Долина Ледяного Ветра: Иней Морозной Девы

Она пришла не с войной. Война источает своё особое тепло. Это костры, сталь, крики и кровь, от которой исходит пар на морозе. Война похожа на жизнь — на очень короткую, но жизнь. Она пришла с тишиной. Сначала снег перестал таять. Потом пропало солнце. А потом перестали приходить вести с юга, потому что перевалы завалило снегом, а пурга бушевала так, что даже птицы не могли пересечь границы. Люди в Десяти Городах жгли последние дрова, резали последних овец и смотрели на небо. Небо молчало. Оно было покрыто облаками, которые висели серым, налитым свинцом тяжёлым полотном, и ни разу за последние полгода не пропустили ни луча солнца. Только изредка показывались звёзды — холодные, равнодушные, которым нет дела до того, что внизу люди мрут как мухи. И, конечно, было сияние. Зелёное, фиолетовое, синее. Оно изредка плясало над горизонтом, принося крики боли и отчаяния. Старики говорили, что это Ориль плетёт свою ледяную пряжу, ткёт покрывало вечной зимы, забирая часть человеческой души. А молодым нет до этого дела — они просто закутывались в шкуры и надеялись дожить до утра. Утра, которое могло не наступить. Где-то на юге карт, за Хребтом Мира, за перевалами, за лесами, где ещё помнят тепло, собрались те, кому было дело до этого холода. Они ещё не знали друг друга. Но дорога уже вела их навстречу. *** Карету трясло, шатало и подкидывало на камнях порой настолько сильно, что у пассажиров клацали зубы. Казалось, земля пыталась сбросить их со своей спины, подобно норовистой лошади. Внутри было темно и тесно. Масляная лампа, подвешенная к потолку, раскачивалась в такт ухабам, бросая пляшущие тени на лица сидящих. Пахло мокрой шерстью, застарелым потом и собачьей шерстью — запах, который въедается в одежду путников уже на третий день и, кажется, не выветрится до самой смерти. Ха’Роон сидел неподвижно. Он сидел у окна, прикрыв глаза, и считал удары сердца. Сто семнадцать. Сто восемнадцать. В этом была какая-то неестественность, не свойственная живым. Он не покачивался на ухабах, не хватался за стенки, не менял позы. Просто сидел, сложив руки на баржевом весле, которое держал между колен, и смотрел перед собой своими четырьмя глазами. У обычного дроу — в простонародье тёмных эльфов — одна пара глаз, как у всех. У Ха’Роона было две пары: два основных, на положенных местах, и ещё два на лбу, один над другим — небольшая мутация, переданная от матери к сыну. Белки всех четырёх глаз были черны, как бездна подо льдом, а зрачки горели рубиновым огнём — глубоким, тёмным, пульсирующим в такт сердцу, которого никто, кроме него самого, не слышал. Лицо его было странным. Кожа туго обтягивала череп, вместо носа — отверстие, две тёмные дыры. Белые волосы, собранные в длинную неряшливую косу до пояса, лежали на груди мёртвым канатом. Сто девятнадцать. Напротив него, развалившись на сиденье с таким видом, будто ехал не в промёрзшую дыру на краю света, а на прогулку по столице, сидел Флок. Высокий блондин с голубыми глазами — теми самыми, от которых у трактирщиц подкашивались колени, а у мужей скрипели зубы от ярости. Тёмно-зелёный костюм благородного покроя сидел на нём безупречно даже после недели в дороге. Чёрная рубашка под горло, перчатки и поверх всего этого — чудовищная, невероятная, пышная шуба, в которой он утопал, как в меховом гробу. Шуба была из какого-то зверя, которого Флок явно не убивал, а просто купил за бешеные деньги. Он был красив. Слишком красив для этих мест, для этой дороги, для этой кареты. Красив той опасной красотой, за которую бьют морды в тёмных переулках. Флок ненавидел кареты. Ненавидел запах прелой соломы, ненавидел, когда колёса попадали в выбоины, ненавидел соседей, которые вечно норовят заговорить. Последние три дня он ненавидел всё вокруг с такой силой, что самому становилось тошно. — Ты бы хоть притворился, что спишь, — сказал он, не открывая глаз. — А то сидишь как покойник. Ха’Роон не ответил. Сто тридцать два. Сто тридцать три. — Флок, отстань от него, — женский голос прозвучал тихо. В нём присутствовало тепло мёда, но звенел металл. Между ними сидела Лу’на. Она была другой. Совсем другой. Её кожа — тёплая, золотистая, обласканная солнцем — здесь, на севере, казалась чем-то чужеродным, неправильным. Слишком живой среди этой мёртвой белизны за окном. Тёмные каштановые волосы были заплетены в две толстые косы, перетянутые кожаными шнурками. Тело сильное, мускулистое, покрытое шрамами от тренировок, которые она считала почётными знаками. Она куталась в меховую накидку, сшитую из шкур убитых ею животных. На островах, откуда она пришла, такая накидка считалась тёплой. Здесь, в этой карете, несущейся в сердце вечной зимы, она выглядела смешно. Почти жалко. Почти. Лу’на не понимала холода. Она вообще многого не понимала. Например, почему небо здесь всегда серое. Почему люди здесь не улыбаются. Но она знала одно: боги выбрали её. Жрец передал предсказание, и она пойдёт до конца, даже если этот конец будет холодным. — Я серьёзно, — не унимался Флок. — Голубичка, ты хоть моргни. Карета подпрыгнула на очередном ухабе, и полурослик, сидевший у двери, влетел прямо в Флока. — Ты! — завопил полурослик, отскакивая. — Ты меня ударил! — Я тебя ударил? — спросил Флок тоном оскорблённой невинности. — Друг мой, ты только что использовал мою грудь как подушку! Он коснулся щеки кончиками пальцев, а в глазах заблестели слёзы. — У меня теперь рана! Глубокая, болезненная рана! Я, возможно, умру прямо здесь, и это будет на твоей совести! — Какая рана?! — полурослик попытался разглядеть повреждения. — Там ничего нет! — Ты не видишь, потому что ничего в этом не понимаешь! — Флок драматично прижал руку к сердцу. — Ты ранил мою тонкую, нежную натуру! — Успокойся, — Лу’на положила руку на плечо блондина, и её ладонь утонула в мягком слое шерсти. — У нас здесь есть жрец, который сможет осмотреть твою рану. Три пары глаз уставились на тёмного эльфа. Ха’Роон перевёл взгляд на Флока. Четыре рубиновых глаза смотрели совершенно спокойно, но от этого спокойствия веяло такой глубиной, что хотелось отодвинуться. — Oloth d' sargtlin, — сказал он тихо. — У него всё в порядке. Голос у Ха’Роона был низкий, чуть хриплый, будто он не привык им пользоваться. Слова на эльфийском ложились в воздух тяжело, как камни в воду. Белая ворона, устроившая в капюшоне Ха’Роона своеобразное гнездо, поглядывая в сторону Флока тремя глазами, одобрительно каркнула, будто подтверждая слова хозяина. Звук резанул по ушам, как ржавое лезвие. — Ты слышал? — Флок мгновенно переключился на полурослика, утирая несуществующую слезу. — Жрец подтвердил. Я при смерти. Мне нужен покой, тёплая постель и, желательно, кто-нибудь, кто будет подавать мне виноград. — Он сказал совсем не это, — отрезала Лу’на. — И ты это знаешь. Флок моргнул. В её взгляде появилось что-то тяжёлое. — Враньё, — продолжила она, чеканя каждое слово, — это слабость. Слабые врут, чтобы казаться сильнее. Сильным врать не нужно. Ты себя слабым считаешь? — Я? — Флок поперхнулся воздухом. — Я себя считаю… — Я спросила, — перебила она, и в голосе звякнул металл, — ты себя слабым считаешь? — Какая драматичная девушка, — вздохнул Флок, закатывая глаза. — Я просто хочу немного сочувствия. Это преступление? — Сочувствие заработать надо, — она отвернулась к окну. — Попробуй помолчать хотя бы минуту. Для начала. Полурослик смотрел на них с лёгким ужасом. Четырёхглазый дроу со странной внешностью. Блондин в шубе, который разговаривал как шлюха из дорогого борделя. И девушка с юга, которая явно не понимала, куда ввязалась. — Я, э-э… — полурослик сглотнул, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло. — Я вообще к сестре еду. У неё лавка на севере, в одном из городов. У нас семейный бизнес. Если что, заходите, скажете, что от меня. Хорошая скидка будет. Очень хорошая. Флок оживился. Скидки он уважал больше, чем многие уважают золото. — А город-то какой? — спросил он почти дружелюбно. — Чтобы знать, куда заезжать за твоей невероятной щедростью. Брин-Шандер? Как-то так? Или этот, как его… Таргос? Полурослик открыл рот, чтобы ответить… И карета встала. Собаки залаяли где-то спереди — пронзительно, испуганно. Полурослик от резкой остановки снова влетел в Флока, на этот раз врезаясь головой прямо в солнечное сплетение. — Твою мать, — выдохнул Флок, хватаясь за ушибленное место. — Это заговор. Ты специально. Ха’Роон с Лу’ной уже поднялись со своих мест. Эльф двигался бесшумно, будто не по трясущемуся полу шёл, а ступал по воде. Чёрные длинные ногти скользнули по задвижке, и дверь приоткрылась. Внутрь ворвался холод. Он вползал в щели, заползал под одежду, добирался до костей и там сворачивался клубком, чтобы никогда больше не уходить. — Сиди здесь, — бросил Ха’Роон полурослику и вышел на улицу, помогая спуститься Лу’не. Флок, разумеется, пошёл за ними. *** Дорогу перегораживал второй экипаж. Он стоял поперёк тракта, собачья упряжка дрожала мелкой дрожью, пар валил из ноздрей густыми клубами. А в двадцати шагах, у чахлого замёрзшего дерева, привязанный к стволу человек орал так, что снег, кажется, осыпался с веток. Высокий, лохматый, крепкий. Лет сорок, может, меньше — на севере все выглядят старше, чем есть на самом деле. Одет в тёплый рабочий кафтан, добротный, но заношенный. На руках кандалы, на шее железный ошейник. Половину его лица закрывало что-то странное. Не родимое пятно, не шрам. Клеймо. Выжженное прямо в коже, с рисунком, который Ха’Роон узнал. Латандер. Его заклеймили слуги Утреннего Лорда. — Хамло! — орал мужик. — Безродная тварь! Да я тебя… я твоего Латандера… я его… отпусти, сука, я тебя сам закопаю в этом снегу! Рядом с ним стояла девушка. Вот это было зрелище. Рост под сто восемьдесят, может, даже выше. Рыцарские доспехи, добротные, но уже побитые, с царапинами и вмятинами. Бердыш в руке — огромное, тяжёлое оружие, перепачканное чем-то тёмным, что могло быть только кровью. Рыжие волосы, буйные, пышные, настоящая львиная грива, падали на плечи и скрывали что-то на голове. Что именно, разглядеть было невозможно, но Ха’Роон видел очертания. Рога. А кожа… кожа была синеватой. Не больной, не синюшной от холода, а именно синеватой, с сапфировым отливом, будто она родилась в сумерках и никогда не видела солнца. Глаза горели золотом. Она засовывала мужику в рот тряпку с таким выражением лица, будто делала это каждый день и каждый день получала от этого удовольствие. Флок присвистнул. — А вот и развлечение. Из-за кареты высунулась Лу’на. Дочь островного охотника смотрела на происходящее с любопытством. Меховая накидка делала её похожей на медвежонка — большого и опасного. — Что там? — спросила она, и голос её прозвучал звонко, как удар металла. — Стража Утреннего Лорда, — ответил Ха’Роон. — И заключённый. — Это женщина с большой проблемой, — поправил Флок. — И проблема эта привязана к дереву и громко выражает своё недовольство. — Идём, — Лу’на уже шла вперёд, даже не дожидаясь остальных. — Надо помочь! — Кому? Той, что в доспехах, или тому, что с тряпкой во рту? Ха’Роон двинулся следом за Лу’ной. Флок вздохнул, поправил свою пышную шубу и пошёл за ними. Потому что бросать этих двоих в беде было нельзя. А в том, что они вляпаются в беду, он не сомневался ни секунды. — …я тебя три дня тащу, три дня! — донеслось до них, когда они подошли ближе. — Кормлю, пою, спать даю! А ты? Ты мне всю дорогу кровь пьёшь! — Я тебе кровь пью? — взбеленился мужик, выплёвывая тряпку. — Да ты меня, сука, как скотину везёшь! В ошейнике! В кандалах! Да я… я людей лечил! Я чародей, понятно тебе? Чародей! Не пёс цепной! Женщина развернулась так резко, что полы плаща взметнулись снегом. — Если ты, деревенщина, ещё раз раскроешь рот без спросу, я тебе его зашью шнуром от твоего же сапога! С каждым словом рыжеволосая девушка засовывала тряпку заключённому всё глубже в горло. Казалось, ещё мгновение — и он задохнётся. Её прервал звук шагов. Трое. Двое мужчин, одна женщина. Плюс кучер высунулся из кареты, но тот явно не горел желанием вмешиваться. — Стоять. Кто вы такие? Лу’на шагнула вперёд. Она не знала, кто эта женщина, но видела в ней воина. А с воинами она говорила с детства. — Я Лу’на, а это мои спутники: Флок, — она кивнула в сторону мужчины в шубе, — и Ха’Роон. Мы ехали в Долину Ледяного Ветра. — Зачем? — Долгая история. Женщина хмыкнула. — Я Анаэль. Паладин Латандера. Везу заключённого в тюрьму «Конец веселья». Пока девушки мило беседовали, Флок и Ха’Роон подошли к дереву. Томир смотрел на них с такой ненавистью, будто они были лично виноваты во всех его бедах. Тряпка во рту мешала говорить, но мычал он выразительно. — О, смотри, кто у нас тут такой неразговорчивый, — Флок улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Друг, ты как, не против, если мы немного поболтаем? Я Флок. А это, — он кивнул на Ха’Роона, — голубичка. Не обращай внимания на глаза, он вообще-то добрый. Ха’Роон молча вытащил тряпку. Томир сплюнул накопившиеся во рту слюни вперемешку с кровью — видимо, в дороге он уже успел получить за свой длинный язык. — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, мужики. Вы даже не представляете, что это за сука. Она меня три дня тащит, три дня! Кормит какой-то баландой, спать не даёт, молиться заставляет. Я не преступник, понятно?! Парней моей бригады балкой раздавило, мерзкие жрецы отвернулись от них, я сам пошёл, сам их вытащил! А за это — клеймо и тюрьма! За это — в «Конец веселья», слышали про такую? — Слышали, — Флок кивнул. — Не самое приятное место. Говорят, там холодно. — Здесь везде холодно! — Томир дёрнулся в верёвках. — Я не преступник, я… — Попридержи язык, — тихо сказал Ха’Роон. Четыре глаза смотрели на Томира спокойно, но в этом спокойствии читалось что-то, от чего у того слова осеклись. — Она идёт сюда. Анаэль действительно шла. — Какого хуя вы творите? — рявкнула она, подлетая к ним. — Это мой заключённый. Не трогать. Не разговаривать. Не дышать в его сторону. — Мы просто спросили, как дела, — Флок поднял руки в примирительном жесте. — Чисто по-человечески. Ну, не по-человечески, а по-дружески. Мы вообще за мир во всём мире. — За мир? — Анаэль прищурилась. Золотые глаза опасно сверкнули. — Ты, красавчик, от тебя за версту ложью разит. И ты, — она перевела взгляд на Ха’Роона, — ты вообще кто такой? — Phindar, — тихо ответил Ха’Роон. — Жрец. Анаэль хотела ответить, наверняка что-то резкое, но в этот момент Лу’на, которая всё это время осматривалась по сторонам, вдруг замерла. — Там, — сказала она глухо. — Там тело. Все обернулись. В двадцати шагах от дороги, у замёрзшего кустарника, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось: скорченная фигура, наполовину занесённая снегом. Островитянка жестом позвала эльфа к себе. Снег хрустел под его ногами — единственный звук, который он издавал при ходьбе. Дроу опустился на колени рядом. Мужчина лет сорока. Судя по грубой одежде, по плотным мехам, по мозолистым рукам, привыкшим к холоду — северянин. Он пытался покинуть Десять Городов, бросить этот замёрзший ад, уйти туда, где, говорят, ещё есть тепло. Далеко не ушёл. Замёрз насмерть — это было понятно сразу. Мёртвая бледность, остекленевшие глаза, губы, распухшие от холода. Ха’Роон смотрел на него и видел больше, чем просто труп. Он почувствовал. Его смерть была неправильной. Душа не смогла уйти, она застряла, замёрзла вместе с телом, билась сейчас где-то внутри этой ледяной корки, пыталась вырваться — и не могла. Голова взорвалась болью. — L'olt… — выдохнул Ха’Роон, зажимая виски. Четыре глаза зажмурились разом. В ушах зазвучал крик — далёкий, ледяной, отчаянный. Душа этого человека всё ещё была здесь. Всё ещё кричала. Всё ещё не понимала, почему её не пускают туда, куда она должна была уйти. — Ха’Роон? — Флок подбежал первым. За ним остальные. — Эй, голубичка, ты чего? — Он не должен был здесь умереть, — тихо ответил Ха’Роон. — Люди здесь умирают каждый день, — возразила Анаэль. — Мороз, волки, бандиты. Невелика редкость. — Нет, — Ха’Роон покачал головой. — Посмотри на него. Он улыбается. Все посмотрели. Мёртвый мужчина действительно улыбался — застывшей, странной, почти блаженной улыбкой. Тишина повисла над ними тяжёлым одеялом. А потом её разорвал вой. *** Волки появились из-за деревьев бесшумно, будто соткались из снега и ветра. Крупные. Серые. Глаза горели голодным голубым светом, не имеющим ничего общего со светом живых глаз. Их было много. Очень много. — К карете! — заорал Флок, и в этот миг в нём не осталось ничего от изнеженного аристократа. — Живо! Лу’на уже выхватила топор. Он был тяжёлым, двуручным, с широким лезвием, заточенным так остро, что им можно было бриться. Мышцы на её руках вздулись, дыхание вырывалось белыми облаками пара. — Сколько их? — Много, — Анаэль подняла бердыш, лезвие блеснуло в сером свете. — Твою мать, много. Томир дёрнулся в верёвках. — Развяжи меня! — заорал он Анаэль. — Развяжи, дура! Я помогу! Я не смогу колдовать в верёвках! Анаэль колебалась одно мгновение — слишком долгое для паладина, слишком короткое для человека, понимающего, что сейчас или никогда. Она полоснула бердышом по верёвкам. Томир рухнул на снег, освобождённый, на мгновение замер, растирая затёкшие запястья… И побежал. К карете, что стояла в двадцати шагах, с открытой дверцей и высунувшимся полуросликом. — Стоять! — заорала Анаэль. — Тварь! Стоять! Но Томир уже не слышал. Он просто бежал спасать свою шкуру, потому что только так выживают в этом мире те, кто однажды уже поплатился за доброту. — Сука! — рявкнула Анаэль и развернулась к волкам. Первый волк прыгнул. Лу’на встретила его топором. Лезвие вошло в череп с мокрым хрустом, брызнула кровь — чёрная, густая, парящая на морозе. Но следом летели ещё двое. Анаэль работала бердышом как мясник на бойне. Широкие, размашистые удары, от которых волки разлетались в стороны с переломанными хребтами, выбитыми зубами, размозжёнными головами. Но их было слишком много. Флок бился кинжалом — коротким, узким, больше подходящим для того, чтобы резать хлеб или угрожать обманутым мужьям. Но сейчас он вонзал его в волчьи глаза, в горла, в бока и матерился так, что снег вокруг, казалось, плавился. Ха’Роон стоял в стороне. В руках он сжимал баржевое весло из чёрного ясеня. Он не умел им драться. Он вообще не умел драться. Он умел следить за жизнью и смертью. И сейчас он видел цифры. Над головами волков цифр не было. Потому что волки не были живыми в полном смысле этого слова. Они были пустыми внутри. Только шерсть, кости и голод. — Ildyr, — выдохнул он. — Это не волки. Это оболочки. Что-то внутри них. И в этот миг огромный зверь прорвался к Анаэль. Она отбила одного, рубанула второго, но третий — матёрый, с белой полосой на морде — вцепился в ногу. Клыки сомкнулись на латах, и с жутким скрежетом металл начал проминаться, сползать. Анаэль закричала от ярости и попыталась отбиться, ударить в ответ, но волк дёрнул, рванул — и лата слетела с ноги вместе с кусками плоти. Но это было только начало. Небо вспыхнуло. Зелёное. Фиолетовое. Синее. Северное сияние развернулось гигантским покрывалом, залило всё вокруг призрачным светом, и в этом свете волки на миг замерли. Они подняли морды к небу и завыли — не так, как воют звери, а так, как воют твари, узнавшие голос своей хозяйки. — Карета! — раздался крик полурослика. — Быстрее! Если не уедем сейчас, то сдохнем все! Карета, их карета, уже разворачивалась. Томир влетел в неё первым, даже не оглянувшись. Полурослик махал руками, орал что-то неразборчивое. Ха’Роон подхватил Анаэль под руку. Она была тяжёлой, но он держал. Четыре глаза горели в темноте, белые волосы разметались по ветру. Лу’на прикрывала отход. Топор в её руках пел, разрубая волчьи тела, и кровь брызгала ей на лицо, на руки, на шкуры, но она не останавливалась. Она была воином и не умела останавливаться. Флок тащил бердыш Анаэль, потому что она не могла тащить и оружие, и себя. — Беги! Беги! — Я бегу! Карета приближалась. — Залезайте! — орал полурослик. — Залезайте, мать вашу, герои хреновы! Они влетели внутрь все разом. Лу’на последней, отбившись от волка ударом топора прямо в раскрытую пасть. Дверь захлопнулась, собаки рванули, и карета понеслась по ухабам, подскакивая на замёрзших кочках так, что зубы стучали. — Отбились… — выдохнул Флок, падая на пол. — Отбились, кажется… — А Томир? — спросила Лу’на. — Здесь я, — раздался голос из угла. Томир сидел, вжавшись в стенку, и смотрел на них с полным отсутствием стыда. — Бежал, значит, — Анаэль посмотрела на него. В её глазах горело золото. — Обещал помочь и бежал. — Да чем я мог помочь?! Я… — Заткнись. Сзади раздался треск. Задняя дверь, та, что выходила на дорогу, взорвалась щепками. В проёме показалась волчья морда, залитая кровью, с бешеными глазами, в которых горел тот же зелёный свет. — Да ёбаный в рот! — заорал Флок. Анаэль, истекающая кровью, босая, без лат на одной ноге, вскочила. Она не чувствовала боли, она вообще ничего не чувствовала, кроме ярости. Волк полез внутрь. Анаэль била его ногой по морде, стараясь выпихнуть из кареты, раз, другой, третий. Волк вцепился в её щиколотку, потянул, и Анаэль чуть не вылетела наружу. — Держи её! — Лу’на схватила Анаэль за пояс. Флок вцепился в Лу’ну. Анаэль уже наполовину висела в проёме, волк тянул, клыки рвали плоть, ещё миг — и она упадёт под стаю… Томир вскинул руки. Из его пальцев вырвалась молния — тонкая, яркая, красная. Она обвилась вокруг талии Анаэль и рванула назад. Лоссо молний. Анаэль влетела обратно в карету, больно ударившись спиной о сиденье. Волк, оглушённый разрядом, выпал наружу. Дверь осталась открытой. В неё лез второй. Третий. — Гоните! — заорал Томир. — Гоните, мать вашу! Ха’Роон рванул вперёд. Он вылез на козлы, оттолкнул стражника, который не справлялся один с управлением, схватил вожжи. — Править умеешь?! — заорал стражник. — Kyrn! — крикнул Ха’Роон, и четыре его глаза горели рубиновым в темноте. — Нет! — Отлично! Позади, в карете, продолжался ад. Лу’на рубила волков, которые лезли в пролом. Флок кромсал заговорами всё, что двигалось. Томир, всё ещё трясущимися руками, жёг их заклинаниями — слабыми, хаотичными, неверными, но жёг. Карета летела в темноту. Волки отстали. Сияние гасло за спиной. Впереди была только ночь. *** В карете стало тихо. Только тяжёлое дыхание, кашель, скрип снега под колёсами да лай упряжки. Анаэль сидела в углу, прижимая к себе окровавленную ногу. Латы на ней не было. Кожа была разодрана в клочья, из глубоких ран сочилась кровь, смешанная с чем-то тёмным. — Жить будешь, — сказал Ха’Роон, заглядывая внутрь. — Nindol udos. — Чего? — прохрипела она. — Nindol udos, — повторил Ха’Роон. — Ты сильная. Выживешь. Анаэль посмотрела на него. — Ты страшный, — сказала она просто. — Kyrn, — кивнул Ха’Роон. — Знаю. Лу’на сидела, привалившись к стене, и смотрела на свои руки. Руки были в крови — своей и чужой. — Первый раз, — тихо сказала она. — Первый раз, когда я чуть не умерла. — Не чуть, — поправил Флок. — Мы все чуть не умерли. — Но не умерли, — Анаэль подняла голову. Золотые глаза горели, несмотря на боль. — И это главное. Флок перевёл взгляд на Томира. — Ты, — сказал он. — Ты нас там чуть не бросил. Томир поднял глаза. В них не было стыда. Только усталость и глухая злоба. — А ты кто такой, чтобы меня судить? — спросил он. — Я вас знаю от силы час. Вы мне никто. Ни родня, ни друзья, ни братья по оружию. Я мог вообще не выходить из кареты. Мог сидеть и смотреть, как вас жрут. Имел полное право. — Ты обещал помочь, — процедила Анаэль, сжимая окровавленную ногу. — Я тебя развязала под честное слово. — Честное слово? — Томир усмехнулся, и усмешка эта вышла кривой, злой. — Ты три дня тащила меня в тюрьму! А теперь ждёшь от меня честного слова? Да я тебя, может, только за тем и спас, чтобы своими руками придушить, когда ошейник снимут. — Ну так сними, — Анаэль дёрнулась вперёд, но Лу’на прижала её к месту. — Давай! Посмотрим, кто кого. — Хватит, — резко сказала Лу’на. Голос её прозвучал негромко, но в нём было что-то, от чего все замолчали. — Мы живы. Это главное. А кто что должен и кому — будем считать потом. Ха’Роон снова вышел на козлы. Лета, ворона, села ему на плечо. Карета ехала в темноту. Впереди были Десять Городов. Впереди была вечная зима. Впереди была Ориль, которая уже знала, что они едут. И она ждала. *** КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ