внимательно смотрел. – Ты пришёл, – сказал Уилл. Голос прозвучал хрипло, глухо. – Я сказал – приду. – Я думал... мало ли. – Мало ли – не про меня. Они помолчали. Ветер шевелил волосы Майка, трепал полу пальто. На сером небе ни просвета, ни намёка на солнце. Холодно, сыро, неуютно – обычный день на Чёрном берегу. – Ну, – сказал Майк. – Показывай, что ли. Уилл кивнул, отодвинул оставшиеся доски, пропуская его вперёд. Майк помедлил секунду, потом наклонился и шагнул в темноту. *** Подвал встретил их запахом сырости и плесени. Майк остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Уилл спустился следом, зажёг свечу – чиркнул спичкой, поднёс к фитилю, и жёлтый свет разогнал тьму, выхватил из неё углы, тюфяк, тумбочку, груду тряпья. Майк оглядывался медленно, внимательно. Он не брезговал, не морщился – просто смотрел, запоминал, впитывал. Подошёл к стене, провёл пальцем по кирпичной кладке, посмотрел на палец, стряхнул пыль. Подошёл к тюфяку, оглядел одеяло, тумбочку, книги. – Здесь живёшь? – спросил он. – Да. – Один? – Один. Майк кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Потом сел на перевёрнутый ящик, стоявший у стены – Уилл держал на нём свечи и спички, когда зажигал. Сел, вытянул ноги, положил руки на колени. Смотрел на Уилла. – Садись, – сказал он. – Не стой столбом. Уилл сел на тюфяк. Оказалось, они почти напротив друг друга, разделённые только маленьким пространством, в котором помещалась одна свеча. Пламя дрожало, отбрасывало тени на стены, на лица, делало их то ближе, то дальше. Молчание повисло между ними – не тяжёлое, не неловкое, а скорее вопросительное. Как будто оба не знали, с чего начать, и ждали, что начнёт другой. – Тут тесно, – сказал наконец Майк. – Тут безопасно, – ответил Уилл. – Никто не найдёт. – Нашли же вчера. – Там, у моста. А здесь – нет. Здесь церковь, люди боятся. Майк хмыкнул, но ничего не сказал. Обвёл взглядом стены, потолок, пол. – Давно ты здесь? – Год. Почти. – И всё это время один? – Мама приходит. Приносит еду. Иногда Джонатан, но он редко. – Джонатан? – Майк чуть приподнял бровь. – Брат? – Да. Старший. Майк кивнул, запоминая имя. Уилл заметил это – как он кивнул, как глаза его на секунду стали чуть внимательнее. Он запоминал. Для чего-то. – А ты? – спросил Уилл. – Ты правда живёшь в том большом доме? У парка? – Да, – коротко ответил Майк. – Красивый, – сказал Уилл. – Я видел его, когда... ну, когда приходил. Майк чуть заметно усмехнулся. – Видел. Ты ещё в кустах прятался, как вор. – Я не вор, – Уилл смутился, хотя смущение давно уже должно было притупиться, как и всё остальное. – Просто... не знал, как ещё. – Знаю. – Майк смотрел на него без насмешки. – Я не в претензии. – Там было темно, – добавил Уилл, будто оправдываясь. – Я не хотел, чтобы Нэнси меня заметила. Но она заметила. – Она всегда замечает, – сказал Майк. – У неё нюх на странное. – Я странный? – Ты – да. Но в хорошем смысле. Уилл помолчал, переваривая. Потом спросил: – А у вас там тепло? В доме? – Тепло. Камин есть. – Я раньше любил камин. У нас был, в старом доме. Мама разжигала по вечерам, мы сидели, смотрели на огонь. Джонатан читал, я рисовал. – Уилл запнулся. Зачем он это говорит? Майку неинтересно. – Неважно. – Важно, – сказал Майк. – Раз помнишь. Уилл поднял на него глаза. Майк смотрел спокойно, без той полуусмешки, которая обычно пряталась в углах губ. Сейчас его лицо было серьёзным, почти задумчивым. – Я многое забыл, – сказал Уилл. – Вкусы, запахи. Как тепло чувствуется. Иногда просыпаюсь и не помню, какой сегодня день. Или как звали соседскую собаку. Мелочи. Но важные мелочи. – Мелочи, – повторил Майк. И вдруг полез в карман. Уилл увидел, как блеснул перламутр в свете свечи. Пуговица лежала на ладони Майка – та самая, которую он вернул. – Ты... — начал Уилл. – Ты её носишь? – Не ношу. Но не выкинул. Майк вертел пуговицу в пальцах, смотрел на неё, как на что-то загадочное, чего не может разгадать. – Странная вещь, – сказал он. – Маленькая, а тянет. В карман положишь – забываешь. А выкинуть рука не поднимается. – Я тоже не мог выкинуть. Носил с собой, пока ты не забрал. – Значит, ты меня понимаешь. – Наверное. Майк убрал пуговицу обратно в карман. Посмотрел на Уилла долгим взглядом. – Как ты стал таким? – спросил он. Впервые – прямо, без обиняков. Уилл помолчал. Он не любил говорить об этом. Даже с мамой не говорил – она боялась спрашивать, а он боялся отвечать. Но Майк... Майк был другим. Он не боялся. И не жалел. Просто хотел знать. – Я не помню, – сказал Уилл. – То есть помню обрывками. Была осень, холодно. Я пошёл куда-то – не помню куда. А потом... пустота. Чёрная. А потом я открыл глаза, лежал в канаве, и надо мной стояла мама и плакала. Я хотел её обнять, а она отшатнулась. Я посмотрел на свои руки и понял, почему. Он говорил тихо, глядя на пламя свечи. Майк слушал молча, не перебивая. – Она не отшатнулась, когда поняла, что это я. Просто сначала испугалась. А потом обняла. И плакала ещё сильнее. А я не мог плакать. Слёз не было. Пауза повисла в подвале, густая, как тот воздух снаружи, который обещал снег. – Я тоже не помню, – сказал Майк. – Как стал вампиром. Это было слишком давно. Я помню только, что был человеком. А потом – нет. Иногда мне кажется, что я всегда был таким. Что человеческая жизнь – просто сон, который я когда-то видел. Уилл посмотрел на него. В свете свечи лицо Майка казалось ещё бледнее, чем обычно. Глаза блестели странно, но не страшно – просто блестели, как у всех, кто смотрит на огонь. – Это хуже, – сказал Уилл. – Чем моё. Я хоть знаю, что было. Помню маму, Джонатана, дом. А ты – ничего. – Ничего, – согласился Майк. – Иногда мне кажется, что я придумал себе прошлое. Что никакого человека не было. Просто сразу – темнота и вечность. – Но ты же помнишь что-то? – Обрывки. Лица без имён. Комнаты, в которых я никогда не был. Может, это чужие воспоминания. Может, мои. Я не знаю. Они замолчали. Каждый думал о своём. Свеча оплыла, пламя заметалось, тени заплясали на стенах. – Зачем ты пришёл? – спросил Уилл. – Правда. Не просто так же. Майк посмотрел на него. Долго, изучающе. Потом пожал плечами – едва заметно, одним движением. – Ты не боишься меня, – сказал он. – Все боятся. Люди, вампиры, даже сестра иногда смотрит с опаской. А ты – нет. Ты смотришь и видишь... не знаю. Не чудовище. – А кто ты, если не чудовище? – Не знаю. Может, никто. – Я тоже никто, – сказал Уилл. – Зомби. Мертвяк. Падаль. Меня даже люди не боятся – они меня ненавидят. Это хуже страха. Майк кивнул. Медленно, задумчиво. – Значит, мы оба никто, – сказал он. – Два никто в подвале. Хорошая компания. Уилл почти улыбнулся. Почти – уголки губ дрогнули, но улыбки не вышло. Зомби не улыбаются. Но внутри что-то шевельнулось – то самое тепло, которое он чувствовал последние дни. – Ты странный, – сказал он. – Для вампира. – Ты тоже странный. Для зомби. Они снова замолчали. Но молчание было другим – легче, что ли. Как будто между ними что-то установилось, какая-то связь, которую не нужно было объяснять словами. Свеча догорала. Пламя стало маленьким, неровным, вот-вот погаснет. Уилл потянулся за новой, но в этот момент сверху послышались шаги. Тяжёлые, торопливые, человеческие. – Уилл! – донёсся голос. – Ты здесь? Джойс. Уилл вскочил. Майк – мгновенно на ноги, в тень, к стене. Глаза его сузились, лицо стало напряжённым, готовым к любым неожиданностям. – Это мама, – быстро сказал Уилл. – Тихо. Она хорошая. – Она человек. – Она моя мама. Майк не ответил, но и не двинулся с места. Остался в тени, у стены, почти невидимый в полумраке. – Уилл! – голос приближался. – Ты там? Я принесла мясо! – Я здесь, мам! – крикнул Уилл. – Спускайся! Доски наверху заскрипели, зашуршали, и в проёме показалась Джойс. Она спускалась осторожно, держась за стены, в одной руке – знакомый свёрток в промасленной бумаге. Свеча в подвале горела тускло, и Джойс не сразу разглядела, что в углу кто-то стоит. – Я тут подумала, может, ты... – начала она и осеклась. Увидела. Майк стоял в тени, но свеча выхватывала край его пальто, бледную руку, часть лица. Джойс замерла на нижней ступеньке, вцепившись в перила. Глаза её расширились, рот приоткрылся. – Кто это? – голос её дрогнул, но не сорвался. – Уилл, кто это? – Это Майк, мама. – Уилл шагнул к ней, встал между ней и Майком, хотя не знал, зачем. – Он мой друг. – Друг? – Джойс смотрела на Майка, не отрываясь. Смотрела на бледную кожу, на тёмные глаза, на длинное чёрное пальто. – Он... он вампир. – Да, – спокойно ответил Майк из тени. Джойс дёрнулась, как от удара. Свёрток выпал из рук, шлёпнулся на земляной пол. Она отступила на шаг назад, к лестнице, готовая бежать. – Мама, подожди! – Уилл схватил её за руку. – Он не опасен. Он спас меня. – Спас? От кого? – От охотников. Вчера. Четверо, с ружьём. Они загнали меня в ловушку, хотели связать, продать. А он пришёл и прогнал их. Джойс перевела взгляд с сына на Майка и обратно. Лицо её менялось – страх медленно уступал место чему-то другому. Неверию? Надежде? – Правда? – спросила она у Майка. – Правда, – ответил тот. Голос ровный, без эмоций. – Я был рядом. Увидел. Не дал им тронуть его. – Зачем? – Не знаю. Просто не дал. Джойс молчала долго, очень долго. Потом медленно спустилась с лестницы, подошла к Уиллу, встала рядом. Смотрела на Майка в упор – та самая женщина, которая годами боролась за сына, которая не побоялась перейти мост, когда все говорили, что он мёртв. Которая носила ему еду, рискуя жизнью. Которая зашивала его перчатки, хотя знала, что они всё равно прохудится. – Подойди к свету, – сказала она. – Я хочу тебя видеть. Майк помедлил секунду, потом шагнул в круг света от свечи. Теперь Джойс видела его полностью – бледное лицо, тёмные глаза, тонкие губы с полуусмешкой. Вампир. Настоящий вампир, из старых семей, из тех, что живут в особняках на правом берегу и не смешиваются с низшими. – Ты правда не причинишь ему вреда? – спросила она. – Не причиню. – Почему я должна тебе верить? Майк посмотрел на Уилла. Потом снова на Джойс. – Не должны, – сказал он. – Но я здесь. Пришёл сам. Никто не заставлял. Джойс смотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула – почти незаметно, но Уилл увидел. Она поверила. Или решила поверить. – Садись, – сказала она. – Раз уж пришёл. У нас тут не особо удобно, но посидеть можно. Майк сел на ящик. Джойс опустилась на тюфяк рядом с Уиллом. Свеча горела ровно, освещая их троих в маленьком подвале. – Ты ел? – спросила Джойс у Уилла. – Ел. – Врёшь. Половина осталась. – Я ел. Правда. Джойс вздохнула, но спорить не стала. Посмотрела на Майка. – А ты? Вампиры вообще едят? – Не вашу еду. – Ясно. – она помолчала. – Ты давно его знаешь? – Несколько дней. С ярмарки. – С ярмарки? – Джойс нахмурилась. – Это ты его тогда спас? – Я. Джойс посмотрела на сына. В её глазах было столько всего, что Уилл отвернулся. – Он мне говорил, – сказала она тихо. – Но я не думала... не думала, что увижу тебя здесь. – Я тоже не думал, что буду здесь, – ответил Майк. Они помолчали. Свеча оплывала, фитиль почернел. Джойс достала из кармана новую, зажгла от старой. Поставила на тумбочку. Света стало больше, тени разбежались по углам. – Ты странный, – сказала Джойс Майку. – Для вампира. – Мне уже говорили. – Уилл? – Ага. Джойс почти улыбнулась. Почти – как и Уилл до этого. – Значит, вы друзья? – спросила она. – Не знаю, – ответил Майк. – Может, да. Может, просто два никто, которым не с кем поговорить. Джойс посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на Уилла. В её взгляде было что-то такое, от чего Уиллу стало тепло – хотя он не чувствовал тепла. – Ладно, – сказала она. – Живите. Но если ты, – она ткнула пальцем в Майка, – Сделаешь ему больно, я тебя достану. Даже из твоего особняка. – Верю, – серьёзно ответил Майк. Джойс хмыкнула, но ничего не сказала. *** Время шло. Свеча горела, тени двигались. Майк рассказывал о правом береге – мало, короткими фразами, но Джойс слушала жадно. Она давно не была там, боялась, что узнают, свяжут с сыном. Уилл слушал молча, впитывая каждое слово. Потом разговор коснулся Джонатана. – Он скоро приедет, – сказала Джойс. – На днях. Соскучился, говорит. Да и я соскучилась. – Он где? – спросил Уилл. – Работает. В соседнем городе, на фабрике. Там платят больше, чем здесь. Но он редко бывает, сам знаешь. Уилл кивнул. Он знал. Джонатан приезжал раз в месяц, иногда реже. Привозил еду, деньги, смотрел на Уилла с той особой тревогой, которая бывает у старших братьев. И уезжал. – Он не знает? – спросил Майк. – Знает, – ответила Джойс. – Всё знает. Тяжело ему. Он старший, чувствует ответственность. А что сделаешь? – Ничего, – согласился Майк. – С ним тоже... – Джойс запнулась, посмотрела на Уилла. Потом на Майка. – Неважно. Сам расскажет, если захочет. Уилл уловил намёк. Что-то с Джонатаном. Что-то, о чём мама не хотела говорить при Майке. Но он запомнил. *** Когда Майк собрался уходить, Джойс остановила его у выхода. – Ты... – сказала она. – Если увидишь их снова, тех охотников, ты скажешь мне? – Скажу. – И Уилла береги. Он у меня один. – Я понял. Майк вышел в темноту. Джойс смотрела ему вслед, пока силуэт не исчез среди развалин. Потом обернулась к Уиллу. – Он правда странный, – сказала она. – Я знаю. – Но хороший. Похоже. – Я тоже так думаю.. Джойс вздохнула, обняла сына. Он позволил – знал, что ей нужно. Потом она ушла, пообещав вернуться через пару дней. Уилл остался один. *** Горбатый мост, час спустя. Майк шёл по мосту медленно, не спеша. Ветер дул в спину, толкал вперёд, к правому берегу, к огням, к дому. Но он не торопился. Остановился на середине. Посмотрел на Чёрный берег – там, в темноте, угадывался силуэт церкви, а за ней – пустыри, развалины, подвал, в котором сидел Уилл. Майк достал из кармана пуговицу. Перламутр тускло блеснул в свете далёких фонарей. – Мелочь, – сказал он. Но не убрал. Долго стоял так, глядя то на пуговицу, то на ту сторону. Потом сжал её в кулаке и пошёл дальше. В кармане пальто, рядом с пуговицей, лежал маленький клочок бумаги, который сунула ему Джойс на прощание. На нём было написано карандашом: «Если что – приходи. Я всегда здесь». Майк не знал, зачем она это дала. Не знал, воспользуется ли когда-нибудь. Но бумажку не выкинул. *** В подвале. Уилл сидел на тюфяке и смотрел на догорающую свечу. В руках он держал дневник, но не писал – просто держал, гладил пальцами обложку. Сегодня случилось столько всего, что мысли путались. Майк в подвале. Их разговор. Мама, которая не прогнала его. Пуговица, которая снова оказалась у Майка. И намёк про Джонатана. Уилл думал о брате. Они не виделись почти месяц. Джонатан всегда был старшим, защитником, тем, кто заслонял его от обидчиков в школе. А потом Уилл умер. И вернулся. И Джонатан смотрел на него так, будто не знал, радоваться ему или плакать. Что с ним случилось? Почему мама замолчала? Уилл отложил дневник, потянулся за ручкой. Потом снова взял дневник, открыл на чистой странице. Начал писать. «Сегодня Майк пришёл. Правда пришёл, не просто сказал. Он спустился в подвал, сидел на ящике, смотрел на свечу. Мы говорили. Он сказал, что не помнит, как стал вампиром. Что иногда ему кажется, будто он всегда был таким. Я понимаю его. Я тоже многое не помню. Он носит пуговицу в кармане. Не выбросил. Потом пришла мама. Она испугалась сначала, но потом... потом они говорили. Мама сказала, что он странный, но хороший. И велела ему беречь меня. Он кивнул. Он понял. Мама сказала, что Джонатан скоро приедет. И что с ним что-то случилось. Она не договорила, но я почувствовал. Надо будет спросить. Сейчас сижу один. Свеча догорает. В кармане пусто – пуговица у него. Но мне почему-то не грустно. Наверное, потому что он придёт снова. Я почему-то знаю это. Чужой в норе. Так я назвал бы эту главу. Если бы кто-то писал книгу о нас. Чужой, который стал своим». Он закрыл дневник. Потушил свечу – остатки фитиля догорели сами. В подвале стало темно, только узкая полоска света сочилась сквозь щели в досках. Уилл лёг на тюфяк, закрыл глаза. Спать он не мог, но мог просто лежать и думать. Думать о Майке. О маме. О Джонатане, который скоро приедет. Тепло в груди стало чуть заметнее. За стенами церкви начиналась ночь.