Рефлексия

      — Поговорим о Боге?       Нужно сделать вид, что не замечаешь краем глаза тут и там пробегающих многоножек, чтобы не разжигать паранойю. Спина подозрительно зачесалась.       — Нет, мы не будем говорить о Боге, Дазай.       Сорванный, хриплый голос звучит отстраненно. Если они встанут напротив и Дазай протянет пальцы ко лбу Достоевского, те пройдут сквозь. О Боге они не говорили после последнего раза, когда чуть не дошли до поножовщины. Удивительно, какой стойкостью обладают глубоко верующие в небесного папочку люди, раз готовы стоять на такой шаткой почве кровью.       — Ты богохульник, Дазай. Откуда столько наглости иметь неуважение к Создателю? Да черт с ним с Создателем, хотя бы имей совесть уважать чужую веру.       Возможно, почва не такая и шаткая. В конце концов, может, проблема Осаму в том, что он не верит ни во что? У них есть к кому обратиться в тяжелые времена, надежда на светлую полосу, не ограниченную зип-локом. К кому обратится Дазай? Самостоятельность — корень одиночества, врастающий в спинной мозг, чтобы управлять телом.       Темно в коридоре, темно дальше. Глаза постепенно привыкают. Шаркать по полу подошвой кроссовок, привлекать к себе внимание — они одни, если не брать во внимание компанию паразитов, а значит, можно все. Стены стоят на маленьком расстоянии, так что теснота приводит к отсутствию дистанции между идущими, иногда задевающими друг друга плечом. Осаму все косился, чтобы посмотреть на реакцию, улавливая малейшие изменения в уголках губ. Обида, горечь, все остальное, что оставляет неприятный привкус на языке, отравляет организм, не помогая ситуации. Но право имеющий чувствовать либо все отвергает, либо все принимает. Дазай никак только не мог выбрать сторону. Может, это бесило в нем Достоевского — неопределенность?       Странно, что любитель пустых размышлений был так молчалив этим вечером. В стенах квартиры, например, его не заткнуть, а тут не вытянешь слова. Откуда черпать идеи для самокопания, если компаньон, их провоцирующий, играет партизана? Из собственной головы, видимо. В ней сейчас только пустота и затишье. Мысли никогда не могут быть тихими, они озвучиваются внутри, прогоняются из раза в раз, мешают спать, ходить в душ, мешают любому существованию в тишине, отягчая бытие, лишая спокойствия. Чем больше думаешь, тем сильнее тревога. Избегание ведет к тому же результату — видите ли, человеческий организм не любит постоянный фоновый шум, который заглушает мешанину мыслей.       Капкан хлопает громко, достаточно, чтобы раздражать ощущением бессилия и беспомощности; если капкан медвежий, то раздражение сменится страхом. Страшно терять конечности, страшно умирать.       — Ты боишься?       — Смерти не боятся только инфантильные идиоты.       — Но это неизбежное, какой смысл испытывать страх перед неизбежным?       Тогда Достоевский перевел такой презрительный взгляд, что недоумение сменилось чем-то более жгучим, настолько, что обожгло щеки. Смысл всего происходящего и сказанного дошел только сейчас. Именно сейчас Осаму понял смысл страха смерти, замурованного до этого где-то на задворках сознания. Жить от этого страха не захотелось.       Все-таки равнодушие — лучшее оружие против других, лучшее лекарство от собственного разума. Не так ли?       — Не пытайся уколоть меня, Дазай, твои попытки жалкие.       Осаму хмыкает в ответ и безразлично пожимает плечами. Свет в конце тоннеля появляться не торопится. Теперь краска местами выглядела старее, потрескавшейся в углах. Запах гнили и плесени — Федор заходится кашлем, прижимаясь плечом к стене. Всегда чувствительный к запахам. Чем дальше, тем острее впивается в ноздри. Протянутая рука оказывается встречена агрессивным шлепком. Осаму громко вздыхает, скрещивает руки на груди и сверлит взглядом, молча ожидая. Ничего не скажешь в ответ на хрипы, от которых болеть начинает и собственное горло. Нельзя помочь тому, кто помощь отвергает при всем желании. Желания в Дазае с каждым днем становилось все меньше. Почему он разрешает сидеть на собственной шее? У него нет ответа.       Телефон снова разрывается уведомлениями о сообщениях. Больше Дазаю не звонят — знают, бесполезно. Случайно выключил режим «Не беспокоить», видимо, активный с момента приобретения его носителя. Режим этот — вещь хорошая, жаль, пока не перенесенная в жизнь, иногда так хотелось включить его в Достоевском, чтобы не засорять голову. Тем временем хрипы утихли. Дазаю вдруг захотелось выпить, чтобы смочить горло, только тут ничего не было. Пустое пространство остается пустым, как ни желай заполнить его.       — Очень умно, — осипший голос поломался совсем, но не язвить на каждую мысль Федор не мог.       Что в этой натуре так привлекло Дазая, что он отпечатал этого человека в себе так досконально, сохранив и этот скверный характер в своей голове настолько, что предугадывает его слова сам и каждую собственную мысль парирует самостоятельно теми же словами?       — Знаешь, что я ненавижу больше тебя?       — Собак?       — Вопросы без ответа, — больше ждать Федора не стал, развернувшись и продолжив идти вперед.       В самом деле, Осаму не знает, что чувствует к Федору. Смешение никогда не даст конкретики. Желание закрыть глаза расцветает все активнее. Ноги тяжелеют вместе с веками, шаркая по полу громче. Вены вместо крови гоняют свинец, не давая поднять руки, кисти которых отдавали пульсирующей тупой болью. Это накатывает волнами.       — У тебя никогда не было привычки называть вещи своими именами.       А у Федора не было чувства такта. Это отличало его от остальных, привлекало. Черты привлекающие перенимаются охотнее. Закрыть глаза сейчас будет глупостью.       — А ты закрой.       И пройдена лишь половина. Шаг. Шаг. Еще. Еще один. Шаг. Левая нога подкашивается, тяжело держать равновесие, но получается. Закрыть глаза сейчас будет глупостью. Какие ответы нужны сейчас, когда единственный смысл в том, чтобы идти? Что-то навязчиво шуршит в голове, прежде чем лицо озаряет вспышка, на пару секунд ослепляющая.       Дазай останавливается, глядя вперед. При вспышке фотоаппарата зрачок мгновенно сужается, чтобы защитить сетчатку от яркого света. Ориентиры сбиваются. Самое время почувствовать себя оленем, когда сердце бьется учащенно, а дыхание сбивается. Вокруг шум, чья-то рука на плече, смех сменяется криком, кого-то зовущим, прежде чем раствориться в комнате цвета молочного кофе. Стоит несколько раз моргнуть, чтобы прийти в норму; стоит открыть глаза, чтобы обнаружить себя на запыленном полу в полном одиночестве.       «Одиночество. При утрате чего-то появляется понимание ценности, так? А если понимание было всегда, ровно настолько, чтобы в глазах при любых обстоятельствах отражался силуэт, выученный наизусть? Что тогда? Если забирание чего-то необходимого — процесс наказания, то за что наказывать в таком случае? Вопрос опять к чему-то Небесному, к судьбе, во что до сих пор не верится ни капли. Людям свойственно прибегать к высшим силам в моменты собственного отчаяния, вера — чистый эгоизм, помогающий справиться с тяжестью бытия, при этом не задавая никаких вопросов тому, как эта реальность наступила и кто тому виной. Потому что никто не хочет видеть вину, глядя в зеркало.       Но как бы ни хотелось, я понимаю, что винить этих людей не могу. Глупость ли пытаться уйти от себя и отчаяния, когда из выбора только веревка и церковь? Об этом можно говорить бесконечно. Возможно, поэтому ты не хочешь обсуждать это, да? Потому что не любишь, когда я не прихожу к четким выводам.»       Ответа не последовало, да и не то чтобы очевидное его требовало. В конце концов, Дазай еще способен ощущать реальность, чтобы приходить к заключению, остального не нужно. Лежать здесь неприятно, но тело, скованное, выбирает не сопротивляться гравитации. И темнота остается в закрытых веках, хранится в памяти, вытесняя воспоминания, хочется остаться. И времени все равно, оно идет вперед, наплевательски относясь к отсутствию сил в мышцах и голове, идет дальше, подводя плавно к белой краске, впечатывающейся, остающейся на волосах, пока сила продавливает складки в лице. Печальное зрелище, печальный процесс, скорбь ослабляет и сковывает, тянет сильнее гравитации, бьет хлеще разозленного в ссоре партнера, оставляет след виднее отцовского ремня, ведь более жестокой, чем время, является смерть, этого времени не давшая.       Опираясь руками о стену, Осаму поднимает себя, снова принимая вертикальное положение. Свет в конце не обещал появиться, кому он нужен? Если свет — олицетворение надежды, то Осаму при его появлении отвернется в самую темную сторону. Почему?       Почему?       Почему?       Нет ответа. Ответа снова нет. Снова. Снова нет и никогда не будет. Попытки копать вглубь никогда ничем не заканчиваются. Почему?       Рефлексия — самодиагностика в целях избегания светлого кабинета с жалюзи на окнах, внимательного взгляда, доброжелательной улыбки. Те, кто могут помочь, часто нежеланны; те, кто желанны, помочь не способны. Надежда умирает последней, но умирает, потому что умирает все, это такое свойство жизни. Слишком много мрачных мыслей усугубляет серость бытия, постепенно добавляя в палитру природе несвойственный черный цвет, перемешивая.       «Чтобы улучшить состояние, необходимо сделать следующие вещи:       Чаще проветривайте помещение. Окна должны быть открыты и для проветривания, и для видимости того, что происходит на улице.       Наладьте режим сна. Вырабатываемые мозгом вещества за ночь помогут вам чувствовать себя лучше. Бессонница повышает тревожность.       Чаще выходите на улицу. Прогулки и свежий воздух помогают организму восстанавливаться.       Поддерживайте помещение в чистоте: выкидывайте мусор, проводите влажную уборку, заправляйте кровать.       Примите душ. Чистота тела важна на таком же уровне, что и чистота помещения. Можно использовать что-то приятно пахнущее.       Помните, вы не одни. Позвоните нам, чтобы обратиться за профессиональной помощью.              Номер телефона: (перечеркнут несколько раз фломастером, до этого был обведен так же несколько раз)»       Брошюра сминается под пальцами, взгляд Дазая пропитан недоверием и насмешкой. Тихий вздох со стороны заставляет поднять голову на сидящего напротив отца. Он никогда не был плохим человеком, он просто был: не очень часто, не очень долго. Дазай знает, что он старался, но... Здесь всегда будет «но», после которого все слова будут звучать надрывно, надорвано.       — Это действительно хороший специалист.       Может быть. А может, нет. Хорошие отзывы всегда можно купить, но что семнадцатилетнее что-то может там понимать, верно? Недоверие к врачам довольно ироничное, учитывая работу отца, будь она проклята. Зачем строить семью, на которую график один на двадцать девять? Несправедливо жаловаться, наверное. А может, справедливо, но не так важно сейчас, когда сам Осаму едва появляется дома.       — Если будут проблемы, набери ему.       — Окей. — Осаму уже собирался сложить брошюру пополам, чтобы та поместилась в карман, но отец внезапно положил свою руку на его, останавливая.       — Обещай мне, Осаму, ладно? — просьба смущает этим тоном, тоном, которому не все равно, смущает, потому что выбивается из картины мира, сложенной годами самостоятельности или одиночества, что там приятнее звучит.       — Хорошо. Я обещаю.       Или тон смущает, потому что в ответ на него нельзя врать, непринято. Такое бывает в фильмах для драматического эффекта, когда главный герой обещает кому-то что-то очень важное, чтобы в решающий момент предать свое обещание, отрабатывая арку развития героя, ведь после этого чувство вины доведет до понимания собственной ошибки, благодаря чему в финале обещание вспомнится и исполнится героем, возможно, даже ценой его жизни. Слишком много пафоса для брошюры мозгоправа.       «Чтобы улучшить состояние, необходимо сделать следующие вещи:       Чаще проветривайте помещение. Окна должны быть открыты и для проветривания, и для видимости того, что происходит на улице.              Наладьте режим сна. Вырабатываемые мозгом вещества за ночь помогут вам чувствовать себя лучше. Бессонница повышает тревожность.              Чаще выходите на улицу. Прогулки и свежий воздух помогают              Поддерживайте помещение в чистоте: выкидывайте мусор, прово е влажную убо ку, за авляйте кров              Примите душ. Чистота тела важна на таком же уровне, что и чистота поме              Помните, вы не одни. Позвоните нам, чтобы обратиться за профессиональной помощью.              Номер телефона: (перечеркнут несколько раз фломастером, до этого был несколько раз обведен)»              — А это что за херня? — Достоевский едва разобрал, что здесь вообще написано, из-за того, насколько мятой была брошюра. Разобрал не все, так как потрескавшаяся бумага прятала собой следы чернил принтера.              — М, что? — Дазай вышел из ванной, хлопая за собой дверью, чтобы та закрылась. — А, ерунда, взял, наверное, в метро или почтовом ящике, не помню. Положи на место.              — Может, тогда выкинуть, чтобы не захламляла?              — Положи на место.              Дазай не знал, какой от этого смысл и почему не согласился с вполне разумным предложением тогда, когда только-только переехал сюда и устроил новоселье. Тогда Достоевский делал еще хоть что-то, вот помогал разобрать вещи и выкидывать хлам. Впрочем, более дельным помощником в уборке был другой человек, более энергичный, просто тогда был занят на кухне, так бы не спрашивая выкинул. Хотя, кто знает. Тогда Дазай еще был уверен, что понимает людей, при чем всех без исключения. Себя он из людей исключил.                            Подошва перестала шаркать по полу, паразиты забились в щелях, растворившись вместе с высохшей внезапно сыростью. Ветер сквозит, задевая волосы и кожу. Грязная повязка разматывается, открывая высыпания на лице около нее и мерзость под ней, подхватываемая ветром, она улетает назад. Видимо, чтобы оба глаза смотрели на колышущуюся брошюру, затертую, смятую еще больше, с хаотичными линиями от маркера сверху, теперь закрывающими еще больше текста.       «Чтобы состояние, необходимо сделать следующие вещи:       Чаще помещение. Окна должны быть открыты и для        , и для видимости того, что происходит на .                      Бессонница повышает тревожность.              Чаще выходите на . Прогулки и воздух помогают              Поддерживайте помещение в мусор, прово влажную , за авляйте кров              Примите душ. Чистота тела              Помните, вы одни. Позвоните , чтобы обратиться за помощью.              Номер телефона: (перечеркнут несколько раз фломастером, до этого был несколько раз обведен)»              Краешек согнулся, огибая кроссовку в надежде на спасение от темной пустоты, оставленной за спиной Дазая. Только Осаму не стал утруждать себя наклонами вниз — нечего напрягать и без того больную спину. Ступня приподнимается, позволяя бесполезному куску бумаги кануть в небытие.