Долина Ледяного Ветра: Иней Морозной Девы

Сознание возвращалось медленно. Лу’на открыла глаза и увидела небо. Серое, тяжёлое, оно висело над ней, как мокрое одеяло. Снежинки падали на лицо, таяли на щеках, смешиваясь с потом. Она лежала на склоне, утопая в снегу по пояс. Тело не слушалось. Руки и ноги одеревенели. — Жива, — прошептала она. Тишина. — Жива! — закричала она, и голос её, хриплый, сорванный, разнёсся над горами. — Я жива! Она засмеялась — радостно, выплёвывая снег и кровь из разбитых губ. Прямо перед собой Лу’на заметила рыжую макушку, торчащую из сугроба. Анаэль была погребена по самую шею, и только её пышные волосы, промёрзшие, в ледяных сосульках, указывали на то, что под снегом кто-то есть. — Анаэль! — бросилась к ней Лу’на. Паладинша в ответ что-то нечленораздельно промычала. Она пыталась выбраться, но тяжесть доспеха и спрессованного снега не пускала её. Лу’на вцепилась в её руку, поскользнулась и плюхнулась на снег. — Чёрт! Она попробовала снова. На этот раз упёрлась ногами в камень, потянула что есть сил. Анаэль выползла из-под снежной корки, тяжело дыша, отряхиваясь. Бердыш она не выпустила — вцепилась в него мёртвой хваткой, пока выбиралась. — Ты в порядке? — спросила Лу’на, сдувая прилипшую ко лбу прядь волос. — Я в порядке, — ответила Анаэль, оглядываясь. — Где остальные? Лу’на огляделась. Вокруг была только белая пустота. Склон, скалы, снег. И ни одной живой души. Только вдалеке, на вершине соседней скалы, стояли два горных козла с круто загнутыми рогами. Они смотрели на девушек с любопытством, потом развернулись и ускакали, взбивая копытами снежную пыль. — Их нет, — сказала Лу’на. — Их здесь нет. Анаэль поднялась, шатнулась, ухватилась за камень. Доспех, казалось, весил втрое больше обычного, снег набился в каждую щель, застыл ледяной коркой, превратив её в ходячую глыбу. Каждый шаг сопровождался хрустом. — Не может быть, — выдохнула она, не столько уверенно, сколько с отчаянием. — Они должны быть где-то рядом! Лу’на промолчала. Анаэль прижала ладонь к амулету. Металл обжигал холодом, и от этого становилось только тревожнее. Она закрыла глаза, пытаясь уловить слабый некротический след, который тянулся от билетов. Но чем ближе они были к пирамиде, тем труднее было его различить. Следы путались, обрывались, распадались на десятки призрачных нитей, которые вели в разные стороны и никуда одновременно. — Чёрт, — выдохнула она, открывая глаза. — Ни черта не вижу. Лу’на замахнулась и со всей силы пнула ближайший сугроб. Снег разлетелся облаком ледяной пыли, осевшей на её плечах, в волосах и на ресницах. — Да чтоб тебя! — заорала она. Голос её ударился о скалы, разнёсся эхом по ущелью, многократно повторённый холодными стенами, и затих где-то далеко-далеко, растворившись в снежной мгле. Анаэль стояла рядом, тяжело дыша. Её лицо, обычно полное решимости, сейчас было растерянным, почти детским. — Надо что-то делать, — сказала Лу’на, вытирая снег с лица. — Что? — Анаэль посмотрела на неё. — Я не знаю, что делать. Они замолчали. Ветер стих на мгновение, и в этой тишине Лу’на вдруг услышала едва уловимый звук. Будто кто-то царапал снег изнутри. — Тихо, — сказала она. Анаэль замерла. Звук повторился. Глухой, приглушённый, но настойчивый. — Там, — Лу’на указала на сугроб в десяти шагах. Анаэль рухнула на колени и начала разгребать снег руками, сдирая кожу о замёрзшие камни, не чувствуя пальцев.

***

Было… тесно. Пространство давило на грудь, сжимало рёбра, вытесняло воздух. Ха’Роон не понимал, где верх, где низ, где небо, где земля. Он был погребён заживо, зажатый снегом, который весил больше, чем груда камней. Тонны льда и грязи навалились на него, и каждое движение давалось с трудом. Лёгкие горели. Он попробовал вдохнуть — и в рот хлынул снег. Холодный, мелкий, он заполнил горло и забивал лёгкие. Ха’Роон закашлялся, выплюнул ледяную кашицу, забился в тесном мешке из снега. Руки не слушались, ноги не двигались. Он был похож на куклу, запечатанную в воск. Дыши. Не получалось. Дыши. Лёгкие рвало от нехватки воздуха, и с каждым мгновением темнота перед глазами становилась всё гуще. В голове шумело. Сначала тихо, потом громче, будто кто-то включил ветер внутри черепной коробки. Перед глазами плыли красные круги, пульсирующие в такт сердцу. Ха’Роон закрыл глаза, пытаясь взять над разумом усилие. Он заставил себя дышать реже, мельче, экономнее. Во рту пересохло, губы слиплись, но он продолжал дышать через силу и начал копать. Каждое движение давалось с трудом. Снег был плотным, спрессованным в ледяную корку, и Ха’Роону приходилось вгрызаться в неё пальцами, разрезая тонкую кожу о льдинки. Кровь текла из-под обломанных ногтей, смешиваясь со снегом, замерзая на ладонях ледяной коркой. Но он продолжал копать. Вверх. Только вверх. И вдруг — пустота. Рука провалилась в ничто. Ха’Роон рванулся, разгрёб снег вокруг и увидел… пропасть. Расщелина разверзлась под ним, обдавая ледяным дыханием. Оттуда пахло сыростью и гнилью. Запах был сладковатым, приторным, как от старого трупа, пролежавшего в воде несколько недель. Холод поднимался снизу — липкий, как студень. Ещё один сантиметр — и он рухнул бы вниз, ломая кости о камни, которых не мог разглядеть в темноте. Рёбра проткнули бы лёгкие. Смерть была бы не мгновенной, он успел бы понять, что случилось. — L'olt, — прошептал он — единственное слово, которое смог выдавить из пересохшего горла. Он отшатнулся, забился обратно в снег, и на этот раз движения его были резкими, почти конвульсивными. Он царапал стены тоннеля, сдирая кожу с ладоней, не обращая внимания на боль. Снег сыпался на лицо, в глаза, за шиворот, леденил спину. Каждая секунда могла стать последней. Ещё раз. Только ещё раз. Он прорыл новый тоннель — узкий, как лисья нора. Снег сыпался на лицо, забивался под одежду, леденил спину. Ха’Роон полз, не видя цели, только чувствуя, как воздуха становится всё меньше, а лёгкие всё горячее. И вдруг — свет. Он ввалился наружу, упал лицом в снег и замер, судорожно хватая ртом воздух. Лёгкие рвало от каждого глотка, каждый вздох отдавался болью в груди, но он дышал. Снег под ним окрасился кровью из разбитых губ и стекающей с пальцев. Рядом, в двух шагах, сугроб вдруг дёрнулся — сначала слабо, потом сильнее. Из-под толщи снега донёсся приглушённый мат, такой витиеватый, что даже козлы, казалось, порозовели. Потом всполох искр вылетел из-подо льда, будто в недрах горы взорвалась маленькая звезда. Лёд и снег разлетелись в стороны, и Флок взмыл в воздух и грациозно приземлился на ноги. Он стоял на склоне, поправляя шубу, выплёвывая снег и отряхиваясь с видом короля, который только что вышел из кареты, а не из ледяной тюрьмы. — Фух, — сказал он, сплёвывая ледяную кашицу. — Вот так. Ничего сложного. Он запнулся, заметив Ха’Роона. — Голубичка, ты как? — Отлично, — выдавил Ха’Роон. — Выглядишь… — Флок поискал слово, склонив голову набок, — …живей, чем мог бы. У тебя кровь на лице. — Не переживай, она моя. — Это обнадёживает. Флок подошёл, протянул руку. Ха’Роон схватился за неё — пальцы разгибались с трудом. Флок дёрнул так, что дроу взлетел на ноги, едва не упав снова. Флок придержал его за плечо, не давая завалиться обратно в снег. — Ого, — сказал Флок, оглядывая Ха’Роона с головы до ног. — Ты похож на ожившего мертвеца. — Моё обычное состояние, — ответил Ха’Роон. — Не шути так. Просто у тебя профессия нервная. Флок всё ещё держал его за плечо. Убрал руку, только когда Ха’Роон твёрдо встал на ноги. Ха’Роон смотрел вниз, на склон. Там, ниже по тропе, копошились две фигуры. Лу’на и Анаэль. Они стояли на коленях в снегу, разгребая сугроб руками. Лу’на что-то кричала — ветер уносил слова, но напряжение читалось в каждой линии её тела. Анаэль рядом с ней быстро, сосредоточенно копала, будто от этого зависела чья-то жизнь. — Они что-то нашли, — сказал Ха’Роон. — Или кого-то, — поправил Флок. Они переглянулись и, не сговариваясь, побежали вниз.

***

Томир задыхался. Снег сдавил его со всех сторон, как железный кулак. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой — только грудь ходила ходуном, пытаясь втянуть хоть немного воздуха. Тишина давила на рассудок, сковывая мысли, отчего всё отчётливее становилось чувство, словно время остановилось. Дышать. Не паниковать. Дышать. Он не мог не паниковать! Он рванул раз, другой, третий. Бесполезно. Снег не поддавался. Тогда он попробовал вращаться, раскачиваться, создавая пустоту вокруг тела. Снег трещал, но не отпускал. Тишина стала плотной, как стена. Томир закричал. Крик утонул в толще льда, где никто его не услышал. Он бился как рыба об лёд. Лёгкие горели, в горле пересохло, пальцы скребли ледяную корку, разрывая старые мозоли. Он не чувствовал боли — только липкий, чёрный, заливающий сознание страх. Воздуха нет. Воздуха нет. ВОЗДУХА НЕТ! Кислород кончался. В голове шумело. Томир почувствовал, как сознание начинает отключаться, и тогда он сделал последнюю попытку. Он собрал остатки сил из почти пустого резерва, что оставался в его теле. И заклинание вырвалось с кончиков его пальцев. Магия вырвалась наружу неконтролируемым потоком. Снег взлетел в воздух, как от взрыва. Камни разлетелись в стороны. Томира толкало магическим потоком вверх, и он увидел проблески света. Свобода уже так близко! Он протянул к ней руку… и провалился обратно. Снег сомкнулся над ним — тяжёлый, как могильная плита. Силы кончились. А потом всё погасло. Снег осел, накрывая следы от взрыва. Томир лежал неподвижно, лицом вниз, а снежинки всё падали, медленно укутывая поверхность белым саваном.

***

Наверху эхо взрыва ударило по скалам, прокатилось по ущелью, многократно повторённое холодными камнями. — Там! — крикнула Лу’на, указывая вниз. Анаэль уже бежала по склону. Она упала на колени рядом с тем местом, где снег был взрыхлён, перемешан с камнями и льдом, и начала копать, сдирая кожу о замёрзшие камни, не чувствуя пальцев. Лу’на села рядом с ней. Они копали уже несколько минут, когда услышали крики сверху. Обернулись — Флок и Ха’Роон бежали к ним, скользя на льду, едва не падая. — Он там! — крикнула Лу’на. — Под снегом! Флок рухнул на колени рядом, запустил руки в снег. Ха’Роон следом. Они копали вчетвером, пока их пальцы не нащупали что-то твёрдое. Флок схватил за едва показавшийся ворот и потянул вверх. Томир вылетел из снега, как мешок с костями. Он лежал на спине — бледный, не дышащий. Глаза закрыты, губы синие. Из разбитых губ тонкой струйкой текла кровь, смешанная с растаявшим льдом. — Томир! — Анаэль хлопнула его по щеке. — Томир! Никакой реакции. Она сжала его лицо в ладонях, запрокинула голову, зажала нос. Колючая щетина Томира царапнула её кожу. Анаэль на секунду замерла, потом стиснула зубы и склонилась над ним. Их губы соприкоснулись. Искусственное дыхание — ровно то, что нужно, чтобы вдохнуть жизнь в мёртвое тело. Раз. Два. Три. Анаэль не умела этого делать, но видела когда-то давно, как это делают другие. — Дыши, — шептала она. — Дыши, сволочь. Томир захрипел. Сначала тихо, потом громче. Его тело выгнуло дугой, и он закашлялся, выплёвывая воду, снег и кровь. Анаэль выпрямилась. Её губы, размазанные тёмной помадой, блестели в сером свете. Помада была на щеках, на подбородке, отпечаталась на лице Томира, когда она сжимала его в ладонях. — Ты… — прохрипел он, глядя на неё мутным взглядом. — Молчи, — оборвала она. — Просто дыши. Томир поднёс руку к лицу, провёл пальцами по щеке. Посмотрел на алый след, оставшийся на пальцах. — Ты меня… поцеловала? — Заткнись. Она отвернулась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Помада размазалась ещё больше — теперь не только на губах, но и на щеке, на подбородке. Анаэль посмотрела на свои пальцы, выругалась сквозь зубы и оставила эту затею. Томир не ответил. Он просто лежал и улыбался. Криво, слабо, но улыбался. — Чего лыбишься? — спросила Анаэль, не глядя на него. — Ничего, — Томир отвернулся. — Радуюсь каждому вздоху. Флок хмыкнул. — А я говорил, что между ними что-то есть. — Заткнись, — сказали они хором.

***

Они сидели в снегу — мокрые, дрожащие, на грани истощения. Ха’Роон перевязывал и обрабатывал раны. Флок пытался отряхнуть свою драгоценную шубу, но на ней висели комья льда. Лу’на молча смотрела на свои руки. Они сотрясались мелкой дрожью, и она не могла этого контролировать. На островах она никогда не испытывала холода. Здесь холод был везде. Анаэль поднялась первой. Отряхнула доспех. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмно-серые тени. — Нам туда, — сказала она, кивнув наверх. Флок проследил за её взглядом. — Лучшего пути всё равно нет, — сказал он. — С ума сошла? — спросил Томир. Он даже не спрашивал — просто констатировал факт. Анаэль не ответила. Она пошла вперёд. Флок вздохнул, подхватил Ха’Роона под локоть. — Пошли, голубичка. Лу’на последовала за ними. Томир шёл последним, переставляя ноги через силу. Никто больше не сказал ни слова.

***

Тропа вилась среди скал, петляла подобно змее. Узкая, местами не шире вытянутой руки, она то взбиралась вверх, то ныряла вниз, теряясь в белой мгле. С одной стороны — отвесная стена, покрытая чёрным влажным инеем. С другой — пропасть, уходящая вниз. Снег здесь был плотным, утрамбованным ветром, но скользким, как лёд. Каждый шаг мог стать последним. Они старались идти медленно. Время снова потеряло счёт. Лу’на то и дело спотыкалась, её сапоги скользили по камням, и только вовремя подставленная рука Ха’Роона удерживала её от падения. Флок хрипло и тяжело дышал — даже его фирменные шуточки иссякли. Томир шёл последним. Он молчал, сжимая раненую руку. Кровь давно остановилась, замёрзла на коже коркой, но глухая пульсирующая боль осталась. — Долго нам ещё? — спросил он. — Пока не найдём, — ответила Анаэль. — Найдём кого? — Тех, за кем пришли. Она не обернулась, отвечая на вопрос. И вдруг в нос ударил резкий запах. Сладковатый, приторный, он ударил в нос, заставил замереть. Ха’Роон поднял голову, втянул воздух. Его глаза сузились. — Кровь, — сказал он. — Свежая. Они ускорили шаг. Тропа вывела на небольшой уступ — ровную площадку, припорошенную снегом. Посередине, лицом вниз, лежало тело. Мужчина лет сорока, в потрёпанной дорожной одежде, с меховым воротником и кожаными перчатками, которые, казалось, были надеты наспех. Из-под него растекалась тёмная лужа — кровь, ещё не замёрзшая, парящая на морозе. — Стоять, — сказал Ха’Роон. Он обошёл тело, внимательно осмотрел склон. Следы, припорошенные, но видные. Кто-то волоком тащил этого человека сюда. Или он сам полз, оставляя в снегу кровавую борозду. — Он мёртв? — тихо спросил Флок. — Не знаю. Ха’Роон опустился на колени. Снег под ним жалобно скрипнул. Осторожно, на всякий случай, он ткнул тело веслом. Тело хрипло застонало. — Жив, — сказал Ха’Роон. — Ты его знаешь? — спросила Лу’на. Ха’Роон присмотрелся. Что-то знакомое было в чертах этого лица, в выпирающих скулах, в тонких губах, в тёмных кругах под глазами. Где-то он уже видел этого человека. Но в другом виде. Намного моложе. Лета на его плече каркнула. — Это отец, — сказал он. — Того мальчика из Таргоса. Он перевернул тело на спину. Мужчина застонал снова, дёрнулся, но глаза не открыл. Рана на голове была глубокой, рваной, с неровными краями и всё ещё сочилась кровью. Кровь была тёмной, почти чёрной и замерзала на щеке ледяными каплями. Кожа вокруг раны — бледная, синюшная, губы потрескались, в уголках рта запеклась кровь. Дышал он тяжело, хрипло, и каждый вздох давался ему с таким трудом, будто лёгкие были полны битого стекла. Ха’Роон положил руки ему на грудь. Слабый бирюзовый свет полился из пальцев. Он проникал под кожу, забирался в грудь, растекался по телу, затягивая раны, останавливая кровь. Мужчина дёрнулся, закашлялся и открыл глаза. Глаза были мутными, взгляд — диким. Он смотрел на Ха’Роона, но не видел его. — Где… — прошептал он. — Где я? — В горах, — ответил Ха’Роон. — Вы живы. Всё будет хорошо. Глаза мужчины забегали. Он попытался сесть, но Ха’Роон — твёрдо, но мягко — придержал его за плечо. — Тише, — сказал он. — Вы потеряли много крови. Не двигайтесь. — Кто вы? — спросил Флок, осматривая мужчину. — Я… — мужчина сглотнул, облизнул потрескавшиеся губы. — Меня Гаррет зовут. Гаррет. — Гаррет, — повторил Ха’Роон. — Я Ха’Роон. Мы пришли, чтобы вам помочь. Гаррет посмотрел на него мутным взглядом. — Где остальные? Они… они там… — Кто напал на вас? — Не знаю. — Гаррет схватился за голову, застонал. — Что-то огромное. Оно вышло из темноты… мы даже не успели… — Вы видели его? — Нет. Только тень. И… и руки. Огромные руки. Оно схватило Горна… нашего голиафа… — Голос Гаррета сорвался. — Оно его… оно подняло его, как куклу… Горн весил двести фунтов, клянусь богами… а это… Он не договорил. — Двое убиты сразу, — продолжил Гаррет, глядя в никуда. — Остальных утащили в пещеру. Я отбился… упал… очнулся здесь. — А обратно вы не пробовали вернуться? — спросила Лу’на. — Не мог. Ноги не шли. Ха’Роон полез за пазуху. Нащупал деревянную фигурку — собаку с торчащими ушами и непропорционально длинным хвостиком. Протянул её Гаррету. — Посмотрите на это, — сказал он. Гаррет поднял голову. Увидел фигурку. Глаза его расширились, наполнились слезами. — Мой мальчик… — выдохнул он. — Он жив? — Жив, — ответил Ха’Роон. — Ждёт вас в Таргосе. Гаррет не ответил. Он смотрел на фигурку, на эти кривые, неумелые, до безумия родные штрихи. Пальцы, чёрные от обморожения, дрожали, гладя деревянные уши, длинный хвост, неровные лапы. А потом его прорвало. Плач вырвался из него, как зверь из клетки. Гаррет рыдал навзрыд, сотрясаясь всем телом, захлёбываясь воздухом и слезами. Плечи его ходили ходуном, спина согнулась, и он уткнулся лицом в колени. Ха’Роон сидел рядом и молчал. Лета переступила лапами на его плече, наклонила голову, посмотрела на плачущего человека тремя красными глазами. Потом спрятала клюв в перья и закрыла глаза. Молчание тянулось долго. Минуту. Пять. Десять. Гаррет не успокаивался. — Простите, — прошептал Гаррет, вытирая лицо дрожащими руками. — Простите, я… — Не извиняйтесь, — сказал Ха’Роон. — Сколько вас было? — спросил Флок, когда рыдания стихли. — Семеро, — ответил Гаррет, вытирая лицо рукавом. — Нас было семеро. Двое погибли сразу. Горн и… — он запнулся, сглотнул, — ещё одна женщина. Остальных утащили. Анаэль шагнула вперёд. — Нам нужно спустить тебя вниз, — сказала она. — У нас там лагерь. Ты отдохнёшь и придёшь в себя. — Нет, — Гаррет покачал головой. — Я пойду с вами. — Ты едва стоишь. — Я пойду! — Ты умрёшь. — Мне всё равно. — А твоему сыну? Гаррет замер. Снежинки падали на его лицо, таяли на щеках, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. Ветер выл в ущелье, но здесь, на этом маленьком уступе, было тихо. Слишком тихо. — Когда мы вернёмся, — сказала Анаэль, и голос её был твёрдым, как лёд под ногами, — ты должен быть живым. Ты понял? Ради него. Ради мальчишки, который скучал и молился, чтобы ты вернулся. Гаррет смотрел на неё долго. Его красные, опухшие глаза медленно прояснялись. Он опустил голову. — Понял. — Вот и хорошо. Ха’Роон подхватил Гаррета под локоть, помогая подняться. Тот шатнулся, чуть не упал, но ухватился за плечо дроу мёртвой хваткой. — Я сам, — сказал Гаррет, пытаясь отстраниться. — Не спорить, — ответил Ха’Роон, и голос его не терпел возражений. Флок, наблюдавший за этой сценой со скрещенными на груди руками, хмыкнул. Ха’Роон поднял на него один из своих четырёх глаз. — Чего? — спросил Флок. — Ты что-то хотел сказать? — Тебе показалось, — Флок пожал плечами. Они пошли вниз. Спускаться оказалось легче, чем подниматься, и в этом таилась своя ловушка. Ноги сами несли вперёд, ускоряя шаг, но снег, взрыхлённый прошедшей лавиной, то и дело проваливался под тяжестью, открывая чёрные провалы между камнями. Один неверный шаг — и можно было рухнуть вниз, утягивая за собой остальных. Гаррет держался за плечо Ха’Роона мёртвой хваткой. Пальцы его дрожали. Он изредка останавливался, чтобы перевести дух, и тогда его дыхание — хриплое, рваное — вырывалось изо рта облачками белого пара, которые тут же разрывал ветер. — Долго… — он запнулся, подавив очередной приступ кашля, — долго нам ещё? — Лагерь у подножия, — ответил Ха’Роон, не сбавляя шага. — Спустимся — и сможете отдохнуть. Гаррет хотел спросить что-то ещё, но передумал. Флок шёл впереди, проверяя дорогу. Он то и дело оборачивался и бросал короткие команды: — Там яма, обходите слева. — Осторожно, лёд. Скользко, как в… — Не надо сравнений, — перебил Ха’Роон. — Пф-ф, как скажешь! Флок шагнул дальше, уворачиваясь от нависшей скалы. — Томир, не отставай, — бросил он через плечо. — А то потеряешься — и искать тебя никто не будет. — Я не отстаю! — огрызнулся Томир, проваливаясь в очередной сугроб по колено. — Ты плетёшься, как старая больная улитка. — А ты скачешь, как горная коза в течке. Тоже мне, поводырь нашёлся. — Заткнитесь оба, — сказала Лу’на, даже не поднимая головы. Она смотрела под ноги, выбирая, куда поставить сапог, чтобы не поскользнуться. — Он первый начал! — сказал Флок. — Нет, он! — парировал Томир. — Хватит, — Анаэль обернулась к ним, и в её голосе зазвенел металл. — Мы сейчас все вместе рухнем в пропасть, если вы не будете смотреть под ноги. Оба. Флок и Томир переглянулись. — Понял, — сказал Флок. — Понял, — сказал Томир. Они замолчали и пошли дальше.

***

Лагерь они нашли без приключений. Явен сидел у костра, закутанный в одеяло по самые глаза. Он грел руки над огнём и выглядел так, будто его жизнь была сплошным разочарованием даже здесь, в тепле. Увидев их, он поднял голову, хотел что-то сказать, но заметил Гаррета и передумал. Только приподнял бровь. — Быстро вы, — сказал он. Голос его был ровным, но в нём сквозила лёгкая насмешка. — Я думал, вы до утра не вернётесь. — Если ты переживал за нас, мог бы и помочь, — ответил Флок, падая на мешок у костра. Усталость навалилась на него так, что кости, казалось, заскрипели. — Я здесь, чтобы привести и увезти вас обратно. Что между этим будет происходить, меня не касается. — Как великодушно, — буркнул Томир, плюхаясь рядом. — Не путай меня с нянькой. Флок хотел возразить, но передумал. Спорить не было сил. Он просто сидел и смотрел на огонь, чувствуя, как тепло обволакивает лицо и как тает иней на ресницах. Они разгрузили Гаррета. Ха’Роон осторожно опустил его на мешок у огня. Тот молчал и, кажется, до сих пор не понимал, где находится. Дрожь била его крупно, судорожно, и он то и дело подносил обмороженные пальцы к лицу, будто не узнавая их. — Держи, — Ха’Роон осторожно подвёл его к бревну. — Это Гаррет. Он один из тех, кого мы ищем. Явен перевёл взгляд на мужчину. — И это всё? — спросил он. — Что всё? — не поняла Анаэль. — Это все, кого вы смогли найти? — переспросил Явен, окидывая Гаррета равнодушным взглядом. — Один человек? — Это не просто «один человек», — сказала Лу’на, и в её голосе зазвенел металл. — Это целый, чёрт возьми, живой человек. Мы вытащили его из-под снега, откачали, притащили сюда. А ты сидишь и спрашиваешь «и это всё»? Явен пожал плечами. Одно движение — и в нём читалось такое равнодушие, будто речь шла не о спасённой жизни, а о сломанной палке. — Если выжил один, — сказал Ха’Роон, не поднимая головы, — значит, могли выжить и другие. — И вы вместо того, чтобы спасать остальных, — Явен посмотрел на него, и в глазах его не было ни капли сочувствия, — решили отдыхать? — Ты, — Анаэль шагнула вперёд, и в её голосе зазвенел холод, — ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Мы только что едва не погибли под лавиной. У нас нет сил идти дальше. Мы не можем даже нормально стоять на ногах! — А ты, может, пойдёшь туда сам? — Томир поднялся с бревна, сжимая раненую руку. — Раз такой умный, такой быстрый, такой… бесстрашный? Давай. Пещера там, — он махнул вверх по склону, — дорогу найдёшь. Или тебе карту нарисовать? — Насколько я помню, это вы взяли деньги за выполнение этого задания. А сейчас ноете на этот счёт. — Мы взяли деньги, чтобы найти людей, — Анаэль шагнула вперёд. — А не чтобы сдохнуть по пути. Если мы не отдохнём, мы не сможем идти дальше и точно никого не спасём. Всё просто. Явен усмехнулся, поднимая ладони вверх. — Хотите отдохнуть? Отдыхайте. Не вам же потом говорить семьям погибших, что с ними произошло. Не вам смотреть в глаза тем, кто ждёт и надеется, что славные герои их спасут. Эти слова ударили больнее, чем любой клинок. Анаэль рванулась вперёд, сжимая кулаки. Её лицо перекосило от ярости, и на миг стало видно: если бы не Лу’на, схватившая её за локоть, Явену бы не поздоровилось. — Не надо, — тихо сказала Лу’на. — Не надо. Он этого не стоит. — Он… — Анаэль дышала тяжело, хрипло, как загнанный зверь. — Он не смеет… — Он никто, — закончила Лу’на. — Поэтому не надо. Анаэль замерла. Сжала кулаки, разжала, снова сжала. Явен смотрел на них по очереди. Его круглые жёлтые глаза переходили с одного лица на другое — медленно, изучающе, как сыч, высматривающий добычу. И в них не было ничего, кроме ледяного, птичьего равнодушия. — Вы такие смелые, когда вас много, — сказал он тихо, почти ласково. — А останьтесь одни — и что? Трус на трусе. Анаэль сжала кулаки. Лу’на положила руку ей на плечо, удерживая. — Не надо, — тихо сказала она. — Не сейчас. Анаэль дышала тяжело, хрипло, но не двинулась с места. — Ладно, — продолжил Явен. — Отдыхайте. Но завтра на рассвете вы должны быть на ногах. — Спасибо за разрешение, — ответил Флок, даже не глядя на него. Постепенно напряжение спало, и лагерь зажил своей размеренной, усталой жизнью. Лу’на разминала затёкшие плечи, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, пока шея не хрустнула. Она переговаривалась с Анаэль, та поддерживала беседу, радостно улыбаясь на островитянские шутки и активно кивая на какие-то фразы. Флок стянул сапоги, сунул носки на палку и сушил их над огнём, блаженно вытянув босые ноги к теплу. Пальцы шевелились, отогреваясь, и он даже зажмурился от удовольствия. Ха’Роон, сидевший рядом с Томиром и перевязывавший ему руку, поднял взгляд. — Ты серьёзно? — А что? — Флок пошевелил пальцами ног. — Не в мокром же ходить. — Тебе не пришлось бы их сушить, — сказал Ха’Роон, — если бы ты удосужился меня послушать и взял с собой запасную пару. Я тебе говорил. В Бремене. Три раза. — Ты прям как моя мама. — Твоя мама тебя явно недостаточно воспитывала. Томир, пока Ха’Роон возился с его рукой, скосил глаза на Анаэль. Хотел что-то сказать, но передумал. Только губы сжал. — Не дёргайся, — сказал Ха’Роон. — Я не дёргаюсь. — Ты смотришь на неё. Это немного мешает. — Я смотрю на огонь! — Да, конечно. Томир замолчал. — Кстати, — сказал Явен. Голос его был будничным, как будто он не оскорблял их минуту назад. — Там, на склоне, есть святилище. Ориль. Местные иногда ходят туда и оставляют подношения. До темноты ещё есть время. Успели бы сходить, посмотреть местные красоты. Ха’Роон поднял голову. — Святилище Ориль? — Да. Вон там, — Явен махнул в сторону скал, где смутно угадывался просвет. — Метрах в трёхстах. Ха’Роон посмотрел в ту сторону. Там, за камнями, темнел провал — вход в пещеру. Лёд на скалах мерцал синеватым светом, отражая северное сияние, которое уже начинало разгораться над горами. — Я схожу, — сказал он. — Один? — Флок оторвал взгляд от огня. — Один. А вы отдыхайте. Я быстро. Он поднялся, поправил на плече весло. Лета встрепенулась, каркнула и спрятала клюв в перья. — Не заблудись, — сказал Флок. — Тут совсем недалеко, и я знаю, куда идти. Ха’Роон развернулся и пошёл вверх по склону, не оглядываясь.

***

Святилище оказалось красивым и жутким одновременно. Оно было вырезано из снега и льда — не построено, а именно вырезано, будто кто-то огромный и терпеливый выскребал его из горы аккуратными движениями. Стены были гладкими, отполированными до зеркального блеска, и в них разноцветно отражались тени. С потолка свисали сталактиты — длинные, острые, похожие на клыки. В их преломлённых гранях плясало северное сияние, пробивавшееся сквозь трещины где-то наверху. Свет был синим, зелёным, фиолетовым, он переливался, струился по стенам, делая пещеру похожей на внутренности огромного, давно умершего зверя. Воздух был тяжёлым. Вымороженным, стерильным, как внутри древнего склепа. Пах озоном и ещё чем-то сухим, острым, как запах старой пыли. Ха’Роон выдохнул, и из его рта вырвалось густое облачко пара. В центре, на возвышении из прозрачного, отполированного до блеска льда, стояла статуя. Сова. Огромная, выше человеческого роста, вырезанная из цельной глыбы льда, который никогда не таял. Крылья были расправлены, клюв раскрыт, глаза — два синих камня — смотрели прямо на Ха’Роона. И в этом взгляде было ледяное, всезнающее терпение. Ноги совы оканчивались когтями, впившимися в камень. Казалось, ещё мгновение — и она сорвётся с места, взмахнёт крыльями, поднимет ураган, сносящий всё вокруг. Перед статуей, у её лап, стояла чаша. Огромная, вырубленная из цельной глыбы, она была покрыта изнутри инеем. На дне, вплавленные в лёд, лежали золотые монеты — они поблёскивали в полумраке, тускло, словно чьи-то забытые глаза. Ха’Роон подошёл ближе. Пол под ногами был скользким, и каждый шаг отдавался в тишине глухим, давящим эхом. Он остановился перед чашей. Посмотрел на статую. Сова смотрела на него. Он выдохнул снова — облачко пара вырвалось изо рта, поднялось вверх и замерло под потолком, смешавшись с холодным воздухом. — Ussta, — тихо сказал он. — Я пришёл высказать тебе своё уважение. Сова молчала. Ха’Роон достал нож. Полоснул по ладони — глубоко, до крови. Боль была острой, но он не обратил на неё внимания. Кровь закапала на лёд. Зашипела. Испарилась. Потом он бросил в чашу несколько золотых монет. Те звякнули о камень, провалились в иней и замерли. Воздух загудел. Тихо, едва слышно, на грани восприятия. Но гул нарастал, и Ха’Роону показалось, что сама пещера вздохнула — глубоко, грудью, как спящий зверь, которого разбудили. Стены дрогнули. Лёд треснул — тоненькой паутинкой, разбежавшейся от чаши к статуе. Сова, казалось, приоткрыла глаза. Ха’Роон закрыл глаза, пытаясь погрузиться в ощущения, почувствовать, что здесь, в этом святилище, происходит на самом деле. Время замедлилось. Он чувствовал, как кровь течёт по венам — медленно, тягуче, замедляясь, будто превращаясь в лёд. Как сердце бьётся — раз, два, три, и каждый удар отдаётся в висках глухой давящей болью. Как снежинки падают на лицо, тают на губах, и их холод проникает внутрь, наполняя рот привкусом железа. А потом он открыл глаза. И понял, что он не там. Пещера исчезла.

***

Ха’Роон открыл глаза. Вокруг была тьма. Он стоял на чём-то вязком. Снег, смешанный с песком, или песком, смешанным со снегом. Нога уходила вниз на палец, и каждый шаг требовал усилий. Это была не твёрдая земля, на которую можно опереться. Это была зыбкая, ненадёжная поверхность, которая держала, но не отпускала. Ветра не было. Ни единого дуновения. Ни холодного дыхания, что преследовало их последние дни. Ни лёгкого шевеления, которое можно было бы почувствовать кожей. Тишина стояла такая, что закладывало уши. Ха’Роон моргнул. Попытался увидеть хоть что-то. Ничего. Он потопал ногой — под ногами хрустнуло, как если бы он наступил на ледяную корку, под которой высохла лужа. И вдруг он понял, что не один. Люди. Они появлялись из ниоткуда, один за другим. Справа, в двух шагах — фигура дварфа. Коренастый мужчина с тёмной бородой, заплетённой в косу. Слева — эльф. Тонкий, бледный, с длинными белыми волосами, в которых запутались снежинки. Он смотрел вперёд пустыми глазами и что-то шептал — Ха’Роон не разобрал слов. Дальше, за ними, ещё кто-то: гуманоид в тяжёлой броне, человек с кинжалами, коротышка с мечом. Они стояли все как один, смотрели в одну точку. И Ха’Роон проследил за их взглядами. Впереди, на одинаковом расстоянии от каждого, светился камень. Он парил в воздухе, пульсировал тёплым, золотистым светом. Притягательным. Опасным. Ха’Роон смотрел на него, и в груди разрасталось желание — чувство, которого он не мог объяснить, что-то древнее, голодное, что требовало: возьми. Это твоё. Только твоё. Они стояли в темноте, смотрели на камень. И в их глазах горело то же, что и у него. Желание. Голод. Безумие. Словно по негласному сигналу, все они как один рванули вперёд. Снег взметался под ногами, холод обжигал лицо. Ха’Роон бежал, не чувствуя ног, только наблюдая, как камень становится всё ближе. Стук сердца отдавался в ушах, лёгкие горели, но он не мог остановиться. Вокруг него разворачивался хаос. Первый упал — гуманоид в броне. Поскользнулся, перелетел через голову и рухнул лицом вниз, и тьма тут же набросилась на него, как стая голодных псов. Она обвила его ноги, руки, шею, и он закричал, но крик оборвался, как только тьма сомкнулась над его головой. Второй побежал левее — коротышка с кинжалами. Он был быстрым, почти неуловимым, но недостаточно. Пурга обернулась вокруг него снежным вихрем, и коротышка закружился на месте, потеряв направление. Его кинжалы звенели, вонзаясь в пустоту, пока он не исчез. Третий — эльф — споткнулся о невидимое препятствие, упал, и тут же двое других, что бежали сзади, наступили на него, не замечая, не останавливаясь. Они топтали его, пока он не перестал двигаться. Ха’Роон бежал, не оглядываясь. Камень был совсем близко — он чувствовал его тепло, которое разливалось по лицу, по рукам, по груди. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И вдруг — удар. Кто-то сбил его с ног, и они покатились по снегу, вцепившись друг в друга. Тот самый коренастый дварф. Его борода была залеплена снегом, глаза горели безумием, и он пытался схватить Ха’Роона за горло. — Не получишь, — прохрипел дварф. — Он мой! Мой! Он был тяжёлым, сильным. Пальцы сдавили горло Ха’Роона, воздух кончился. Дроу попытался оттолкнуть его — бесполезно. Дварф весил вдвое больше и, кажется, не чувствовал усталости. Ха’Роон перестал бороться. На секунду, всего на секунду, он замер. Дварф почувствовал это, напрягся, готовясь добить. Его пальцы скользнули по шее Ха’Роона, оставляя глубокие царапины. И в этот момент Ха’Роон резко ударил его ладонями по ушам. — Погребальный звон, — прошипел Ха’Роон. Магия вырвалась из его пальцев, формируясь в звук. Низкий, вибрирующий, он ударил дварфа изнутри. Дварф замер. Руки его разжались сами собой, топор выпал из онемевших пальцев. Глаза закатились, и он рухнул лицом в снег, даже не вскрикнув. Ха’Роон оттолкнул тяжёлое тело, перекатился, вскочил на ноги. И побежал. Камень был совсем близко. Он схватил его, не думая, вцепился пальцами в холодную пульсирующую поверхность. Свет ослепил его.

***

Ха’Роон снова открыл глаза. Перед ним был гоблин. Маленькое коренастое тело в лохмотьях. Кожа землисто-зелёная, потрескавшаяся, с застарелыми шрамами. Руки короткие, с узловатыми пальцами, сжимающими кирку. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели вперёд, не моргая. Гоблин стоял в каменном тоннеле. Стены вокруг были каменными, сырыми, с них капала вода. Капли падали в лужи, и звук разносился по тоннелю, как чьи-то шаги. Где-то вдалеке стучали кирки — равномерно, монотонно, работа не прекращалась ни на минуту. Кто-то ругался на гортанном языке, и голос его отражался от стен, многократно повторяясь. Сырость пропитала воздух, и Ха’Роон почти чувствовал её на языке. Он понял не сразу. Но когда гоблин сделал шаг — не сам, а будто кто-то дёрнул его за ниточку, — Ха’Роон почувствовал это. Он чувствовал каждое движение. Каждое сокращение мышц. Он мог им управлять. Мысль пришла не осознанно. Он просто подумал: поверни голову, — и гоблин повернул. Медленно, неуклюже, как шарнирная кукла. Ха’Роону стало страшно. И интересно. Иди, — подумал он. Гоблин пошёл. Ноги его перебирались коротко, семеня, он спотыкался о камни, но не останавливался. Тоннель был узким, тёмным, со стен капала вода, и гоблин наступал в лужи, не замечая. Ха’Роон смотрел его глазами. Гоблин вышел на свет. Перед ним стояли двое. Маленькие гоблинята. Дети. Девочка и мальчик. Девочка была чуть старше, мальчик младше. Ха’Роон не мог точно сказать, сколько им лет, но понимал, что они далеки от полового созревания. У них были большие, непропорционально крупные для таких маленьких лиц глаза. В руках девочка держала деревянную игрушку — грубо вырезанную фигурку куколки. Так бережно вырезанную любимым отцом. Мальчик сжимал в ладошке кусок хлеба — чёрствого, засохшего, с зелёной корочкой плесени. — Папа! — закричала девочка, и лицо её осветилось радостью. — Папа, ты вернулся! Она бросилась к гоблину, обхватила его ноги руками, прижалась щекой к колену. Мальчик подошёл медленнее. Он смотрел на отца с радостью, но старался вести себя как настоящий мужчина, не давая воле чувств. — Мы так скучали, — сказал он. — Где ты был? Убей их, — мысленно произнёс Ха’Роон. Гоблин поднял кирку. — Папа? — девочка подняла голову. Кирка резко опустилась. Она вошла девочке в висок, и та рухнула, даже не вскрикнув. Кровь брызнула на каменную стену, на лицо отца, на игрушку, которая выпала из разжавшихся пальцев и покатилась по полу, стуча деревянными боками. Мальчик закричал. Он бросился к сестре, упал на колени, схватил её за руку. Кровь залила его лицо, руки, одежду. — За что? — кричал он. — Папа, за что? Внутри Ха’Роона шевельнулось что-то тёплое. Он не понял сразу, что это. Но потом ощутил. Удовольствие. Густое, липкое, оно поднималось из глубины, как нефть из разорванной земли. Ещё, — подумал он. Гоблин схватил мальчика за шкирку, оторвал от тела сестры. Тот забился, закричал, замахал руками. — Папа! Папа, пожалуйста! Я буду хорошим! Не надо, папа! Слёзы текли по его зелёным щекам, смешиваясь с кровью сестры. Гоблин потащил его к реке. Река была чёрной, холодной. Вода текла вдоль стены пещеры — медленно, беззвучно. Мальчик заверещал, когда его голова погрузилась в воду. Пузырьки побежали на поверхность, лопались и исчезали. Ха’Роон чувствовал. Как гоблин плачет. Как слёзы текут по его щекам, смешиваются с кровью дочери. Как он не может остановиться. Как тело мальчика бьётся под отцом, как маленькие кулачки колотят по камню, как ногти царапают пол. Как пузырьков становится всё меньше. Как мальчик перестаёт дышать. И как что-то внутри Ха’Роона — тёмное, голодное — ест эти слёзы, ест эту боль, и ему нравится. Убей. Тепло внутри разрасталось, становилось жаром. Ха’Роону хотелось, чтобы это не кончалось. Чтобы мальчик бился ещё, чтобы кричал ещё, чтобы отец топил его снова и снова. А потом всё стихло. Гоблин вытащил тело из воды. Глаза мальчика были открыты. Пустые. Поблекшие. Слёзы замёрзли на щеках. Ха’Роон смотрел на это и хотел ещё. Гоблин стоял над двумя телами, тяжело дыша. Кирка выпала из рук. Он опустился на колени, прижал ладони к лицу и зарыдал — по-звериному, навзрыд, скуля и задыхаясь. А Ха’Роон стоял рядом и чувствовал. Страдания гоблина раздирали его изнутри. Но они не вызывали отвращения. Он упивался ими. Ха’Роон попытался отшатнуться, но не смог. Тьма внутри него улыбнулась.

***

Ха’Роон стоял на коленях в снегу. Рядом была чаша. Всё, как прежде. Статуя совы смотрела на него синими каменными глазами. Его вырвало. Он сидел на четвереньках, тяжело дыша, и не мог отдышаться. Лёгкие хватали воздух, но воздуха не хватало. Грудную клетку сдавило. — Это был не ты, — прошептал он. — Это был не ты. Слова не помогали. Они падали в пустоту, как камни в колодец. Он слышал крики. Он видел кровь на стенах. Он чувствовал, как мокнет рукав, когда рука погружается в чёрную реку. — Это иллюзия, — сказал он вслух. Его голос дрожал. — Это не по-настоящему. Он вытер рот рукавом — шерсть была мокрой, липкой. В горле стоял привкус желчи и чего-то сладкого. Ему нужно было прополоскать рот. Или хотя бы вытереть лицо. Он засунул руку в карман — за платком, за тряпкой, за чем угодно, что могло быть там. Пальцы нащупали что-то липкое. Круглое. Тёплое. Ха’Роон вытащил глаз. Маленький, жёлтый глаз. В свете северного сияния он блестел влажно, как только что вынутый из живой плоти. Внутри что-то оборвалось. Он хотел улыбнуться — и испугался этого желания. Он хотел сжать кулак сильнее, почувствовать, как глаз лопается, — и испугался ещё сильнее. — Ха’Роон! Голос Флока — как всегда далёкий, но сейчас встревоженный. — Ха’Роон, ты где?! Ха’Роон сунул глаз обратно в карман. Дрожащими пальцами застегнул клапан. Поднялся, попутно вытирая лицо снегом. — Здесь, — сказал он. Голос его не слушался, сотрясаясь предательской дрожью. Он побежал на голос, не оглядываясь. А снег всё падал.

***

КОНЕЦ ШЕСТОЙ ГЛАВЫ