Вкус пепла

Пятый день. Уилл сидел на ржавой балке у самого начала Горбатого моста и смотрел на ту сторону. Счёт давно сбился – не в цифрах, а в ощущениях. Было утро, был вечер, была ночь, и всё это время он приходил сюда, садился и ждал. Ожидание въелось в него, стало таким же привычным, как онемение в пальцах или редкие удары сердца. Он уже не думал, зачем он здесь. Не надеялся – надежда была слишком громким словом для того, что тлело в груди. Просто приходил. Просто сидел. Просто смотрел. Сегодня небо висело особенно низко – серое, тяжёлое, готовое рухнуть вниз первым снегом. Воздух стоял плотный, неподвижный, и запахи не разлетались, а стелились по земле: тина, мазут, гниль – обычный букет Чёрного берега. Где-то далеко лаяли собаки, и лай этот был каким-то приглушённым, словно через вату. Уилл подтянул колени к груди, обхватил их руками. Перчатки прохудились на указательных пальцах, и серая кожа виднелась в прорехах. Надо будет попросить маму зашить. Или самому – если вспомнит, как. Он смотрел на правый берег. Фонари ещё не зажглись, но окна уже начинали светиться – тёплым, жёлтым, живым светом. Там ужинали. Там разговаривали. Там кто-то смеялся, кто-то ссорился, кто-то читал детям сказки на ночь. Там был Майк. Уилл не знал, в каком окне его комната. Не знал, смотрит ли Майк сейчас в его сторону. Не знал вообще ничего – только то, что пуговица теперь лежит где-то в той стороне, а в кармане у него самого – пустота, к которой он никак не мог привыкнуть. Он просидел так до темноты. Фонари на правом берегу зажглись один за другим, выстроились ровной цепочкой вдоль набережной. На Чёрном берегу фонарей не было – только редкие огоньки в развалинах, где теплилась жизнь. Уилл уже собрался вставать, когда заметил движение. Сначала подумал: показалось. Но нет – на том берегу, у самого начала моста, появились тени. Несколько. Четыре, может, пять. Они двигались не спеша, уверенно, и в руках у них горели огоньки – фонарики, яркие, режущие глаза. Люди. Уилл вжался в балку, стараясь стать невидимым. Они шли по мосту – он слышал шаги по дереву, глухие, тяжёлые, не такие, как у вампиров. Слышал голоса, обрывки фраз, ветер доносил их через реку: – ...в прошлый раз здесь видели... – ...да какая разница, где... – ...ствол проверил? – ...сам проверь... Охотники. Уилл слышал о них. На Чёрном берегу про них говорили шёпотом, оглядываясь, хотя здесь и без того все постоянно оглядывались. Люди с правого берега, которым мало просто бояться. Они ходили по ночам, искали нелюдей, ловили, убивали. Иногда просто так. Иногда за деньги. Иногда потому, что могли. Они уже на середине моста. Идут прямо сюда. Уилл встал. Медленно, стараясь не шуметь. Отступил на шаг, другой, третий. Надо уходить. Надо бежать, пока они... Луч фонарика метнулся к берегу, скользнул по песку, по балкам, по кустам. Уилл замер, но было поздно. – Эй! – крикнул кто-то с моста. – Там кто-то есть! Я видел! И тогда он побежал. *** Ноги не слушались. Они всегда слушались плохо, а сейчас, когда надо было бежать быстрее всех на свете, двигались будто в воде. Пустырь, руины, знакомые с детства, – сейчас они казались чужими, враждебными. Уилл петлял между остовов зданий, нырял в тени, слышал за спиной топот и крики: – Туда! Заворачивай слева! Он не уйдёт! Они знали эти места. Они охотились здесь не первый раз. И сейчас они не просто бежали за ним – они его загоняли. Уилл понял это, когда вылетел на пустырь у старой котельной и увидел, что с другой стороны из руин выходят двое. Перерезают путь. Он обернулся. Сзади приближались остальные. Четверо. Пятеро. Фонарики слепили глаза, выхватывали из темноты его фигуру, делали мишенью. Ловушка. Уилл остановился, тяжело дыша. Дышать было не нужно, но привычка осталась – лёгкие всё ещё пытались хватать воздух, хотя воздух не приносил облегчения. Они окружили его полукругом. Не спешили, знали – деваться некуда. Самый старший, с седой щетиной и тяжёлой курткой, нёс в руке самодельное копьё – палка с примотанным лезвием. Рядом с ним парень помоложе, с ружьём, направленным в землю. Ещё двое – с палками, с ножами, с той особой жадностью в глазах, которая бывает только у тех, кто пришёл убивать. – Попался, – сказал старший. Спокойно, деловито, как говорят о погоде. – Тот самый, с ярмарки? Мы тебя искали. Уилл молчал. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. – Смирный какой, – хмыкнул молодой с ружьём. – Смотри, даже не рыпается. – Зомби всегда тихие. Пока не набросятся. – Этот не набросится, – сказал молодой. Поднял ружьё, направил ствол в лицо Уиллу. – Слышь, ты людей жрёшь? Уилл посмотрел на чёрное дуло. Оно смотрело прямо между глаз. Если выстрелят, пуля войдёт в лоб и выйдет затылком. Мозгов там почти нет – они давно высохли, но череп разнесёт всё равно. Он упадёт и больше не встанет. Мама придёт в подвал, увидит пустой тюфяк, нетронутое мясо, и будет ждать. Будет ждать, пока не поймёт, что ждать некого. – Молчит, – усмехнулся молодой. – Может, проверим, как он на выстрел реагирует? Ружьё дёрнулось, раздался выстрел – оглушительный, разрывающий тишину. Пуля взрыла землю в полуметре от ног Уилла. Он дёрнулся, но не побежал. Куда бежать, если кругом они? – Боится, – довольно сказал стрелявший. – Хорошо. Значит, живой ещё немного. Слушай сюда, мертвяк. Мы тут в прошлом месяце одного такого поймали. Долго кричал, пока горел. Ты как, хочешь проверить? Уилл сглотнул. Голос не шёл, но надо было что-то сказать. Хоть что-то. – Я... не трогаю людей, – выговорил он. Хрипло, тихо, почти шёпотом. – Я просто... живу здесь. – Живёшь, – передразнил молодой. – Мёртвые не живут. Ты труп, понял? Ходячий труп. И место тебе – в земле. – Погоди, – остановил его старший. Прищурился, вглядываясь в Уилла. – Ты, значит, разговариваешь. Это хорошо. Может, расскажешь, где тут ещё такие прячутся? За это, может, отпустим. Уилл покачал головой. – Я не знаю. Я один. – Врёшь. – Не вру. Я правда не знаю. – А ну-ка, – старший шагнул ближе, схватил Уилла за подбородок, задрал голову вверх, заглянул в глаза. Фонарик светил прямо в лицо, и Уилл щурился, но не отворачивался. – Глаза живые, – сказал старший с каким-то даже удивлением. – Почти. Смотришь – как человек. А пахнешь – как падаль. Он отпустил, брезгливо вытер руку о штанину. – Вяжите его, – сказал он. – Разберёмся на том берегу. Может, продадим кому. Молодой с ружьём шагнул вперёд, доставая из-за пояса верёвку. Уилл попятился, упёрся спиной в ржавую бочку. Дальше некуда. – Не дёргайся, – сказал молодой. – Будет больно. Хотя ты же не чувствуешь? – Отойдите от него. Голос раздался из темноты. Тихий, спокойный, и от этого спокойствия веяло таким холодом, что даже охотники замерли. Майк вышел на свет фонариков бесшумно – просто шагнул из темноты, будто стоял там всё время. Чёрное пальто, бледное лицо, руки в карманах. Полуусмешка на губах, но глаза – пустые и страшные. Такие глаза бывают у тех, кому нечего терять. Он встал между Уиллом и охотниками. Ближе к Уиллу, почти заслоняя его спиной. – Я сказал – отойдите. Охотники переглянулись. Молодой с ружьём попятился, но ствол всё ещё смотрел в сторону Майка. – Ты кто такой? – спросил старший, и голос его потерял ту уверенную деловитость, с которой он говорил минуту назад. – Вампир? Вали отсюда, кровосос. Это наша территория. – Ваша? – Майк чуть склонил голову набок, разглядывая говорившего, как букашку под микроскопом. – Ты здесь живёшь? – Не твоё дело. – Моё. Тишина повисла над пустырём тяжёлая, как то небо, которое всё не могло прорваться снегом. Майк не двигался, но от него исходило что-то такое, от чего у людей холодело внутри. Вампиры были опасны. Вампиров боялись даже те, кто носил ружья. Потому что пуля могла не успеть, а вампиры быстрые. Все знали. – Слышь, – начал молодой, делая шаг вперёд, – Ты думаешь, если ты... – Заткнись. Голос Майка даже не повысился, но молодой заткнулся. Рот захлопнулся сам собой, будто кто-то нажал на кнопку. – Я повторяю последний раз, – сказал Майк. – Отойдите от него. – Это наш мертвяк, – подал голос тот, что с ружьём. – Мы его ещё с ярмарки пасём. Ты не имеешь права. Майк посмотрел на него. Долго. Очень долго. Ружьё в руках охотника дрогнуло, ствол пополз вниз, к земле. – Этот, – сказал Майк медленно, чеканя каждое слово, – Мой. Не трогать. И в этом «мой» было столько всего, что Уилл даже дышать перестал. Не потому что дышал, а потому что забыл, как это делается. Охотники молчали. Переглядывались, но никто не решался сделать шаг. Вампир стоял перед ними, и даже ружьё не давало уверенности – пуля могла пролететь мимо, а вампиры быстрые, очень быстрые, все знали. – Пошли, – сказал наконец старший. Голос у него сел, прозвучал хрипло. – Не стоит связываться с этим отребьем. – Сука, – выругался молодой, но попятился, пряча ружьё за спину. – Я запомнил вас, – сказал Майк им вслед. Всё тем же спокойным голосом. – Если ещё раз увижу здесь – приду поговорить. По-настоящему. Они ушли. Быстро, почти бегом, скрылись в темноте, только фонарики заметались между руин и погасли. Топот затих вдали, и снова наступила тишина – та особенная тишина, когда страх уходит и остаётся только пустота. Майк проводил их взглядом, потом повернулся к Уиллу. – Ты что, здесь ночуешь? Голос был раздражённый, но в нём не было злости. Скорее усталость – та глубокая, вековая усталость, которую Уилл заметил в нём ещё при первой встрече. Уилл смотрел на него снизу вверх – только сейчас понял, что сидит на земле, привалившись спиной к ржавой бочке. Ноги не держали. – Я... ждал. – Я сказал – посмотрим. Это не значит – каждый день торчать под носом у людей. Эти охотники давно за тобой следили, ты не знал? – Знал. Но я думал... – Думал. – Майк фыркнул. – Много думаешь. Поднимайся. Он протянул руку. Уилл посмотрел на неё – бледную, длиннопалую, с идеальными ногтями. Совсем не такую, как его собственные руки – в перчатках с заплатками, с серой кожей под ними. Взялся. Майк дёрнул – легко, будто Уилл ничего не весил, – поставил на ноги. – Пошли, – сказал Майк. – Провожу до твоей церкви. А то опять вляпаешься. *** Часом раньше. Особняк Уиллеров. Майк сидел в кресле у окна и смотрел на парк. За стеклом было темно, но он видел каждую ветку, каждый фонарь на набережной, каждый огонёк на той стороне реки. Видел маленькую серую фигуру у самого начала моста – она сидела там каждый вечер, и каждый вечер Майк смотрел на неё. На столе лежала книга, раскрытая на одной и той же странице. Он не читал её уже три дня. В дверь постучали – коротко, для проформы, и сразу вошли. Нэнси. – Ты опять смотришь туда, – сказала она, останавливаясь у кресла. – Который вечер. Майк промолчал. – Мама заметила. – Пусть замечает. Нэнси вздохнула, обошла кресло, встала так, чтобы видеть его лицо. – Майк, что с тобой происходит? – Ничего. – Я же вижу. Ты сам не свой последние дни. Этот зомби... он на тебя как-то влияет? Майк поднял на неё глаза. Взгляд был пустой, усталый, но в глубине теплилось что-то – может, раздражение, может, досада. – Влияет, – сказал он. – Тем, что ему от меня ничего не нужно. Он просто приходит. Сидит у моста. Ждёт. – Чего ждёт? – Не знаю. Меня, наверное. Нэнси помолчала. Потом подошла к окну, посмотрела туда же, куда он. На ту сторону реки, где темнота была гуще, а огни – реже. – Там что-то происходит, – сказала она вдруг. – На мосту. Люди. Майк вскочил. Всмотрелся. Несколько фигур с фонариками шли по мосту на Чёрный берег. Шли быстро, целенаправленно, и в руках у них было что-то ещё – палки, ружьё. – Охотники, – сказал он. И больше ничего не добавил. Просто вышел из комнаты, быстро, почти бегом. Нэнси слышала, как хлопнула входная дверь, как стихли шаги. Она осталась одна, глядя на ту сторону, где только что мелькали огоньки, а теперь было пусто. – Майк, – сказала она тихо, в пустоту. – Осторожнее. Но он уже не слышал. *** Путь через Чёрный берег. Они шли через развалины, и Уилл впервые видел свой мир чужими глазами. Пустыри, заваленные строительным мусором. Остовы зданий с пустыми глазницами окон, в которых когда-то горел свет. Ржавые контейнеры, в которых иногда ночевали люди – или то, что от людей осталось. Горы кирпича, битого стекла, ржавого железа. И всюду – запах сырости, гнили, безнадёги. Майк шёл рядом, сунув руки в карманы пальто, и смотрел по сторонам с тем странным любопытством, которое Уилл заметил ещё в парке. Он не брезговал, не морщился – просто смотрел, запоминал, впитывал. Как будто видел что-то, чего другие не замечали. Мимо прошмыгнула какая-то тень – человек в лохмотьях, сгорбленный, почти невидимый в темноте. Он шарахнулся в сторону, увидев Майка, и исчез в развалинах. Майк даже головы не повернул. – Здесь все так живут? – спросил он наконец. – Кто как, – ответил Уилл. – У кого-то есть подвалы, как у меня. Кто-то в заброшенных домах. Кто-то на улице. – И никто не помогает? – Кто поможет? Майк промолчал. Уилл подумал, что, наверное, это странно – для того, кто живёт в особняке с камином, видеть такое впервые. Но Майк не выглядел удивлённым. Он выглядел... задумчивым. Они прошли мимо старой пекарни с провалившейся крышей. Мимо груды кирпичей, на которой кто-то развёл костёр – угли ещё тлели, красные глазки в темноте. Мимо ржавой машины без колёс, стоящей на боку. – Здесь опасно, – сказал Уилл. – Не только из-за охотников. Здесь всякие бывают. Те, кто недружелюбно встречает чужих. – Я справлюсь, – ответил Майк. И Уилл почему-то поверил. *** Церковь Святой Агнессы выросла из темноты неожиданно – тёмный силуэт на фоне чуть более светлого неба. Уилл остановился, показывая на груду досок и шифера, за которой скрывался вход. – Здесь. Майк оглядел завалы. Подошёл ближе, тронул рукой доску – та качнулась, готовая упасть. – Хреново живёшь, – сказал он. – Другого нет. Майк посмотрел на него. В темноте его глаза блестели странно – не светились, нет, но в них было что-то такое, от чего хотелось смотреть ещё и ещё. Может, тот самый интерес, о котором он говорил в первую встречу? – Завтра не ходи к мосту, – сказал он. – Я сам приду. Уилл хотел спросить – зачем? когда? во сколько? – но слова застряли в горле. Майк уже разворачивался, собираясь уходить. – Спасибо, – выдохнул Уилл. Тихо, почти неслышно. Майк остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: – В следующий раз, если поймёшь, что за тобой охотятся, – не стой столбом. Беги к мосту. Я услышу. И ушёл. Чёрное пальто растворилось в темноте, только шаги стихли вдалеке, и снова стало тихо. Уилл стоял, глядя ему вслед, пока силуэт не исчез совсем. Потом отодвинул доски, спустился в подвал. *** Внизу было темно и холодно. Привычно. Уилл сел на тюфяк, обхватил колени руками. В голове было пусто и тесно одновременно. Майк сказал: «Этот – мой». Сказал охотникам. Сказал так, что они ушли. Не потому что испугались ружья – ружьё было у них, а у Майка – только слова и глаза. Но этого хватило. «Мой». Что это значит? Почему он пришёл? Откуда узнал? Уилл достал дневник. Открыл на чистой странице. Ручка лежала тут же, рядом, на тумбочке. Он взял её, повертел в пальцах. Потом начал писать. Медленно, буква за буквой, стараясь, чтобы не было клякс. «Сегодня меня чуть не убили. Снова. Охотники с правого берега – четверо, с ружьём – загнали меня в ловушку у старой котельной. Они смеялись, целились в меня, хотели проверить, как я реагирую на выстрелы. Старший сказал – „вяжите его, продадим“. Я думал, что это конец. Но пришёл Майк. Я не знаю, откуда он узнал. Просто пришёл. Встал между мной и ими. Сказал им уйти. Они не хотели, но он смотрел на них так, что они испугались. А потом он сказал: „Этот – мой. Не трогать“. Я не знаю, что это значит. Но когда он сказал это, я перестал бояться. Впервые за долгое время – перестал бояться. Он пришёл специально. Не случайно проходил мимо, не просто оказался рядом. Он узнал, что я в беде, и пришёл. Он проводил меня до церкви. Сказал, что завтра сам придёт, чтобы я не ходил к мосту. Сказал, если что – бежать к мосту, он услышит. Пуговица теперь у него. А у меня – ничего. Только это чувство в груди. Оно становится теплее. Наверное, так и выглядит надежда. Хотя я думал, что забыл, какая она на вкус». Он закрыл дневник. Долго сидел, глядя в темноту. Потом засунул руку в карман – по привычке, нащупать пуговицу. Пусто. Но вместо пустоты там было что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. За стенами церкви шумел ветер. Где-то далеко лаяли собаки – может, на охотников, может, просто так. Ночь на Чёрном берегу была тёмной, холодной, бесконечной. Но в груди теплилось маленькое, хрупкое тепло. Завтра он не пойдёт к мосту. Он будет ждать здесь.