Внук Шамана

С оглушительным воплем я бултыхнулся в воду. Ледяная хватка обожгла кожу, а удар о поверхность вышиб воздух из легких, пронзив все тело тупой, всесокрушающей болью – словно меня и вправду переехал грузовик. Я беспомощно лежал в холодной жиже, судорожно пытаясь вдохнуть, но лишь захлебываясь болотной вонью. Если вам, что мокрые носки – это неприятно, представьте, каково быть вывалянным в ледяной грязи с головы до ног. Одежда насквозь промокла, прилипла к телу мертвым грузом, сковывая каждое движение и вытягивая последние силы. С трудом встав, я оглядел беспросветную топь. Кругом – до самого горизонта – раскинулось бескрайнее болото, удушливое и мертвое. Скелеты деревьев и кустов торчали из черной воды, как обугленные кости. Ни проблеска цвета, ни намека на жизнь – лишь гнилостная серая безысходность. Охваченный животным ужасом, я ринулся бежать. Я мчался сквозь хлюпающую грязь, пока легкие не горели огнем, а ноги не превратились в свинцовые колоды. Но куда бы ни бросало меня отчаяние – пейзаж оставался неумолимо, пугающе одинаковым. Выхода не было. Я рухнул на колени, задыхаясь. Ясно – от дома меня отделяли не просто километры, а целые миры. Запрокинув голову, я увидел их – три холодные луны, зловещим триумвиратом застывшие в багровом небе. И лишь тогда леденящая истина пронзила сознание: я в мире духов. На сей раз меня изгнали насовсем. Ни малейшего понятия, как отсюда выбраться. Внезапно из моей груди вырвался дикий, горький хохот. Каким же слепым, жалким идиотом я был! Весь этот кошмар – лишь из-за Кинжала Душ! Нападения монстров... «спасение» стариком меня и Райхан, которой вовсе не угрожала опасность... Все – ложь, ловко сплетенная сеть, чтобы я, доверчивый дурак, сам вручил им ключ к власти! Теперь я понял, что имела в виду Аккемпир. Нет, это был чистый обман. Гнусная манипуляция! Все мои жертвы ради спасения родителей: чуть не сорвав умиротворение девушки, измученной раком... побег от тети... драка, стоившая друга... Все пошло прахом! Я был уверен – старик солгал и о воскрешении. Родителей не вернуть. Белая пелена ярости застила глаза. Но сильнее всего я ненавидел себя. Свою слепую доверчивость. Свои глупые надежды. С рёвом, в котором слились боль и бессилие, я обрушил кулаки и удары ногами на ближайшее корявое дерево, ломая сухие ветки в щепу. Когда ствол лишь стонал под ударами, но не поддавался, ярость вскипела с новой силой. Болтавшийся на шее амулет – символ моей былой наивности – вдруг показался издевкой. Я сорвал его с яростью и швырнул в черную воду. И тогда... Из сжатого кулака левой руки вырвался сноп синего пламени! Удар – и огненный шар вонзился в дерево! Еще удар правой – новый адский ком! Охваченный нечеловеческой яростью, я изливал ее в огненных ударах, сокрушая древесину. Пока на месте дерева не осталось лишь дымящееся, обугленное пятно в грязи. Обессиленный, я рухнул на колени, и рыдания вырвались наружу. Мир вокруг начал блекнуть, теряя краски, пока не превратился в гнетущую черно-белую гравюру. «Вот она, смерть», – промелькнуло в оцепеневшем сознании. Когда во рту – горечь невыплаканных слёз и сожалений, а вокруг – лишь безжизненный монохром, и ты сам теряешь всякий смысл. мысль о скором конце казалась не страшной, а почти желанной – избавлением. Вдруг сквозь тишину отчаяния пробился голос. Нежный, теплый, словно солнечный луч в стужу, полный такой безграничной любви и заботы, что дыхание перехватило: «Не плачь, мальчик мой». Я вскинул голову, дико озираясь. Никого. Пустота. Но голос зазвучал снова – запел колыбельную. Мелодия, от которой сжалось сердце, показалась до боли знакомой. Она несла необъяснимую надежду, согревала изнутри, как забытое материнское прикосновение. Я вскочил и бросился в сторону звука. Я увидел чудо. Среди мертвенного черно-белого болота, где все было иссушено и безжизненно, сиял оазис. Вода в нем не была серой жижей – она искрилась и переливалась внутренним светом, окрашивая берега в изумруд зелени и лазурь неба. Кувшинки цвели белоснежными чашами, мелкие рыбки вспыхивали серебристыми бликами. А на песчаном дне, словно драгоценность, лежал мой амулет – тот самый, что я в ярости швырнул в бездну отчаяния. Я шагнул к воде, рука потянулась к потерянному талисману. Но поверхность вдруг замерцала. И в отражении я увидел... ее. Женщину, качающую младенца на руках под ту самую колыбельную. Мама. Как я мог не узнать этот голос сразу? После ее ухода я клялся себе помнить его вечно. А забыл всего за пять месяцев? Стыд и боль сдавили горло. Отражение дрогнуло и сменилось. Знакомый пейзаж – пограничный поселок, наш первый переезд (увы, не последний). Мне нравилось там: шумные дворы, велосипеды, песочницы. Это воспоминание было острым: я сидел на земле, всхлипывая, с разбитой коленкой и содранными ладонями, рядом валялся велосипед с бешено крутящимся колесом. Кто мне подбежали папа и мама. Мама, ругая отца за излишнюю строгость («Я же говорила, рано без страховочных!»), нежно мазала ранки пахнущей травами мазью, а я ревел, прижимаясь к ней. Вода снова заиграла светом – новое видение. Средние классы, уже другой город. Я вишу на канате в спортзале, беспомощно болтаясь, лицо пылает от стыда. Соскальзываю вниз под хохот одноклассников и снисходительную ухмылку физрука. Одиночество жгло сильнее ссадин на ладонях. Еще один всплеск – новый город, новая школа. Я усвоил урок: заводить друзей бессмысленно – снова переезд. Держался особняком. А они решили – зазнайка. Вот он, я, в полутьме заброшенного детсада, поднимаюсь с колен. Кровь сочится из разбитой губы. Бросок – хуком справа! Но соперник ловко уходит, и его кулак снова находит мою челюсть. Боль. Беспомощность. И сквозь эту карусель боли зазвучал ее голос снова, чистый и твердый: «Сын мой, путь твой будет тернист. И в этом моя вина. Я молюсь, чтобы, повзрослев, ты смог простить меня. Знай: жизнь порой по жестокой, несправедливой, полной лишь страданий и боли. Но это не тупик, сынок. Это ступени. Каждая преодоленная беда закалит тебя. Чем темнее ночь – тем ярче видны звезды. Но будут мгновения, когда по, что надежды нет. Что ты подвел всех, самого себя. Это ложь! Надежда не умирает никогда. Выход есть ВСЕГДА. Помни одно: как бы глубоко ты ни падал, как бы ни было больно – поднимайся. Снова. И снова. Поднимайся!» Пока звучали ее слова, отражения менялись стремительнее. Но теперь они показывали не падения, а взлеты. Миг упорной тренировки – и я ловко взбираюсь по канату. Яростный удар на ринге – и противник падает. Крепкое рукопожатие нового друга. Радостный смех тети. Моменты упорства, маленьких побед, счастья, заслуженного ценой всех этих падений. Будущее, выстраданное и яркое. Я на велосипеде, еще ссадины побаливают. Отец, крепко придерживая сзади за седло, делает последние шаги рядом, а затем... отпускает. Велосипед катится, а я – еду! Оборачиваюсь и вижу: отец уже не держит, он лишь бежит трусцой следом, на подстраховке. Сердце захлестывает волна невероятного счастья и гордости. Я направляюсь к матери, сидящей у калитки с книгой. – МАМ! МАМ! СМОТРИ! Я САМ! – кричу во весь голос. Мама поднимает глаза. Улыбка озаряет ее лицо. К ней подходит отец. Они стоят, обнявшись, и смотрят на меня – счастливые, гордые. Я еще не умею тормозить, и вот уже снова падаю. Но на этот раз – ни слезинки! Вскакиваю и бегу к родителям, задыхаясь от восторга: – Вы видели? Я сам! Сперва папа держал, потом отпустил – и я поехал! Ты же видела, да, мам? Картина меркнет. Я вишу на канате. Ладони скользят, глаза налиты слезами, вот-вот разревусь. Снизу доносится голос учителя: – Ничего страшного, Умутбергенов. Спускайся, получится в другой раз. – НЕТ! Я ДОЛАЗЮ! – вырывается у меня вопреки. Воцарилась тишина. Все одноклассники и учитель замерли, уставившись на меня. В ожидании. Я окидываю их быстрым взглядом и вновь поднимаю глаза к цели – к тому самому флажку на самом верху, до которого надо дотянуться рукой. Внутри что-то щелкает: страх отступает, сменяясь упрямой верой. Обхватываю канат ногами и руками, начинаю карабкаться. Полпути... и вот я снова соскальзываю! Ладони пылают, руки ноют от боли. Мысль: "Отпустить! Сдаться!" – почти овладевает мной. Но снизу доносятся голоса: – Давай, новенький, ты сможешь! – Осталось чуть-чуть! – Поднажми! Бросаю взгляд вниз. Встречаю глаза физрука. Он лишь коротко, одобрительно кивает. И этого хватает! Последний рывок! Я вскарабкиваюсь до самого верха и с силой шлепаю ладонью по заветному флажку! Снизу взрыв! Класс грохочет аплодисментами и криками. Спускаюсь по канату, едва касаясь ногами пола – и тут же попадаю в кольцо одноклассников. По плечу хлопают, в лицо смотрят с восхищением, наперебой спрашивают: «Ну как ты это сделал? Давай, расскажи!» Картина снова плывет, сменяясь... Заброшенный садик. Я лежу на пыльном полу, во рту – вкус крови. Губа распухла, над бровью – глубокая ссадина. Передо мной маячит фигура одноклассника-задиры. Он что-то кричит, размахивая руками, но в ушах стоит такой звон, что улавливаю лишь обрывки фраз. – …как и твоя мама! – вдруг отчетливо долетают до меня его слова. Хохот части пацанов режет слух, другие молчат, потупив взгляд. Толчки, пинки, обидные клички – я стерпел. Но это… Это переступило черту. Будто кто-то щелкнул выключателем внутри. Холодная ярость, смешавшись с жгучей обидой за мать, выжигает остатки слабости. Я вскакиваю на ноги, не чувствуя боли. – Маму не трожь, ****! – Сам удивлен грубости, сорвавшейся с языка. Это выкрикнули не я – вырвалось само, подхлестнутое слепой, животной злостью. Словно пелена спала с глаз, и я уже видел только его. Яростным воплем я бросился на обидчика, забыв и страх, и боль. Смутно помню крики, попытки взрослых, прибежавших на шум, растащить нас. А вечером… Сижу за столом, под взглядом матери. Она отчитывает меня за драку, за избитого парня. – Но что делать, если они начали обзывать… такими словами, мам? – голос дрожит от незажившей обиды. – Это все равно не повод пускать в ход кулаки в первую очередь, – строго, но без прежней твердости говорит мать. – Сперва нужно попытаться решить дело миром. Словами. – Оставь его, – неожиданно вступает отец, подмигивая мне. – Парень честь семьи защищал. Молодец. – НЕ ПООЩРЯЙ ЭТО! – мама делает грозное лицо, но… уголки губ чуть дрожат, а ложка в кастрюле с пловом мешает старательно. Яркая краска заливает ее щеки, и в глазах – не только укор, но и едва уловимая тень... гордости? Отражение снова переливается... Я вижу себя младенцем в колыбели. Рядом – совсем юная мама. Ее тихая колыбельная льется, обволакивая теплом: «...Помни, сынок, как бы больно и глубоко ты ни падал – поднимайся. Снова и снова! Ты сильный... сильнее, чем можешь себе представить.» Ее пальцы бережно поправляют пеленку. «А на всякий случай... вот твой "Тумар". Он оградит от зла, защитит в беде. И если вдруг заплутаешь во тьме – укажет путь к свету.» Она привязывает к прутьям колыбели небольшой, замысловато сплетенный амулет. – Не слишком ли велик он для такого крохи? – раздается у колыбели спокойный, глубокий голос отца. Он подходит сзади, мягко обвивая маму руками. – Ничуть! – отвечает она с непоколебимой уверенностью, поворачиваясь к нему. – Он всегда подходит по силе. Светящийся образ тает... И вот он – реальный тумар, лежащий на темном дне лужи передо мной сейчас. Моя рука непроизвольно опускается в ледяную воду. Пальцы смыкаются вокруг знакомого узора... В тот же миг – Мутная жижа преображается, становясь кристально чистой, как родник. Сквозь толщу воды проступает изумрудное дно, усеянное стайками юрких рыбешек. Рядом, будто по волшебству, распускаются кусты, окутанные цветами. Деревья, еще мгновение назад серые и безжизненные, потянулись к солнцу свежей листвой. Словно сама жизнь, яркая и неистовая, ворвалась сюда мощным потоком, наполнив красками и дыханием это мертвое болото. – Давно не слышала голоса твоей матери, – раздался позади знакомый, чуть хрипловатый голос. Этот голос будил меня последние полгода каждое утро, когда я забывал выгнать коров или не доделал работу. Тетя. Она парила в воздухе, полупрозрачная, как дымка. Но взгляд ее оставался прежним – острым, проницательным, способным пронзить насквозь. Чувство вины сжало меня в комок. Я ждал криков, упреков. Пусть я и заслужил их сполна – кому охота признавать, что взрослые снова оказались правы? Решил опередить события: – Ну что?! Что?! Знаю, виноват! Знаю, облажался! – выпалил я, не давая ей открыть рот. – Это нормально, – ответила она с непривычной мягкостью. – Спотыкаться – часть пути. Часть взросления. – Я просто… я никому не хотел зла. Просто… скучал по ним, – голос сорвался. И тогда прорвало. Горе, которое я запирал с самого дня их смерти, отрицание необратимой потери – все это хлынуло наружу. Я зарыдал, рыдания сотрясали тело, смывая годами копившуюся боль. Признание пробило пробку. – Я тоже по ней скучаю, – тихо сказала тетя, плавно опускаясь ко мне. Забывшись, я кинулся в ее призрачные объятия, ища утешения… но прошел сквозь холодную дымку. Пустота. – Но слезам не время, – строгость вернулась в ее голос. – Тебе повезло с другом. Ярик... – Ярик все рассказал? – перебил я, чувствуя, как нарастает обида. – Разболтал?! – Не злись. Он волновался. Если бы не пришел ко мне, не сказал, что ты задумал… я бы тебя здесь не нашла. Поблагодаришь его позже. – Тебе пора назад. Если Ярик не преувеличил… – она приподняла бровь, изучая меня. – Правда. – Тогда расскажи. Как ты здесь оказался? – Только не наказывай! – глубоко вдохнув, я выложил все, что случилось после ухода Ярика. – Хуже, чем я опасалась, – тетя замерла, подперев голову рукой, точь-в-точь как "Мыслитель". – Если у него Кинжал Душ… страшно подумать, что замыслил этот безумец. – Стоп, ты его знаешь?! – Да. Очень давно. Приходил… студентом. Писал научную работу о шаманах, баксы, людях с даром. Тогда он был… другим. Ярким. Добрым. Любопытно горевшим. – А во второй раз… пришел сломанным. Горе затмило все. Умолял вернуть дочь. Я отказала. Слышала потом – искал оружие против нечисти, против самой Тени. Теперь нашел. И верит, что оно вернет ему дитя. – Его надо остановить! – Разве желать возвращения дочери – зло? – спросила тетя печально. – Скорбь – не зло. Зло – цена. Воскрешение мертвых никогда не кончалось добром. Есть Силы… древнее мира. Не кулдиргиши, не албасты. Тьма, что жаждет расплести саму ткань мироздания, отравить Мировое Древо, погрузить все в хаос. Старик лишь хочет дочь… но, разорвав грань меж жизнью и смертью, вскрыв полотно бытия… он откроет путь Им. – Я застряла здесь. Вы вошли через врата… я проложила путь заклятьем. Вернусь не раньше, чем через полсуток. Но тебя отправить могу. – Возьми кнут из зала. "Бөрікұйрык". Спеши. Если опоздаешь – конец всему, что знаем. – Ха. Без давления, – я горько усмехнулся. Взгляд упал на отражение в луже. И впервые… оно показалось мне… не чужим. Сильным. Достойным. Как бы пафосно это ни звучало (хоть и не до нарциссизма). Но именно эта мысль придала твердости. – Готов. – Тебе к горам. Там пещера… древняя. Ритуалы проводили в ней еще в каменном веке. Грань миров там тонка. Туда Тасболат и направится. – Она взмахнула пальцами. Воздух задрожал, и передо мной возникла проекция – мы словно птицы понеслись над землей от ее дома к горам, к зияющему черному входу в скале. – Удачи. Да пребудут с тобой духи предков. – Она кивнула, улыбнувшись. Руки заплелись в сложных жестах, зазвучали странные, гортанные слова. Кровь тонкой струйкой выступила у нее из носа. – Тетя! – крик сорвался с губ. Но она не останавливалась. Вода у моих ног закружилась, засвистела. Подо мной разверзлась воронка. – Глубокий вдох, Жанкылыш! – ее голос пробился сквозь нарастающий гул. – Что?! – успел я выкрикнуть, и тьма поглотила меня. Ледяная вода хлынула в рот, смешавшись с песком и тиной. Меня закрутило, швыряло, как носки в барабане стиральной машины. Воздух кончился. И вдруг – тишина, неподвижность. Где-то вверху мерцал бледный свет. Я оттолкнулся и поплыл наверх.