Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Дублин любит притворяться. Это его древнее, отточенное веками искусство — искусство выживания под маской.       Днём он открыточный лгун. Кирпичные фасады Георгианской эпохи вылизаны до глянца, пабы пахнут солодом и варёной говядиной, а мосты отражаются в тёмной воде Лиффи так идеально, будто кто-то нарочно раскрасил реальность под лубочную картинку. Днём здесь снимают кино про уютную, продуваемую всеми ветрами Ирландию, и туристы, щёлкая затворами, искренне верят, что поймали за хвост душу города. Они не знают, что душа у Дублина мутная, как вода в канале. И пахнет перегаром веков.       Ночью город снимает маску. Сдирает её вместе с кожей.       Ночью Дублин старый, прокуренный до хрипоты, поддатый дядька с разбитыми в драках костяшками. Тот, кто сидит в самом тёмном углу паба, не заказывая выпивку, потому что помнит всё: Великий голод, въевшийся в кости; восстания, когда булыжники мостовой были единственным оружием; кровь, что смывали дожди; виски, которым запивали горечь потерь; и баллады, что пели, стоя на эшафоте. Ночью Дублин не водит туристов за руку. Ночью он сидит в таких норах, как паб «Келт» на набережной, где половина посетителей числится в полицейских сводках, а вторая половина эти сводки пишет.       Киран Кэхилл любил Дублин именно таким. Ночным. Честным в своей гнили. Прокуренным насквозь.       Он сидел у стойки. Высокая, тяжелая фигура, с той текучей, ленивой расслабленностью крупного хищника, который твёрдо знает, что в этой комнате нет никого опаснее его. Чёрный свитер крупной вязки обтягивал грудь и плечи. Рукава, закатанные до локтей, открывали мощные предплечья с выступающими венами и старой, выцветшей татуировкой на левом: гэльская вязь, «Ar scáth a chéile a mhaireann na daoine». Люди живут в тени друг друга.       Он пил виски. «Джеймисон», двойной, без льда. Вода убивает вкус, лёд убивает душу. Сделав глоток, ставил стакан на потёртую стойку из красного дерева и машинально крутил его, глядя перед собой в чернильную темень зеркальной стены. В мутном отражении, как в грязной воде, было видно всё: бармен Шеймус, вековой друг, вытирающий стакан одной рукой и машинально проверяющий дробовик под стойкой другой — ритуал, доведённый до рефлекса; трое мужиков в углу, шепчущихся о чём-то, что пахло не просто нелегальным, а виселицей; пара в кабинке, где женщина плакала беззвучно, а мужчина сжимал её руку так, будто она была последним, что удерживало его на этом свете.       И часы.       «Омега». Старые, на потёртом кожаном ремешке, истончившемся до паутины. Циферблат, пожелтевший от времени, как старая фотография, стекло в мелких царапинах от тысяч прожитых дней. Он носил их, не снимая, с восемнадцати лет. Мать вручила их ему вместе с поцелуем и словами, которые стали комом в горле. Тогда он ещё не знал, что эти часы станут единственной вещью, которая останется с ним навсегда. Якорем в прошлое. — Ещё один? — Шеймус кивнул на пустой стакан, его голос вырвал Кирана из липкой задумчивости.       Киран качнул головой, не отрывая взгляда от часов. — Я жду. — Кого? — Шеймус прищурился, его глаза бармена, видевшие всё, блеснули. — Сам не знаю. — Тогда какого хрена ты ждёшь? — Шеймус хмыкнул, но в хмыке не было насмешки, только усталая мудрость. — Затем, — Киран поднял глаза, и в них мелькнуло что-то давно похороненное, — что если не знаешь, кого ждёшь, значит, может случиться что угодно. А я, Шеймус, за двадцать лет такой жизни уже задолбался знать всё наперёд. Я люблю сюрпризы.       Шеймус понимающе кивнул и отошёл, растворяясь в полумраке.       В этот момент дверь паба открылась.       Не хлопнула, не грохнула, не впустила привычный порыв ветра с запахом речной тины, а просто мягко отворилась, впустив внутрь фигуру, которая мгновенно прилипла к стене, будто проверяя, можно ли здесь дышать. Киран видел это в отражении, и старая, профессиональная привычка (оценивать всех, кто входит, искать угрозу, вычислять слабые места) включилась раньше, чем он успел моргнуть.       Парень. Молодой. Пугающе молодой.       Лет девятнадцать, от силы двадцать. Худой до прозрачности, с острыми, как у взъерошенного птенца, локтями, торчащими из растянутых рукавов свитера неопределённо-серого цвета, который когда-то, в прошлой жизни, мог быть дорогим. Джинсы с дырами на коленях, не модными, а настоящими, вытертыми до белых ниток. Кеды на стоптанной, кривой подошве, которые помнили не один километр дублинских мостовых и, кажется, не один подоконник, на который приходилось запрыгивать.       Волосы — отдельная вселенная. Буйная, непокорная шевелюра цвета тёмной меди с рыжими, огненными прядями, торчащая в разные стороны так, будто парень только что сунул пальцы в розетку, ему понравилось, и он решил оставить как есть. Или бежал против ураганного ветра. Или просто не причёсывался с тех пор, как покинул утробу матери. Этот хаос на голове кричал о внутреннем беспорядке куда громче любых слов.       Парень скользнул вдоль стены, двигаясь с той особенной, бесшумной грацией, которая бывает у бездомных кошек, карманников и тех, кто научился быть невидимым, чтобы выжить. Сел за столик в углу, худший столик в зале, откуда, однако, был виден каждый угол, каждый вход и чёрный ход. Достал из-под мышки потрёпанный блокнот, переплетённый кожей, потёртой до маслянистого блеска сотнями прикосновений. Положил на стол. Снова огляделся.       Киран смотрел на него в зеркало и не мог понять, что его цепляет.       Парень как парень. Один из тысяч дублинских оборванцев, которые ночуют где придётся и едят когда повезёт. Таких здесь полно. Но было в нём что-то неправильное. Что-то, что не давало перевести взгляд.       Глаза.       Когда парень поднял их и медленно, цепко обвёл зал, Киран успел заметить: светлые, серо-голубые, с расширенными зрачками человека, который видит не просто картинку, а суть. Они не скользили по поверхности: сканировали, просверливали, запоминали, оценивали. Цены на полках, количество запасных выходов, лица, руки в карманах, толщину бумажников, блеск ножей. — Карманник, — подумал Киран с профессиональным холодком. — Мелкий, но шустрый. С такими глазами либо в тюрьме, либо в художниках. Либо и там, и там.       Парень тем временем подозвал Шеймуса и что-то заказал. Когда бармен поставил перед ним высокий стакан с белой, неприлично чистой жидкостью, Киран едва не поперхнулся виски.       Молочный коктейль.       В два часа ночи. В пабе «Келт», где пьют только виски, чёрное пиво и иногда, для особой экзотики, дешёвую текилу, закусывая солью с собственного кулака. Молочный коктейль.       Рыжеволосый взял трубочку, задумчиво пожевал её, потом с хрустом сунул в стакан и придвинул к себе блокнот. Достал из кармана огрызок карандаша, лизнул грифель и начал рисовать, полностью отключившись от реальности.       Киран заставил себя отвернуться. Чужая жизнь его не касалась. Он пришёл сюда не за этим.       Снова посмотрел на часы. Чёрт, надо бы сдать их в мастерскую: ремешок совсем протёрся на сгибе. Мать будет ругаться, если порвётся. Она всегда ругалась, когда он портил хорошие вещи. — Простите.       Голос раздался откуда-то слева, и Киран, вздрогнув от неожиданности, повернул голову. Рядом стоял тот самый парень с молочным коктейлем в одной руке и блокнотом в другой. Вблизи он оказался ещё моложе: лет семнадцать-восемнадцать, хотя глаза говорили о большем, о двадцати пяти годах, прожитых в ускоренном режиме. Веснушки: густые, рыжеватые, рассыпанные по острой переносице и скулам так щедро, будто кто-то просыпал корицу на свежеиспечённую булочку. Подбородок острый, волевой, нос чуть кривоват — похоже, сломан давно и сросся неправильно, придавая лицу выражение дерзкой уязвимости. — Можно я тут посижу? — спросил парень, кивая на соседний барный стул. Голос был чуть хрипловат, с той особенной дублинской картавостью, которая режет слух приезжим, но ласкает слух местных. — Там компания подозрительная, а я сегодня без охраны и без особого желания ловить люлей.       Киран усмехнулся уголком губ: — Садись.       Парень ловко, как кошка, взгромоздился на высокий стул, поставил коктейль, раскрыл блокнот. Киран мельком глянул на страницу и замер, забыв, как дышать.       Это был он.       Его собственный профиль: чёткий, резкий, вырезанный с убийственной, почти жестокой точностью. Тяжёлая, квадратная челюсть, горбинка на носу, ямочка на подбородке, даже та глубокая морщинка у губ, которая появляется, когда он долго молчит или когда ему больно. Карандашные линии ложились уверенно, без единой правки, будто парень рисовал его годами, а не те пять минут, что просидел в углу. — Хорошо вышло, — сказал Киран. Спокойно, будто не удивился, хотя внутри что-то дрогнуло. — Я знаю, — ответил парень, не поднимая глаз. Карандаш продолжал танцевать по бумаге, добавляя тени, углубляя складки, оживляя портрет. — Я вообще много чего хорошо делаю. — Например? — Например, — парень поднял глаза и впервые посмотрел прямо на Кирана. Взгляд был лёгкий, дерзкий, с искрой, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли насторожиться. В нём не было страха, не было подобострастия, только живой, колючий интерес. — Я хорошо выбираю, с кем разговаривать в два часа ночи в пабе, где половина посетителей носит ножи, а вторая половина приводы за разбой. А ещё лучше я выбираю, о чём стоит молчать.       Киран хмыкнул. Парень ему нравился всё больше. Редкое ощущение. — А что ты выберешь сейчас? — Спросить, — парень облизал губы, и взгляд его упал на запястье Кирана. — Зачем ты носишь эти часы?       Он кивнул на «Омегу». — Они старые. Потёртые. Сдохнут скоро. Ты мог бы купить десять новых, не напрягаясь, и не париться. А носишь эти. Значит, история. Значит, память. Значит, боль. — Ты всегда такой любопытный? Или только по ночам, под молочный коктейль? — Всегда, — парень улыбнулся — быстро, как солнечный зайчик, и улыбка погасла раньше, чем Киран успел на неё ответить. — Мне просто интересно, что заставляет людей быть людьми. Не кошельками, не функциями, не ролями. Живыми. Людьми. Это редкий зверь в наши дни.       Киран посмотрел на него долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на часы, на потёртый ремешок, на пожелтевший циферблат. — Мать подарила, — сказал он коротко, и голос его сел. — На восемнадцатилетие. — И ты их носишь до сих пор.       Это был не вопрос, утверждение. — Ношу. — Почему? — Потому что, — Киран помолчал, собираясь с мыслями, с силами, — потому что она сказала: «Время, Киран, единственное, что нельзя украсть, нельзя вернуть, нельзя остановить. Но можно носить с собой маленький кусочек, чтобы помнить, кому ты его отдаёшь. И кому должен».       Парень замер. — Красиво, — сказал он тихо, и в голосе его не осталось дерзости, только тихая, завистливая грусть. — Твоя мать… она мудрая? — Она — Сильвия Кэхилл, — ответил Киран, и в голосе прозвучало что-то такое, от чего парень поднял глаза и посмотрел уже по-другому. Без игры. Без маски. Просто — посмотрел. Так, как смотрят на человека, у которого есть то, чего у тебя никогда не будет. — Повезло тебе, — сказал он еле слышно. — С матерью.       Киран хотел спросить, что это значит, откуда эта тоска в глазах, но в этот момент дверь паба снова открылась.       На этот раз грохнула, содрогнувшись в петлях.       Вошли трое. Крупные, злые, пьяные тем особенным дублинским пьянством, когда море по колено, а законы физики и уголовного кодекса временно отменяются в одностороннем порядке. Впереди шёл здоровяк с бычьей шеей и татуировками на руках, которые пытались изображать кельтские узлы, но осилили только примитивный криминальный шик.       Он оглядел зал мутным, налитым кровью взглядом и остановил его на парне с блокнотом. Губы расползлись в хищной улыбке. — О’Мара! — рявкнул он так, что Шеймус под стойкой машинально передёрнул затвор дробовика. — Рыжий черт! Я тебя два чёртовых дня по всему городу ищу! Думал, в Лиффи утопился?       Парень даже не обернулся. Только вздохнул, отпил коктейль через трубочку и сказал Кирану тихо, почти по-свойски: — А вот и моя подозрительная компания. Явились, не запылились. — Долги? — так же тихо спросил Киран, краем глаза оценивая дистанцию и вес противников. — Принципиальная разница во взглядах на движимое и недвижимое имущество. — То есть долги. — То есть долги, — кивнул парень, и в его голосе не было ни капли страха, только усталая обречённость.       Здоровяк уже подошёл. Спутники его встали по бокам, отрезая пути отхода к двери и к чёрному ходу. Рыжеволосый художник слез с барного стула и оказался перед ними — худой, лопоухий, с блокнотом под мышкой и дурацким коктейлем в руке. Картина маслом: ягнёнок перед стаей голодных псов. — Ты думал, от меня сбежишь? — прорычал здоровяк, брызгая слюной. — Я думал, ты утонешь в Лиффи, но, видишь, не судьба, — парень улыбнулся своей фирменной вспышкой-улыбкой. — Чего хотел-то? Только быстро, у меня свидание. — Деньги. Две штуки евро. Или пальцы. Сам выберу, какие. — Пальцы мне нужны для рисования. И для некоторых других, не менее приятных дел, — парень кивнул на коктейль. — Давай договоримся по-хорошему: я рисую твой портрет маслом на холсте, ты прощаешь долг, и мы расходимся красиво?       Здоровяк побагровел так, что даже татуировки, кажется, покраснели. Кулак сжался с хрустом.       Киран же медленно, очень медленно поставил стакан на стойку. Повернулся на стуле. Встал.       Он не делал резких движений, не играл мышцами под свитером, не пытался выглядеть угрожающе. Он просто оказался рядом и пространство вокруг него изменилось. Воздух стал плотнее, тишина глубже. Трое амбалов вдруг перестали быть самыми крупными и опасными в этой комнате. — Пацаны, — сказал он мягко, почти ласково, с той интонацией, с какой говорят с детьми или с очень опасными собаками. — У вас есть ровно три секунды, чтобы вспомнить, что сегодня, мать вашу, среда, а по средам я, блять, не люблю, когда мне мешают выпивать в одиночестве и думать о вечном. — Ты кто такой, сука?! — спросил здоровяк, но в голосе его уже не было прежней уверенности, только злая, загнанная в угол агрессия. — Я тот, кто сейчас снимет часы, — Киран спокойно, даже с какой-то ленивой грацией, расстегнул потёртый ремешок и положил «Омегу» на стойку рядом с недопитым стаканом виски, чтобы не разбить в драке единственную дорогую мне вещь. И если ты умный человек, а не просто кусок мяса с ногами, ты прямо сейчас развернёшься и уйдёшь, чтобы мне не пришлось марать руки о такую дешёвую шваль.       Здоровяк посмотрел на часы. Потом на Кирана. Потом на своих, ища поддержки. Потом на рыжего парня, который за спиной Кирана с видом завзятого театрала допивал молочный коктейль, наблюдая за драмой с неподдельным интересом. — Ты пожалеешь, — буркнул здоровяк, но это была уже не угроза, а попытка сохранить лицо. — Обязательно, — согласился Киран. — Но не сегодня. И не по такому поводу.       Удар пришёлся быстрее, чем можно было ожидать от такой туши. Здоровяк размахнулся от плеча, вкладывая всю злость и провалился в пустоту, потому что Кирана там уже не было. Киран ушёл в сторону на полкорпуса, поймал его руку на излёте, дёрнул на себя, и инерция двух центнеров живого веса сделала остальное: здоровяк пролетел мимо, врезался головой в барную стойку и сполз на пол, как мешок с картошкой, увлекая за собой пару стульев.       Второй и третий попытались напасть одновременно. Это была их главная и последняя ошибка. Киран работал чисто, экономно, без единого лишнего движения, как дорогой хирург или как мясник высшей категории: удар, блок, подсечка, снова удар, хруст, выдох. Трёх секунд хватило, чтобы двое лежали на полу, корчась от боли, а третий, зажав разбитый нос, смотрел на Кирана с таким выражением, будто увидел привидение из своих детских кошмаров. — Выход там, — Киран кивнул на дверь, даже не запыхавшись.       Третий, трясущимися руками, помог подняться здоровяку, и они, матерясь и сплёвывая кровь, вымелись вон, даже не оглянувшись.       В пабе повисла тяжёлая, звенящая тишина. Шеймус убрал руку с дробовика. Кто-то в углу облегчённо выдохнул. — Прости за бар, — Киран кивнул бармену, поправляя сползший рукав свитера. — Запиши всё на мой счёт. И стулья новые купи. — За твой счёт, — проворчал Шеймус, но без злобы, даже с уважением. — Ты мне лучше вывеску новую купи, когда эти козлы её с петель сорвут. — Договорились.       Киран повернулся к стойке, протянул руку, чтобы забрать часы.       Рука нащупала пустоту.       Стойка была пуста.       Часы исчезли. Растворились. Испарились.       И парня с молочным коктейлем тоже не было. Ни за стойкой, ни за столиком в углу. Только недопитый, уже остывший стакан, сиротливо стоящий на барной стойке, да блокнот в потёртой коже, забытый на стуле.       Киран замер. Медленно, очень медленно повернул голову, оглядел зал — пусто. Выходная дверь мягко покачивалась, впуская ночной холод и запах реки.       Молния ударила в мозг: пока он спасал ему шкуру, этот рыжий черт спёр часы.       Он подошёл к стулу. Взял блокнот. Раскрыл на первой странице.       На первой странице был он. Тот самый портрет, что парень рисовал, сидя рядом. Но теперь под рисунком стояла подпись. Аккуратным, чуть детским, круглым почерком: «Уважаемый дядя. Спасибо за урок добра и махача. Вернуть часы не обещаю, они мне нужнее. Берегите зубы, они у вас красивые. P.S. У вас потрясающая улыбка, когда вы злитесь. Серьёзно. Редкостная. Берегите её».       Киран смотрел на подпись долго. Очень долго. Секунды превращались в минуты.       А потом рассмеялся.       Сначала тихо, потом громче, а потом во весь голос, запрокинув голову. Так, что слёзы выступили на глазах. Так, что затряслись плечи.       Шеймус, собиравший осколки стаканов, поднял голову и уставился на него как на сумасшедшего. За двадцать лет работы в «Келте» он слышал много смеха в своём баре: пьяный, злой, истеричный, радостный, наркотический. Но такого, чтобы человек, у которого только что украли единственную ценную вещь, подарок любимой матери, ржал как конь, вытирая слёзы, такого он не слышал никогда. — Ты чего, Кира?! — осторожно спросил Шеймус, боязливо приближаясь. — Ты это… того? Головой ударился?       Киран вытер глаза, всё ещё улыбаясь той самой потрясающей улыбкой, широкой и почти мальчишеской. — Шеймус, — сказал он, задыхаясь от смеха, — Шеймус, я только что понял, что меня поимел, как последнего лоха, малолетний пацан с молочным коктейлем, веснушками и глазами в пол-лица. Он меня сделал. Красиво. Чисто. Профессионально. — И ты смеёшься? — Шеймус перекрестился. — Над тобой же теперь весь Дублин ржать будет. Кэхилл, великий Скарман, остался с носом. — А что мне делать? Плакать? — Киран посмотрел на блокнот в руках, как на бесценный манускрипт. Перелистнул страницу. Там был портрет здоровяка, с которым он только что дрался. С подписью внизу: «Местная фауна, агрессивная, но тупая. Бьёт с правой, открывается слева. Не рекомендую к одомашниванию. Дрессировке не подлежит».       Он перелистнул ещё. Портрет Шеймуса с дробовиком: «Ангел-хранитель этого заведения с пушкой под полой. Не спаивать, а то пристрелит раньше, чем успеешь опьянеть. Хороший мужик. Жаль, лысый».       И на последней странице — снова он. Сидящий за стойкой, с часами на запястье, смотрящий в пустоту перед собой, в свои мысли. И подпись, от которой у Кирана перехватило дыхание: «Ждёт. Сам не знает, кого. Думает, что судьбу. Но когда она придёт, он узнает. Потому что такие, как мы, всегда узнаём друг друга. Даже в самой кромешной темноте. Особенно в темноте».       Киран закрыл блокнот. Прижал его к груди на секунду. Посмотрел на дверь, за которой скрылся веснушчатый черт с его сердцем на запястье.       Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись другим выражением: охотничьим, азартным, опасным. — Начинается охота, — сказал он тихо, и в голосе его зазвенела сталь.       Шеймус снова перекрестился, теперь уже истово. — За упокой? За кого свечку ставить? — За упокой его нервов, — усмехнулся Киран, пряча блокнот в карман. — Потому что мои он уже разбудил. А я, Шеймус, когда просыпаюсь, становлюсь очень, мать его, настойчивым. Идучим. Не останавливаюсь, пока не найду, что ищу.       А потом он вышел в ночь.       Дублин встретил его привычным дождём — мелким, противным, ледяным, тем самым, который пробирает до костей быстрее, чем любой мороз. Киран поднял воротник, сунул руки в карманы и пошёл вдоль набережной, вглядываясь в темноту, в каждый тёмный проулок, в каждую подворотню, в каждое отражение в лужах.       Где-то там, в этом старом, прокуренном городе притворства и горькой правды, бежал рыжий черт с его прошлым на запястье. — Я тебя найду, чёртов гном, — пообещал Киран пустоте, дождю, ночи. — Ты даже не сомневайся. Дублин маленький. А я упрямый.